Глава 14 Сколько весят мечты

Ноябрь 2010

Весну сменило лето, а на смену лету пришла осень. Даты судебных заседаний для Майерса и Пикока дважды откладывали по просьбе адвоката защиты Дэвида Малле: надежная, если не сказать циничная, стратегия, основанная на уверенности, что по прошествии времени интерес публики к этому делу ослабнет[88]. Прошел уже год с момента гибели волка. Разногласия по поводу даты судебных заседаний привели к тому, что их отодвинули на еще более поздний срок[89], [90].

Несмотря на то что суд все время откладывался, а Майерс (как он потом сам признался в суде), на удивление, не заметил сильной волны негодования в свой адрес, все же местное правосудие пусть и по мелочам, но вершилось. Согласно поступавшей информации, Майерса то и дело пихали и избивали у бара за его бахвальство в связи с убийством волка. А кассир в продуктовом магазине рассказала мне, что она видела, как из торгового центра вызвали службу охраны в бар «Супер Бэа», чтобы защитить Майерса от парня, который узнал его по фотографии в газете и стал угрожать[91].

Кроме того, через несколько месяцев ко мне подошла незнакомая женщина и рассказала свою историю встречи с Майерсом. У нее спустило колесо рядом с аэропортом, и какой-то мужчина остановился, чтобы помочь ей. Устанавливая домкрат, он спросил, каково это ей принимать помощь от убийцы Ромео, и тогда она узнала его по снимку в «Эмпайер». Потрясенная, она немедленно отказалась от его помощи[92].

Были и куда более серьезные последствия его деяния: Парк Майерс потерял работу в пивоварне по причинам, о которых не сообщалось открыто. После этого Парк попрошайничал и перебивался случайными заработками, а Пэм Майерс, уволившись из ветеринарной клиники, устроилась работать кассиром в бар «Супер Бэа». Некоторые жители Джуно стали помогать им, чем могли – от продуктов до предложений работы, и Парк Майерс давил на жалость на полную катушку. Он был мастером рассказывать разные плаксивые истории: про сфабрикованные против него факты и про то, как он страдал от преследований (которых фактически не было), что ему грозило лишение имущества по суду, чего, естественно, и в помине не было. Кто-то слышал, как Парк хвалился, что они обманули банк и жили, не платя ренту за квартиру. «Он дурачил меня, – рассказывал Джон Стетсон, протянувший ему руку помощи, которую «укусил» его неблагодарный сосед. – Я узнал его истинное лицо»[93].

По прошествии пяти с лишним месяцев после ареста и спустя год после смерти Ромео настал, наконец, «судный день» для Парка Майерса[94].

Ясным утром в начале ноября около сорока зрителей и десять участников слушания набились в здание районного суда города Джуно – беспрецедентное количество народа для начавшегося в 9 утра в середине недели процесса по делу о мелком правонарушении. Гарри, Джоэль Беннетт, Вик Уолкер, Шерри и я сидели рядышком в окружении множества лиц, которых бы волк узнал. Кто-то подстраховался, вызвав пару патрульных, которые стояли сзади с пистолетами у бедра и в сдвинутых на глаза широкополых шляпах. Но собравшиеся вели себя тихо и мирно, завороженные непривычной обстановкой и серьезностью момента. Свита Майерса – Пэм, один из его сыновей и несколько неряшливых подростков, которые, наверно, считали его крутым парнем, – одиноко кучковалась в первом ряду справа. Его адвокат Дэвид Малле выступал по громкой связи из штата Вашингтон. Председательствовал во время слушания дела «Штат Аляска против Парка Майерса III» районный судья Кит Леви – по всеобщему признанию, справедливый человек, прислушивавшийся к настроениям жителей. В это утро он с трудом сохранял невозмутимость, напоминая фаталистическим выражением лица современного Понтия Пилата, и небезосновательно.

Это судебное заседание не было рядовым, обстановка была накаленной – драма разыгрывалась в реальном времени: адвокат вел ожесточенные прения с обвинением и свидетелями; судья призывал к порядку и требовал говорить по существу; осуждение или оправдание обвиняемого зависело от вердикта суда присяжных, и, наконец, кульминация – вынесение приговора. Подобный спектакль, изобилующий подробными деталями и пронизанный катарсисом, изначально не планировался.

Адвокат защиты Малле сделал все, чтобы оградить своего клиента от любых ненужных проявлений эмоций со стороны публики. Изменение заявления ответчика, планировавшееся заранее, было финальным шагом в намеренно скучном, хорошо отрепетированном процессуальном танце. Заставив его изначально заявить о своей невиновности, Малле предоставил Майерсу все возможные шансы воспользоваться любыми лазейками в законодательстве. Зная, что сможет добиться легкого успеха, адвокат заодно припрятал туза в рукаве. Новое заявление подсудимого о признании вины сэкономило бы штату неизбежные расходы и избавило бы от лишних проблем, связанных с процессом, а также продемонстрировало раскаяние обвиняемого – то, что поможет ему обрести максимальный шанс на снисхождение. Ответственность за вынесение беспристрастного и справедливого приговора сразу после того, как будет выслушано признание вины обвиняемым, ложилась на плечи единственного человека. Кит Леви, должно быть, догадывался, в какой ситуации он оказался.

Речь представителя обвинения была краткой. Изменение заявления подсудимого и специфика обвинений делали большинство деталей спорными. Окружной прокурор Гарднер вызвал только одного свидетеля – сотрудника природоохранной полиции Аарона Френзела, который неторопливо ответил на несколько вопросов и прокомментировал несколько доказательственных слайдов, включая снимки из телефона Пикока.

Тем, кто был знаком с данным делом, официальная версия событий в совокупности больше напоминала японское кабуки-шоу, чем заключительную речь судьи. Ни Гарри Робинсона, ни Майкла Лоумена не вызвали для дачи свидетельских показаний, хотя Гарри присутствовал на суде, а Лоумен вызвался лететь через всю страну за свой счет, чтобы свидетельствовать. В итоге никто публично так и не признал их ключевую роль в расследовании (прежде всего то, что именно они раскрыли преступление, а потом предоставили всю необходимую информацию, чтобы процесс состоялся).

Прокурор Гарднер завершил свою речь просьбой вынести приговор в виде существенного штрафа и тюремного заключения – возможно, искренне, но все равно это выглядело как часть процессуального танца. Если речь со стороны обвинения была краткой, то выступление защиты, можно сказать, вообще отсутствовало. Адвокат Малле просто хотел, чтобы слушание завершилось – чем быстрее, тем лучше. Не встретив возражений со стороны обвинения, он повторил ложь Майера о том, что волк весил тридцать пять килограммов и был серого цвета, настаивал, что за его клиентом не числилось никаких правонарушений, и завершил свою речь, выразив убежденность, что подобные мелкие проступки не тянут на тюремный срок.

Итак, судья Леви должен был вынести вердикт по делу, которое, по сути, сводилось к следующему: связанные друг с другом правонарушения в отношении дикой природы, совершенные раскаявшимся преступником с чисто аляскинским «послужным списком». Наблюдавшие за процессом люди, которые не разбирались в тонкостях судебной практики, – каких, бесспорно, было большинство в зале суда, – полагали, что судья обладал властью вынести Парку Майерсу максимальный приговор по каждому конкретному пункту обвинения или, по крайней мере, посадить его за решетку на какой-то срок, как просил районный прокурор. Но окружной судья Кит Леви, являясь вершителем правосудия штата Аляска, был скован узкими судебными положениями для определения меры наказания.

Несмотря на громкие фразы о великой ценности дикой природы Аляски, законы штата и судебная практика говорят совсем о другом.

Протоколы судебных заседаний показывают, что лицу, впервые совершившему правонарушение в отношении дикой природы в штате Аляска, не грозит тюремный срок, а крупные штрафы за все возможные нарушения закона назначаются крайне редко. Если бы судья Леви вышел за эти рамки, то в ответ на его решение была бы подана апелляция или назначен пересмотр дела. Таким образом, получалось, что у судьи, выносящего приговор от нашего лица, не оставалось другого выбора, как отпустить Парка Майерса, максимум отвесив ему оплеуху.

Все это он доходчиво объяснил в преамбуле к приговору. И хотя некоторые из нас догадывались, как все пойдет, мы все сидели в немой тишине, пока судья Леви, временами запинаясь и почти не поднимая глаз, монотонно перечислял различные статьи, назначая сроки и суммы. Итог был таким: убийца Ромео получил условно 330 дней тюремного заключения, а вместо штрафа в 12 500 долларов он обязан был выплатить только 5 000 долларов. Учитывая выплату компенсации за одного медведя и за волка, плюс прочие штрафы, Майерс в итоге должен был заплатить 6 250 долларов. Кроме того, он был обязан отработать сто часов, занимаясь общественно полезным трудом, и сдать три единицы огнестрельного оружия (одно из которых фактически принадлежало Пикоку – это карабин калибра.460). Он также лишался права охотиться на территории Аляски в течение двух лет (при условии, что законодательные ограничения что-либо значат для него). В случае если Майерс совершал нарушения в течение двух лет условного срока, эти штрафы и наказания могли быть назначены повторно – в любом случае слабое утешение, особенно если брать во внимание, как мало Парк Майерс в итоге заплатит[95].

Помимо приговора и неискренних слов извинения Майерса, который напоследок добавил, что надо «продолжать жить дальше», нас ждало еще одно разочарование. Видимо, чтобы хоть как-то восполнить пробел в законодательстве и оправдать свои ограниченные законом действия, Леви решил выступить с осуждающим публичным заявлением от имени жителей Джуно, но выглядело это жалко. Вот слова Леви из стенограммы судебного заседания: «Я думаю, что главная, еще одна главная цель здесь – наше общее коллективное осуждение данного проступка. Думаю, что это так. Я уверен, что вы знали, что делаете. Вы действительно продемонстрировали полное неуважение к закону. И я думаю, что это нечестно по отношению к другим. Уверен, что вы понимаете, как это негативно сказалось на наших усилиях по сохранению природы».

Сидевшие в зале суда люди переглядывались – кто-то с недоумением, а кто-то с мрачным выражением лица. В тот момент мы понимали всю степень нашей изоляции и неучастия в происходящем. Волк принадлежал штату. Но вот парадокс: мы, его законопослушные граждане, были пустым местом – наблюдателями, не обладавшими ни голосом, ни правом участвовать в данном процессе. Не было предусмотрено такого положения, чтобы хотя бы один член нашего сообщества мог взять слово и обратиться к убийце Ромео, как это сделали бы почти все присутствовавшие в зале суда.

Когда Майерс шел к выходу, проходя у двери так близко от меня, что я вынужден был отклониться в сторону, в зале висела неловкая тишина. Несомненно, буква закона в деле «Штат Аляска против Парка Майерса III» была соблюдена, но как насчет справедливости? Даже ребенок и тот бы понял, что ее нет и никогда не будет. С таким же успехом можно было доверить какой-то неповоротливой машине спасти цветок: вернуть все опавшие лепестки и вдохнуть жизнь в поникший стебель.

Но это поражение, впрочем, было и нашим собственным. По дороге домой Шерри сидела и смотрела прямо перед собой, без слез, но ее подбородок дрожал: «Что с нами не так? – бормотала она. – Что, черт возьми, со всеми нами происходит, если мы сидим там и не можем ничего сказать? Мы должны были все вскочить и закричать: «Ты ублюдок! Ты убийца и подонок!» Все мы вместе. Это был наш шанс! Мой единственный шанс сказать или сделать то, что было значимо для меня, а я просто молча сидела там. Мы все просто сидели».

Что бы суд сделал, видя такой демарш? Арестовал нас всех, обвинил каждого в оскорбительном поведении, оштрафовал, бросил в тюрьму? Любое наказание стоило этого – того момента, который запомнился бы нам навсегда, истории, которая бы напоминала нам о том, кто мы есть на самом деле. Вместо этого мы были обречены слушать эхо собственного молчания.

Окружной прокурор Гарднер позволил себе все же один красивый жест в адрес тех, кто знал волка. После того как судья Леви закончил зачитывать приговор, обвинение представило последнюю улику – ту, которая не имела прямого отношения к делу, но в то же время была для нас всем. Когда агент Френзел извлек содержимое большого черного пластикового пакета и раскинул на подставке, в зале раздался дружный возглас изумления. Мы увидели характерные, которые ни с чем не спутаешь, узоры проседи в районе челюсти, маленькие шрамы и отметины тут и там, участки серого цвета за передними лапами. Перед нами висела лишенная жизни оболочка волка, которого мы звали Ромео.

С ударом молотка дубленую шкуру унесли в холл здания, там в нескольких метрах от нее встал полицейский, охраняя улику. Мы собрались там, тихо переговариваясь и подходя по очереди, чтобы постоять рядом, провести рукой по его спине, заглянуть в невидящие глаза и прошептать последнее «прощай».

И хотя мы знали, что волка уже нет, только теперь мы ощутили всю боль слова «навсегда».

Судебное решение в отношении Джеффа Пикока принесло еще меньше удовлетворения. Несмотря на то что судья Леви изначально настаивал на том, что Пикок должен вернуться в Джуно, чтобы предстать перед судом лично, в итоге тот общался по громкой связи из Пенсильвании из-за проблем со здоровьем, которые, по нашему мнению, были преувеличены и как-то удачно совпали по времени с судебным заседанием. Изменение заявления обвиняемого, также обтяпанное Дэвидом Малле, подбросили в список дел, назначенных к слушанию в начале января 2011 года, причем сделав это настолько бесшумно, что большинство жителей Джуно даже не подозревали об этом, пока не прочитали сообщение в газете на следующий день. Осужденный на полтора года тюремного заключения с выплатой штрафа 13 000 долларов, Пикок в итоге был обязан выплатить штраф на общую сумму 2 600 долларов и возместить убытки. Плюс три года условного срока, лишение прав на охоту и рыбалку на Аляске на тот же период и выслушивание одного из мягких упреков судьи Леви[96].

Это был максимум возможного в рамках полномочий штата. Мы не дождались справедливости ни в отношении убитого волка и медведей, ни в отношении нас. Они вершили правосудие только в свой адрес и по своим правилам. Система позаботилась о себе, а нам оставалось сделать то же самое.

* * *

Конечно, мы горевали. И тогда, и сейчас. Боль захлестывала, когда мы гуляли по тем тропинкам, по которым ходили годами, украдкой пытаясь разглядеть в промелькнувшей тени знакомый силуэт, прислушиваясь, чтобы различить в шуме ветра далекий вой. Мы оплакивали его, потому что знали, что он потерян навсегда, ведь любое чудо когда-то кончается, а еще больше грустили из-за того, что каждый из нас, возможно, мог бы что-то сделать или не сделать. Может быть, какой-то маленький шанс, который был у каждого из нас, остался нереализованным: взял трубку звонящего телефона, вместо того чтобы выйти за дверь; отправляясь гулять в конкретный день, выбрал не ту тропу; да просто не вовремя остановился выпить кофе. Кто знает, что за действие и чье могло привести в движение миллион взаимосвязанных последствий, благодаря которым волк в итоге продолжал бы бегать по озеру целый и невредимый?

Что касается меня, то если спасение этого единственного волка давало хоть малейшую надежду на искупление, я явно потерпел фиаско. Гарри Робинсону, возможно, в большей степени, чем кому-либо из нас, являются призраки всего того, что он мог бы сделать. Его признание собственной вины звучит просто и безусловно: «Я подвел своего друга, – говорит он тихо. – Меня не было там, когда он нуждался в моей помощи»[97]. Наивная мысль, если верить, что любое самое маленькое действие каждого из нас могло спасти волка. Смерть Ромео, как и его шекспировского тезки, была обусловлена его природой и вызвана силами, неведомыми ни ему, ни нам. В конечном счете Гарри и все, кто любил Ромео, оказались одураченными фортуной.

Мы вынуждены были терпеть молчаливые покачивания головой, поучения и прямые насмешки тех, кто никогда его не знал, не понимал и никогда не сможет понять. «Просто волк, – говорили они, как будто он был ржавым грузовиком или кучей гнилой древесины. – Не зацикливайтесь, живите дальше». В одном язвительном комментарии, опубликованном в газете «Эмпайер», его автор отмечал: «…то, что Ромео в конце своей жизни стал дубленой шкурой, является «идеальным» примером утилизации природных ресурсов». Официальная версия событий – история, которую мы узнавали частями от властей, – ставилась нам в упрек. Мол, эти люди своей любовью довели волка до гибели, приманивали его, действуя бездумно и эгоистично, получив в итоге то, что и должны были. Я знаю некоторых официальных лиц из четырех разных организаций – двух учреждений штата и двух федеральных, – которые искренне верят в официальную версию событий, считают ее правдой. Я встречаю их в очередях в банке и магазине стройматериалов. Я могу поздороваться с кем-то из них или поболтать, а кого-то просто игнорировать. То, что они знают об этой истории, подтверждает очевидные для них вещи.

На первый взгляд сага о Ромео может и вправду показаться историей-предостережением о том, как процесс приручения дикого животного закончился бедой.

Волки и люди просто не могут жить вместе, и эта аксиома подтвердилась в очередной раз. Однако эти факты не согласуются с нашим повествованием.

Черного волка никто не приручал, он пришел к нам таким: вовлекал в игру наших собак и утаскивал игрушки с самых первых дней, как появился среди нас. И он не был похож на прикормленного животного, у него не было ни одного из соответствующих негативных признаков. И его ничто не могло заставить уйти; когда мы пытались прогнать его, он возвращался. Если бы нам это удалось, то он бы оказался в еще более рискованном положении. Будучи мыслящим, разумным существом, он сам выбрал место, где ему жить и общаться с нашими собаками и с нами не только на своих условиях, но также адаптируясь и принимая наши правила.

Возможно, Майерс с Пикоком и получили удовольствие от того, что убили «знаменитого» волка, но они бы точно так же застрелили и любое другое животное, как уничтожали безымянных маленьких медведей, в которых большая часть охотников просто постеснялась бы стрелять. Известность волка служила ему защитой на протяжении удивительно долгого времени. Кроме того, согласно имевшимся у суда показаниям, Ромео был убит, будучи в компании других волков в дикой местности, а не у кого-то во дворе, и это не было связано с приручением. Эти обвинения противоречат сами себе: нельзя утверждать и то и другое одновременно. Но вне зависимости от того, где и как он погиб, один существенный факт остается очевидным: черного волка убила не любовь людей, а ее безжалостный, злостный антипод.

Насколько безопасно было Ромео среди нас? Не очень – будет самым коротким и очевидным ответом. И мое мнение было неизменным на протяжении всего периода времени. Оглядываясь назад, важно отметить, что возраст волка незадолго до его гибели почти в три раза превышал возраст среднестатистического дикого волка, обитающего в Национальном парке «Денали», – поразительно короткий период в три года – в том месте, где представители дикой природы могут бродить по большим участкам территорий, защищенных от человека. Долгие годы – а не недели или месяцы – город Джуно и черный волк демонстрировали беспрецедентный стандарт отношений на основе гармоничного сосуществования и взаимной безопасности двух видов, которые всегда конфликтовали между собой, как и любые другие на этой планете. Он прожил все эти годы не в результате действий нескольких людей, а вследствие терпимого отношения многих и сдержанности представителей федеральных и районных учреждений, не говоря уже о поведении самого волка. Если бы не извращенные действия двух чужаков, он мог бы жить и дальше, ожидая, как обычно, возле утеса Биг-Рок появления членов своей собачьей стаи.

Оглядываясь назад, я вижу его черную фигуру, свернувшуюся на снегу, в те весенние дни несколько лет назад, когда я смотрел на него, будто в последний раз. Лежа в ночной тиши рядом со спящей Шерри и собаками, я ощущаю, как воспоминания теснят мою грудь. Я беззвучно плачу, чтобы никого не разбудить, но плачу не по себе и не по черному волку, а по всем нам, таким одиноким и брошенным на произвол судьбы в этом разобщенном и все более пустом мире. На что мы можем надеяться, как избежать печальной участи?

Но ведь есть и другая сторона этой истории, слабый проблеск света, который то гаснет, то вновь зажигается, как первые лучи рассвета на темном небосклоне. Ничто не сможет отнять у нас ощущение волшебства, подаренное нам Ромео, который и сам был чудом, и все годы, проведенные в его компании.

Любовь, а не ненависть – то бремя, которое мы несем. Но от осознания этого оно не делается легче.

Находясь среди нас, черный волк дарил сказку тысячам людей, своим присутствием преображая пейзаж, а многие смогли взглянуть на окружающий мир и представителей его вида свежим взглядом. Сам того не осознавая, просто являясь тем, кем он был, он объединял людей: друзей и семьи, а также тех, кто мог никогда не встретиться, если бы не его присутствие. На протяжении многих лет я видел сотни, даже тысячи жителей Джуно – два человека тут, пятеро там, одну группу за другой, – собиравшихся на широком гулком полотне озера. Они стояли, опершись на лыжные палки, и болтали, глядя, как волк играет с собаками, бежит по льду, пересекая озеро, или лежит на одном из своих мест на берегу. И много раз я сам участвовал в этих беседах, которые, всегда начинаясь вокруг волка, затем уходили в другое русло, затрагивая миллион тем – и шутливых, и серьезных: от обсуждения местной политики и того, кто на ком женился, до выяснения таких деталей, как места наилучшего клева королевского лосося.

Благодаря Ромео я встретился со многими людьми, кого-то узнал поближе: жителей Джуно, людей из разных слоев общества, знакомство и дружба с которыми продолжались и после его гибели. Черный волк служил неотъемлемым фоном нашей жизни, делал нас всех ближе друг другу. Даже те из нас, кто не соглашался с остальными по поводу того, что следует делать, а что – нет, в том числе и в отношении волка, имели возможность высказать все лично. Мы стали ощущать себя иначе, более ответственно – каждый в отдельности и все вместе, понимая, что для нас важно и ценно. Вот так и получилось, что Ромео стал частью истории Джуно, а значит, и частью всех нас.

* * *

Через две недели после суда – боль от воспоминаний о нем обжигала не меньше, чем мороз – мы стояли холодным солнечным тихим днем конца ноября и смотрели вдаль поверх замерзшей глади озера Менденхолл. Сразу за ним вздымались горы, обнимая ледник и всех нас своими руками. Больше сотни людей собрались возле утеса Биг-Рок, вспоминая и оплакивая, еще больше людей делало это мысленно. Спустя много месяцев ко мне подходили друзья и незнакомые люди, извиняясь за то, что вынуждены были уехать из-за заранее запланированных дел в выходные накануне Дня благодарения.

Несмотря на то что это была, вероятно, первая мемориальная служба в память о волке на Аляске и, наверно, за всю историю человечества, все выглядело очень естественно – фактически так, как требовали обстоятельства. В толпе, конечно же, стояли собаки. Среди собравшихся были строительные рабочие, адвокаты, таксисты, люди молодые и пожилые, охотники, звероловы и веганы. Мы стояли все вместе, пронизываемые острыми порывами ветра и прозрачным потоком времени – каждый момент жизни волка среди нас был камнем в этой чистой реке. Я помню, как стоял там и говорил какие-то слова, после Джоэля и Гарри. Я могу точно описать те свои эмоции, но не сказанные фразы. И я помню, как держал тяжелую бронзовую табличку, которую Джоэль заказал скульптору Скипу Уоллену, чтобы затем установить ее на большой валун на дальнем конце озера, на тропе, чтобы ее могли видеть десятки тысяч посетителей, приезжающих сюда каждый год и, возможно, – кто знает – пробежавший мимо волк.

На мемориальной табличке изображен Ромео, лежащий на утесе Биг-Рок, а ниже – простая надпись, как напоминание, которую вы прочтете сами. Когда его записанный на пленку вой вознесся к небесам, собаки подхватили его, вплетая свои голоса. В человеческом исполнении эта песнь звучала бы не так идеально[98], [99].

Пройдут годы, и мы будем рассказывать эту историю: давным-давно жил-был волк по имени Ромео… Мы вновь увидим, как он пересекает озеро и растворяется в сумерках.

Мы помним…

РОМЕО

2003–2009

Дух дружелюбного черного волка Джуно продолжает жить в этом диком месте