ЛИЛЬКА И КОРОЛЬ ГУСТАВ

ЛИЛЬКА И КОРОЛЬ ГУСТАВ

— Короля сбили.

— Какого?

— Густава второго, что ли…

Лильку, большеротую, как птенец, девчонку с соломенно-желтыми волосами чуть ли не до пояса, перевели из официанток в радистки. Корней Иванович долго берег это место для жены Рудимова, но от Тамары пришло письмо, в котором она сообщала, что с завода ее не отпустили и перевели в цех. Какая у нее специальность, не написала, но намекнула, что «нужная, большая и ответственная». Степан расстроился, написал длинное-предлинное письмо, правда без сетований, но с такими многозначительными намеками, что нетрудно было понять, как он ждал жену и как ему не хочется верить в то, что она не приедет.

Поскольку Лилька из гражданского человека превратилась в военного, Сухорябов приказал ей отрезать длинные волосы — единственную Лилькину гордость и предмет восторгов молодых пилотов. Называли те волосы по-есенински — «стеклянным дымом», лишь один Даждиев, казалось, не замечал ни Лилькиных волос, ни самой Лильки. Зато она везде и всегда замечала «своего грека». Она так и называла: «Мой грек». Коста вначале сердился, протестовал: «Какой я грэк, какой я твой?»

— Грек, и мой! — смеялась во весь свой большой рот Лилька и тормошила черную, как ночь, шевелюру Косты. Наконец он махнул на это рукой и перешел в обычное свое состояние — молчание.

О чем думал этот неразговорчивый человек, когда просиживал один темными осенними вечерами на трухлявом бревне возле землянки, никто, не знал. Даже Лильку, которая нередко без всякой дипломатии присаживалась рядом и притрагивалась щекой к его плечу, он не допускал ни к своим мыслям, ни к чувствам. Говорил ей тихо и покровительственно, как младшей сестренке:

— Шла бы ты ночэвать. Ужэ скоро двэнадцать.

Лилька не уходила, и они сидели молча до тех пор, пока их не замечал Корней Иванович и не отчитывал Лильку:

— Зародова, вы опять нарушаете распорядок. Сами не спите и человеку не даете… Марш в землянку.

— Корней Иванович, еще минутку, — дурачилась Лилька. — Грек меня поцелует, и уйду.

Грек поднимался и уходил, а Лилька еще долго стояла в темноте и сквозь слезы глядела, как где-то там, за Сивашами, падали и сгорали звезды.

Однажды в такой вечер к сидевшему на бревне Даждиеву подошел Рудимов. Степан не помнит, кто заговорил первый. Кажется, Коста. Он сказал что-то о письмах из дому и вдруг приподнялся, тронул Рудимова за локоть:

— Стэпан… Можно тэбя так назвать?..

— Я же тебя зову, — почти обиделся Рудимов.

— Стэпан, я тебе как-то говорил, что у меня было три брата… Всэ сгорели в танке. Ты понымаешь, что будэт со стариками, если и я нэ вернусь…

Рудимов встал, подступил к Даждиеву:

— Ты что, Коста? Откуда такие мысли?..

— Да нэт, Стэпан… Понымаешь… нэ подумай, что я дрейфлю, — с трудом пробивался Даждиев к своей мысли. — У мэня к тебе просьба. Понымаешь, как к другу. Нэт у мэня здэсь человека ближе тебя. Понымаешь?..

— Понимаю. Говори.

— Давай договоримся, если я нэ вернусь, — голос Косты сорвался и еле слышно проскрипел, — нэ посылай бумагу старикам. Съезди сам. Понымаешь… Мать нэ перэживет этого. А скажешь, нэ так страшно. Дай слово, что сдэлаешь это…

— Сделаю, Коста, обязательно, — пообещал Степан и тут же спохватился, — только выбрось из головы все эти мысли. Ничего с тобой не случится…

После, того вечернего разговора Рудимов и Даждиев, кажется, боялись оставаться наедине. Лишь через неделю все вошло в колею. Коста повеселел, даже к Лильке стал терпимее относиться. Во всяком случае, не прогонял вечером с бревна и сидел с ней тихо, мирно, до поздней звезды. Лилька перестала называть его греком, но по-прежнему говорила о нем «мой», против чего Коста перестал, а точнее, устал протестовать. И когда Корней Иванович, заставая их вместе, прогонял Лильку, а она опять говорила о поцелуях, Коста миролюбиво просил Сухорябова:

— Пусть посыдыт.

Потом Рудимов увидел фотографию Зародовой в кабине самолета Даждиева.

С тех пор как у Рудимова появилась улетевшая от комдива Гарнаева стая турмашей, Лилька стала как бы приписанной к первой эскадрилье. Она кормила ненасытное птичье семейство, любовалась красным голубем, и Рудимов считал вполне естественным Лилькино тяготение к его эскадрилье. Но однажды при налете «юнкерсов» на аэродром турманы разлетелись. Они минут пятнадцать метались над степью, а потом, собравшись в стаю, потянулись в сторону задымленного Севастополя.

Не улетел только красный. Сел Егор на шесте радиоантенны и, казалось, раздумывал, как ему быть дальше. Тут на шесте его и атаковал ястреб. Два комка, серый и красный, будто сцепленные невидимой леской, кувыркались, взмывали, падали, почти не отделяясь друг от друга. Наконец красный комок оторвался и дыбом пошел вверх. Серый не думал оставлять жертву. В воздухе уже закружились красные перья Егора. Но он упрямо лез вверх, словно понимая, что только там, на высоте, его спасение.

Ястреб, видать, выдохся, выше идти уже не мог и начал плавными кругами снижаться. Лилька, Рудимов и Коста, следившие за поединком, видели, как Егор еще несколько мгновений ввинчивался в небо, превратившись в едва видимую кровяную каплю, а потом внезапно ринулся вниз. Ястреб метнулся было вдогонку, но опоздал: красный уже летел над капонирами и вскоре сел на штабную землянку. Рудимов подошел, взял Егора, засунул за пазуху и пошел в землянку, чувствуя, как под курткой бьется второе, голубиное сердце.

В ту же ночь Егор сдох: не перенес высоты.

Рано утром позвонил комдив Гарнаев. Приказал выслать эскадрилью на прикрытие морской пехоты под Туапсе. Павел Павлович сразу сказал, что полетит Рудимов. Гарнаев попросил комэска к телефону и напомнил, что не исключена возможность появления под Туапсе новых немецких самолетов — «густавов». Их надо тащить на высоту, там они беспомощны. Рудимов сказал, что летчики уже знают эту машину, но в бою пока не встречались. Комдив вдруг вспомнил:

— Да, Рудимов, забыл сказать, вернулись мои турманы. Но одни, без красного.

— А Егора нет, товарищ генерал. На высоте запалился. Ястреб загнал.

— Плохо, — сказал Гарнаев. Помолчал, еще раз напомнил: — Сами-то как следует держитесь высоты.

Вылететь должны были четверкой — Рудимов, Шеремет, Малыш и Даждиев. Комэск с двумя ведомыми взлетели почти одновременно и пошли к Туапсе. Даждиев задержался. Никак не запускался двигатель: молодой механик неправильно подключил электропитание. Взлетел с опозданием и, догоняя эскадрилью, по привычке направился не к Туапсе, а к линии фронта, которая проходила по мысу Хако, Новороссийску до цементных заводов и далее на север. С командного пункта несколько раз передали:

— Идите на Зарю!

Это означало — к месту боя своей группы, начавшей штурмовать пехоту у Туапсе. Но Коста не слышал команд: как назло, отказала и рация. Направить его к своей эскадрилье не удалось. Подлетая к мысу Хако, он издалека заметил эскадрилью, истребителей и направился к ним. Это оказались «густавы» — модернизированные «мессершмитты».

Уклоняться от боя было поздно. «Густавы» уже увидели одинокий самолет и начали строить свой маневр, как говорится, на полное воздушное окружение.

Их было двенадцать. Он — один. Снаряды рвали его на куски. А он, как заколдованный, не падал, сам бросался в атаку. Ведущий «густав» решается идти в лобовую. «Як» рубит очередью ему плоскость, и тот падает в Цемесскую бухту. Все «густавы» бросились прикрывать сбитый самолет. Даждиев воспользовался этим, оторвался, пришел на свой аэродром.

Самолет, на котором не было живого места, отправили на «хирургическую операцию» в мастерские, а Даждиев, хотя и не был ранен, после схлынувшего напряжения лег навзничь на траву и лежал недвижно, уставившись в остекленевшее небо. Очнулся, когда рядом прогрохотали взрывы.

Через четверть часа после посадки Даждиева наши аэродромы были заблокированы противником с воздуха, а морской экваторий от Новороссийска до Геленджика тщательно просматривался двумя немецкими морскими самолетами, прикрытыми сильным нарядом истребителей. Оказалось, Коста сбил фашистского командующего крымскими ВВС. Это шли его поиски.

Рудимов поздравил Даждиева:

— Командующие не часто попадаются в прицеле.

Но первой о такой победе Косты узнала Лилька. Она перехватила немецкую радиограмму, в которой говорилось о «густавах». Тут же сообщила комполка:

— Даждиев сшиб короля. Какого-то Густава Второго…

Павел Павлович не смеялся, а выговорил радистке:

— Пора бы, Зародова, научиться отличать королей от самолетов.

Володя Зюзин авторитетно пояснил Лильке, что такое «густав» и кто был такой Густав Второй.