Жизнь продолжается

Жизнь продолжается

Дядя Боря в своем кабинете перебирал бумаги и привычно мурлыкал песню. Позвонил начальник милиции:

— Здравствуй, Бойко говорит.

— Слышу, — невозмутимо ответил участковый.

— Поздравляю. Крупную птицу ты зацепил. Сегодня заключение экспертизы получено. Пуля была выпущена из пистолета Онищенко. Ну, а пистолет Чижова оказался непригодным: спусковой механизм проржавел… Митька освобожден из-под стражи. Взяли у него подписку о невыезде. Не исключено, что дело в отношении Чижова будет прекращено. Смотри за ним, шалопаем.

Начальник замолчал. Дядя Боря догадывался, что продолжать разговор, признаваться в своей неправоте майору страшно не хочется, но помалкивал.

— Представление пишу, — наконец, прервал слишком затянувшуюся паузу Бойко, — прошу наградить тебя… кстати, ты не сердишься?

— Чего сердиться? Мое дело уже такое — пенсионное. Думаю вот рапорт писать. Буду окуней ловить. Петь — самодеятельностью заниматься.

— Ты эту философию брось! — загремела трубка. — И думать не смей. Не отпущу… сил у тебя еще много и дело знаешь. А просчеты у всех бывают, и у меня в том числе. До свидания.

— Ну-ну, посмотрим, — пробасил, вставая, дядя Боря.

На улице он увидел важно вышагивающих под руку Егора Егоровича с Ананьевной. Старуха была одета в праздничное зеленое платье с большими карманами, в руках держала сверток. Старик выглядел молодцом в отутюженной гимнастерке. На груди ярко блестел в солнечных лучах начищенный кирпичом Георгий. Егор Егорович степенно пожал большую руку участкового и, подняв жиденькую бороденку кверху, объяснил:

— В больницу направляемся, Васю проведать.

— Настрадался он, сердечный, — вставила слово Ананьевна.

Все трое в белых халатах чинно проследовали в палату. Школьников сидел на кровати и зубрил английский.

— Друзья! — закричал он приветливо, отбрасывая книгу. — Егор Егорович! Ананьевна! Гостям почет и хозяину честь.

Старуха шмыгнула мягким носом, положила на тумбочку сверток:

— Горяченькие пирожки, Васенька. С зеленым луком, яичком, какие ты любишь. Ешь на здоровье, поправляйся.

— Спасибо, спасибо, Ананьевна, — растроганно говорил Школьников.

— Нишкни, — дернул седой бровью в сторону жены Егор Егорович, и, обращаясь к Василию Ивановичу, заговорил: — Ты молодец, Василь Иванович, выдюжил. Я вот тоже помню… в гражданскую петрушку такую. Бросились мы в атаку на беляков. Конь у меня горячий, ретивый. С места в аллюр. Я, как всегда, впереди всех лечу. Насупротив беляк, тоже на ладном коне. Сплоховал я, и рубанул он мне правую руку. На одной коже осталась. Я не растерялся. Шашку в левую перебросил, коня коленями сжал. На что он упрямый, а тут будто почувствовал и сразу повернул. Ходом за беляком. В момент догнал. И я беляка левой рукой сшиб.

— Чего-чего? — переспросила Ананьевна, все время державшая сухонькую ручку у сморщенного уха.

Егор Егорович не удостоил ее ответом и закончил свой рассказ:

— Срослась моя правая. Добре срослась.

Ананьевна вытащила из кармана во много раз сложенную бумагу, развернула и подала Школьникову. Все увидели на листе странного зайца с зелеными ушами. Василий Иванович, сдерживая улыбку, чересчур усердно рассматривал рисунок.

— Два вечера старалась, — горделиво кивнул в сторону жены Егор Егорович.

Долго и весело разговаривали друзья. Потом Школьников, сразу став серьезным, спросил у дяди Бори:

— Почему же ты все-таки решил, что стрелял не Чижов? Как догадался?

Участковый хлопнул тяжелой ладонью себя по колену:

— Когда еще с этой гильзой история получилась, я целую ночь не спал. Все прикидывал, кто, в какое время мог спрятать. Сережка твоей Сони навела на мысль: гильзу спрятал Онищенко. А раз он, то, если еще жив, придет за золотом. Придет, не утерпит. Вопрос возникал: в какое время? Помнишь, я тебе звонил по телефону и просил помалкивать о находке? Я уже тогда поджидал зверя. Но не думал, что он придет так скоро. Чижов здесь карты напутал. С золотом этим скрылся. Конечно, я не особенно верил, что он решится на такое… на такую подлость. Причин у него не было, да и слишком трусливый он человечишко. Потом, когда выяснилось, что у него имелось оружие, честно признаться, я сам заколебался. На первом допросе он юлил, крутил. Когда я его в район повез, много мы дорогой говорили. Опять сомнение. После этого я решил устроить засаду. И как видишь — получилось.

— Да, теперь все ясно, — задумчиво проговорил Василий Иванович. — Теперь слово за судом.

Дверь осторожно открылась. Появилась счастливая, помолодевшая Соня.

— Дядя Боря, — начала она строго, — в коридоре стекла дрожат, так вы басите. И наверняка расстраиваете моего Школьникова страшными разговорами.

— Нет, нет, Сонюшка, — вмешался Егор Егорович. — Мы говорим об окунях. Вот зайца Ананьевны рассматриваем.

— Платье-то у тебя какое доброе, Соня. К личику, к личику, — сказала Ананьевна, не понявшая, о чем идет речь.

Соня нащупала плечо участкового, наклонилась и зашептала ему на ухо.

— При живом-то муже секретничать, — покачал головой Василий Иванович.

— Я думаю, пусть Вася сам решит, — загремел дядя Боря, — звать его или нет.

— Чижов к тебе пожаловал, — объяснила Соня мужу, — говорит, как к партийному секретарю. Поговорить хочет. Я ему объяснила, что еще нельзя к тебе.

— Соня, — обиделся Василий Иванович и попросил дядю Борю. — Выгляни, пожалуйста, в коридор. Если он там, позови.

Чистенький Митька в ярко-красной рубахе появился на пороге. Он не поднимал низко опущенной головы.

— Сын у нас родился, — прошептал он вместо приветствия, и затих у порога.

— Поздравляю, Дмитрий, — сказал Школьников просто. — Давай сюда, поближе, проходи. Потолкуем, как жить дальше…