Глава 25. НОВАЯ ОППОЗИЦИЯ ЗИНОВЬЕВА

Глава 25. НОВАЯ ОППОЗИЦИЯ ЗИНОВЬЕВА

После решения X съезда о запрещении оппозиционных фракций никто не осмеливался вести борьбу с партаппаратом путем организаций каких-либо групп единомышленников. Поэтому ни одна оппозиция, начиная с оппозиции Троцкого 1923 т., не создавалась сама — ее каждый раз искусственно создавал Сталин путем объявления деловых предложений партийных деятелей «антипартийным уклоном», коллективных заявлений — составлением «антипартийных фракций». Потом по логике вещей разыгрывалась борьба. «Новый курс» Троцкого был адресован членам партии, «заявление 46» — членам Политбюро. «Тройка», по инициативе Сталина, соединила их и объявила «левой оппозицией» на фракционных началах. Точно так же Сталин создает, как это мы увидим, «новую оппозицию» Зиновьева и «правую оппозицию» Бухарина. Даже названия всем оппозициям дает сам Сталин.

Современники рисуют Григория Евсеевича Зиновьева человеком крайне неуравновешенным, эмоциональным, заносчивым, паникером во время опасности, энтузиастом во время триумфа, а у власти — жестоким до бездушности. Пальма первенства по красному террору в первые годы после революции принадлежит не Ленину, не Сталину, а ему. То, что Дзержинский и его Чека делали во всероссийском масштабе, Зиновьев, опираясь на чекиста Урицкого, вершил в Петрограде, за что Урицкий должен был поплатиться жизнью летом 1918 г. То, что Ленин вместе с ЦК решал для всей партии, Зиновьев единолично решал для партийной организации Петрограда и северо-западных провинций. Временами он даже решал и за всю партию, подавая «инициативу» из первой столицы революции, как это мы видели во время профсоюзной дискуссии в 1920 г. Ведь и группу «Десяти» в этой дискуссии возглавлял номинально он, а не Ленин, что же касается Сталина, то он в группе «Десяти» числился как бы помощником Зиновьева по Москве.

Ленин не только простил ему его антиленинское поведение во время переворота и его постоянные колебания после победы в сторону создания правительства из всех советских партий (большевиков, эсеров, меньшевиков), но еще назначил его председателем Петроградского совета вместо Троцкого, а после создания Коминтерна (1919) — председателем его Исполкома. Для удобства Зиновьева Ленин даже согласился создать параллельную резиденцию Исполкома Коминтерна в Петрограде. Как политический стратег, Ленин умел использовать не только силы, но и слабости своих учеников. Он знал, что такими людьми, как Зиновьев и Сталин, движет бездонное честолюбие, помноженное на столь же бездонную жажду личной власти. Поэтому Ленин делился с ними властью, чтобы, во-первых, постоянно противопоставлять их Троцкому (которого по ошибке считал потенциальным соперником), что ему удалось, во-вторых, сделать их таким путем более подручными, что ему явно не удалось (см. главу «Заговор "тройки"»).

Но Сталина Ленин держал от себя на определенной дистанции и близко узнал его тоже только с 1917 г., тогда как Зиновьева считал своим человеком. Во время войны Ленин и Зиновьев издали совместно книгу «Против течения», причем на титульном листе имя Зиновьева стоит впереди имени Ленина. Трудно объяснить, за какие личные качества Ленин его ценил. Правда, в эмиграции, около десяти лет, Зиновьев — почти постоянный подручный Ленина как секретарь редакций его бесконечных эмигрантских изданий. Как публицист, Зиновьев скорее подмастерье, чем мастер, как аналитик он совершенно беспомощен, как оратора его признавали только «агитатором». Когда читаешь его речи и писания (а он вместе с Лениным и Троцким в начале двадцатых годов приступил к изданию своего «Собрания сочинений»), то не находишь в них не только никаких оригинальных идей или просто литературного блеска, но не находишь самого главного — не находишь объяснения, как такой заурядный литератор мог оказывать на Ленина и партию столь большое идеологическое влияние. Даже последнее и зрелое произведение Зиновьева — книгу «Ленинизм» (1925) американский профессор Даниэльс считает «невероятно скучной книгой» (R. V. Daniels, The Conscience of Revolution, Harvard University Press, 1960, p. 259).

Однако можно быть плохим оратором, посредственным журналистом и просто малоинтеллигентным человеком, но выдающимся мастером в политической игре. Им тоже Зиновьев не был. Свидетельство тому — вся история правления «тройки» и борьбы «новой оппозиции». Остается только одно предположение — Зиновьев входил в тот узкий круг партийных руководителей, которые решили от имени большевистского эмигрантского центра принять немецкие деньги от доктора Парвуса-Гельфанда. По всем данным, связанным с этой историей, в этот круг входили только четыре человека: сам Ленин, Зиновьев, Радек и непосредственный связной с Парвусом — Ганецкий. В этом деле Ленин был как бы в руках Зиновьева, точно так же, как оба они — Ленин и Зиновьев — были в руках Сталина, когда последний вместе с Каменевым узнали, откуда к ним текут деньги для финансирования редактируемой ими обоими газеты «Правда».

Его друг и единомышленник Лев Борисович Каменев был, напротив, сделан из совершенно другого материала. Сверстник Зиновьева (рожд. 1883), в партии с того же года, что и он (1901), еврей, как и он (Д. Шуб пишет, что Каменев полуеврей, см. его весьма ценную книгу «Политические деятели России», 1969, стр. 372), беспрерывный сотрудник и соредактор Ленина в эмиграции, как и он, но, в отличие от Зиновьева, возвращенец в Россию на подпольную работу в 1912 году как редактор «Правды» и руководитель Думской фракции большевиков, — Каменев принадлежал к образованной интеллектуальной элите партии. Перед возвращением в Россию в 1912 г., по поручению и с предисловием Ленина, он написал книгу «Две партии», направленную против «Августовского блока» Троцкого и Мартова. Он был начитанным марксистом, вдумчивым публицистом и толерантным полемистом, что выгодно отличало его в этой роли и от Ленина. Ленин его считал «умным политиком» и, как бы с досадой, добавлял — «но какой же он администратор?» В критические моменты жизни Каменев показывал не только личное мужество, но и присутствие духа. Только его выдержкой и умнейшей тактикой защиты на суде (1915) думская пятерка большевиков была спасена от смертной казни, вместе с которыми он судился как представитель ЦК большевиков и вместе с которыми его сослали на вечное поселение в Сибирь. Вернувшись из ссылки после Февральской революции, он руководил «Правдой» и ЦК до самого возвращения Ленина из-за границы. Его соратником и по «Правде» и по ЦК был Сталин. Под руководством Каменева и Сталина весь ЦК, ПК, МК и редакция «Правды» единогласно отвергли «Апрельские тезисы» Ленина, продолжая стоять на точке зрения «условной поддержки» Временного правительства, так как «буржуазно-демократическая революция еще не закончена».

К середине апреля Сталин, видя, что победа Ленина в партии неизбежна, изменил Каменеву и перешел на сторону Ленина. В конце апреля на Всероссийской партийной конференции только один Каменев бесстрашно и последовательно защищал линию старого ЦК и старой «Правды». Оказавшись в меньшинстве, он подчинился дисциплине. Его выбрали в члены ЦК, куда тогда входило только 9 человек. Когда был дан приказ об аресте Ленина и Зиновьева за получение немецких денег и они предпочли скрыться вместо явки на суд революции и демократии, Каменев вновь встал во главе партии. Он не только объявил себя солидарным с Лениным, но еще организовал широкое движение рабочих, солдат, интеллигенции, даже меньшевистско-эсеровского Петроградского Совета за отмену приказа об аресте Ленина и Зиновьева и за привлечение к ответственности «клеветников». По поручению Каменева Сталин вел переговоры со своими земляками-грузинами председателем Петроградского Совета Чхеидзе и председателем ВЦИК Советов Церетели о выступлении Советов в пользу Ленина. Одновременно Каменев приступил к реорганизации партии для продолжения подпольной работы. Боясь быть убитым при аресте, Ленин назначил его своим душеприказчиком по изданию своего главного труда «Государство и революция».

Временное правительство отдало приказ об аресте и Каменева. Но он не скрылся, а предпочел стать перед демократическим судом. (Это было ему тем легче, что, будучи в России с 1912 г., Каменев не был непосредственно причастен к получению немецких денег.) Сталина никто не думал трогать. Он даже не ушел в подполье. Но теперь общее руководство над партией перешло именно к нему как к старшему члену ЦК.

На решающих заседаниях ЦК 10 и 16 октября 1917 года Каменев вместе с Зиновьевым голосовал против восстания, но в ночь восстания — с 24 по 25 октября — он вместе с Троцким из Смольного руководил восстанием, с которым он не был согласен. После восстания он стал председателем Советского парламента — ВЦИК Советов. После переворота Каменев с рядом других членов ЦК и наркомов предложил создать коалиционное правительство из всех советских партий. Ленин наотрез отказался принять такое предложение. Тогда Каменев подал в отставку со всех постов.

Только в 1919 году он вернулся в ЦК и сразу был избран членом Политбюро. Во время всех последующих дискуссий в партии Каменев был в одной группе с Лениным, Зиновьевым и Сталиным. Во время болезни Ленина в 1922, 1923 и в начале 1924 года он был исполняющим обязанности председателя Политбюро и правительства.

Но у Каменева был один «порок», который заранее обрек его на пассивную роль в «тройке»: у него не было честолюбия Зиновьева и волевых качеств Сталина. Стоя головой выше обоих в интеллектуальном отношении, он не умел, однако, пользоваться их приемами: ни политической демагогией, как Зиновьев, ни сложной интригой, как Сталин. Каждый раз, когда Каменев оказывался во главе партии в России (1912, 1917), это случалось не благодаря его личной амбиции, а в силу объективных событий. Если отвлечься от октябрьского эпизода, Зиновьев и Каменев составляли в жизни партии вместе с Лениным тот «треугольник большевизма», который заложил основу организации и идеологии всей партии. Все главные произведения, платформы, резолюции официальных органов партии носят подписи этого «треугольника». Сталин, кооптированный заочно в ЦК в 1912 г., был в партии слишком мало известен, а как партийный журналист и совершенно неизвестен (если не считать его статьи по национальному вопросу в 1912 г.), чтобы «треугольник» стал «четырехугольником».

К сказанному о Зиновьеве и Каменеве надо добавить, что ни тот, ни другой не владели теми качествами вождей — организаторов власти, которые нужны были в условиях коммунистической диктатуры. Еще в 1924 г., то есть во время правления «тройки», Сталин изложил, какие должны быть эти качества: «Быть вождем-организатором в наших условиях это значит, во-первых, — знать работников, уметь схватывать их достоинства и недостатки,… во-вторых, — уметь расставить работников так:

чтобы каждый работник чувствовал себя на месте;

чтобы каждый работник мог дать революции максимум того, что вообще способен он дать по своим личным качествам;

чтобы такого рода расстановка работников дала в своем результате не перебои, а согласованность, единство…

4) чтобы общее направление организованной таким образом работы служило выражением и осуществлением той политической идеи, во имя которой производится расстановка работников по постам» (Сталин, Соч., т. 6, стр. 277–278).

Начиная с 1922 г., Сталин действовал именно с такой «концепцией вождя», умело расставляя своих людей в государственном, военном, чекистском, идеологическом и, конечно, в первую очередь партийном аппарате, в то время, как Зиновьев и Каменев больше надеялись на свой ореол апостолов Ленина и совершенно не заметили даже того, что заметил умирающий Ленин (в «Завещании»): «Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть».

После этого прошло полтора года, состоялись два съезда партии, на которых Сталин превратил ЦК и ЦКК в свои собственные доминионы. «Необъятная власть» Сталина стала неуязвимой властью. И только после этого Сталин впервые дал знать Зиновьеву и Каменеву, кто действительный хозяин партии.

Правда, уже после XII съезда партии (1923), на котором Сталин расширил ЦК и ЦКК, обеспечив себе абсолютное большинство, после XIII партийной конференции, на которой Троцкий был еще раз осужден политически, после смерти Ленина (21 января 1924), когда отпал Дамоклов меч, Сталин свободно мог раскрыть карты и распустить «тройку», но он этого сознательно не делает.

Методичный, терпеливый Сталин не спешит. Он думает, что Троцкий только побит, но не добит. На XIII съезде, на первом съезде после смерти Ленина, надо покончить с Троцким, покончить руками незадачливого председателя Коминтерна Зиновьева. Поэтому с Зиновьевым и Каменевым Сталин заключает соглашение — политический отчет ЦК вновь сделает Зиновьев, зато Зиновьев и Каменев согласны не обсуждать на съезде предсмертное «Письмо к съезду» Ленина и переизбрать Сталина вновь генеральным секретарем партии. Сталин готов еще на одну уступку — он согласен созвать следующий XIV съезд партии в резиденции Зиновьева — в Ленинграде.

Все происходит по этому плану. Троцкий осуждается еще раз, Сталин переизбирается, следующий съезд назначается в Ленинграде.

Однако не успели еще разъехаться делегаты XIII съезда, как происходит сенсация: через 16 дней после закрытия XIII съезда — 17 июня 1924 года выступая с докладом об итогах этого съезда на курсах секретарей уездных комитетов при ЦК партии, Сталин сообщает партии совершенно удивительные вещи:

Члены негласной «тройки» и ведущие члены гласного Политбюро — Зиновьев и Каменев — повинны в больших теоретических ошибках перед партией. Первый говорит, что у нас «диктатура партии», а второй у нас не «нэповская Россия», а «нэпмановская Россия», «т. е. такая Россия, во главе которой стоят нэпманы». Сталин возмущается «теоретической беззаботностью» Зиновьева и Каменева. Имя первого не названо (но партия знает, о ком идет речь), имя второго названо — доклад напечатан в «Правде» (Сталин, Соч., т. 6, стр. 257). Теперь все, кто мало-мальски имеют партийный нюх, понимают, что теоретическая критика Сталина не литературное упражнение — это условный пароль начала политического наступления на Зиновьева и Каменева. «Мавры сделали свое дело — мавров можно убрать!» Как и следовало ожидать, спонтанной реакцией местных организаций, во главе которых стоят новые, «независимые», члены ЦК сталинского отбора, была единодушно осуждена «новая вылазка» фальсификаторов ленинизма; к этому, конечно, быстро присоединяется и вся провинция. Тогда без риска и в нарушение директивы высшего органа партии — съезда — Сталин проводит через пленум ЦК новое решение: созвать XIV съезд в Москве. Цель решения ясна: претензия Зиновьева получить в Ленинграде окончательное признание его наследником Ленина на посту лидера партии — отводится. Новое развитие было вполне естественным. Троцкий отпал как претендент в наследники Ленина, тогда распалась и антитроцкистская «тройка». У руля партии становится тот, кто был ее истинным мотором: Сталин.

Уже было все подготовлено и организационно, и психологически (резолюции местных партийных организаций), чтобы покончить с Зиновьевым и Каменевым, оформив их в «новую оппозицию», как произошли два совершенно неожиданных события, которые на время расстроили весь стратегический план Сталина и спасли «тройку», то есть Зиновьева и Каменева.

В августе 1924 года в Грузии произошло мощное народное восстание, руководимое грузинскими меньшевиками, которое угрожало распространиться на весь Кавказ. Демократическая программа и антибольшевистские лозунги повстанцев слишком напоминали дух Кронштадта, чтобы Сталин не мог не опасаться, что восстание может найти отзвук и в самой России. Второе событие было столь же неожиданное, по крайней мере в такой форме, еще более неприятное с точки зрения взрывчатой силы разоблачения, которое оно несло. К седьмой годовщине Октябрьского переворота Троцкий издал книгу своих статей периода подготовки этого переворота — «1917», предпослав ей предисловие, ставшее более знаменитым, чем все книги Троцкого. Оно называлось: «Уроки Октября». Его основной тезис гласил: старый ЦК большевиков в России, во главе которого стояли Сталин и Каменев, до возвращения Ленина из-за границы в апреле 1917 года вел правооппортунистическую, антиреволюционную, примиренческую политику по отношению к Временному правительству. Ленин выступал против старого большевизма и этого оппортунистического руководства. Ленин совершил «перевооружение большевизма» и фактически стал на точку зрения теории Троцкого о «перманентной революции» («без царя, а правительство рабочее»). Старые лидеры классического большевизма в решающие дни восстания струсили. Как немецкие лидеры социал-демократии переродились из марксистов в оппортунистов-реформистов, так и лидеры большевистского марксизма не гарантированы от перерождения. Революционеры проверяются в самой революции, как мастерство пловцов проверяется во время плавания. Троцкий не назвал ни одного имени, но партия знала, что речь идет о Каменеве и Зиновьеве и об их союзнике Сталине. Вот это вновь воссоединило расползавшуюся было «тройку». Насколько неожиданно эти события расстроили стратегические расчеты Сталина, показала и его реакция на них. В речи на совещании секретарей деревенских ячеек партии 22 октября 1924 г., касаясь опасности грузинского восстания, Сталин сказал: «События в Грузии нужно считать показательными. То, что произошло в Грузии, может повториться по всей России» (Сталин, Соч., т. 6, ст. 309).

Значит, ввиду этой опасности, надо все еще сохранять коалицию с Зиновьевым и Каменевым.

Реакция Сталина на «Уроки Октября» была такая, что он сразу достиг трех целей: 1) свел роль Троцкого к роли простого члена Политического бюро из семи человек по руководству восстанием; 2) защищая на словах Зиновьева и Каменева, на деле разоблачал их, впервые опубликовав выдержки из протоколов ЦК 10 и 16 октября, где они голосовали против восстания, 3) привел список членов и Политбюро, и «Практического центра по руководству восстанием», где в обоих центрах Сталин числился членом, а Ленин, Троцкий, Зиновьев и Каменев числились членами только первого центра (Сталин, Соч., т. 6, стр. 326–327), который, по свидетельству Троцкого, никогда и не собирался. Как бы мимоходом сообщив, что Зиновьев и Каменев действительно голосовали против решения ЦК о перевороте, Сталин заявил, что и Троцкий тоже какой-либо «особой роли» в восстании в Петрограде не играл, ибо он не входил «в состав практического центра, призванного руководить восстанием… Разговоры об особой роли Троцкого есть легенда…» (там же, стр. 329). Укажем тут же, что никакого «Практического центра» не было, а был создан «военно-революционный центр» с включением его в состав «Революционного Советского Комитета», во главе которого стоял Троцкий» (Ленин, Сочинения, т. XXI, стр. 507).

Это утверждение Сталина находилось в противоречии не только с историческими фактами, но и с тем, что говорил Ленин по поводу книги американского коммуниста Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», где описано восстание большевиков под руководством Ленина и Троцкого. В восторженном предисловии Ленин назвал описание Джона Рида правдивым. Теперь Сталин отнес и эту книгу к жанру литературы из области «арабских сказок» (Сталин: Джон Рид далеко стоял от нашей партии… «попав, ввиду этого, на удочку сплетен, идущих от господ Сухановых» — там же, стр. 325), Кто-то напомнил тогда Сталину, что он сам писал в «Правде» от 6 ноября 1918 года об «особой роли» Троцкого: «Вся работа по политической организации восстания проходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-революционного комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому».

Троцкий замечает, что когда Сталину указали на это очевидное противоречие в его оценках роли Троцкого, то «он ответил удвоенной грубостью, и только» (Л. Троцкий, «Моя жизнь», ч. II, стр. 234). Сталин согласился с Троцким, что до приезда Ленина ЦК проповедовал линию «давления на Временное правительство» вместо того, чтобы выдвинуть лозунг о власти Советов, что «это была глубоко ошибочная позиция… Эту ошибочную позицию я разделял тогда с другими товарищами по партии и отказался от нее полностью лишь в середине апреля… Были ли тогда у партии разногласия с Лениным? Да, были» (Сталин, Соч., т. 6, стр. 333–334). Но потом в конце апреля и вся партия признала свою ошибку, присоединившись к Ленину, тогда как Троцкий проповедовал все еще «перманентную революцию» — революцию без крестьянства («без царя, а правительство рабочее»).

Когда Троцкий писал о «правом крыле» в партии и о старых, консервативных большевиках, выступавших против идей «Апрельских тезисов», он имел в виду, конечно, и Сталина. Но Сталин дипломатически свел дело только к Зиновьеву и Каменеву. Сталин говорил: «Троцкий уверяет, что в лице Каменева и Зиновьева мы имели в Октябре правое крыло нашей партии… Непонятно только: как могло случиться, что партия обошлась в таком случае без раскола… Раскола не было, а разногласия длились всего несколько дней, потому и только потому, что мы имели в лице Каменева и Зиновьева ленинцев, большевиков» (там же, стр. 326–327).

Защищая их, Сталин защищал самого себя, защищал ЦК, который он возглавлял вместе с Каменевым до возвращения Ленина из-за границы, защищал большинство ЦК, которое почти два месяца (сентябрь-конец октября) сопротивлялось требованиям Ленина назначить восстание, наконец, защищал партию, которой он отводил основную роль в организации и проведении восстания, а не Троцкому, и даже не Ленину. В самом деле, вот, что говорил на этот счет Сталин: «Послушав Троцкого, можно подумать, что партия большевиков весь подготовительный период от марта до октября только и делала, что топталась на месте… и всячески мешала Ленину, и если бы не Троцкий, то неизвестно, чем кончилось бы дело Октябрьской революции… Забавно слышать эти странные речи о партии от Троцкого, объявившего в том же "Предисловии" («Уроки Октября». — А. А.),…что "основным инструментом пролетарского переворота служит партия", что "без партии, помимо партии, в обход партии, через суррогат партии пролетарская революция победить не может", причем сам аллах не поймет, как могла победить наша революция, если "основной ее инструмент" оказался негодным» (там же, стр. 331–332).

Чтобы доказать, что не отдельные лица решили судьбу революции (не «хибарка» Троцкий, не «Монблан» Ленин — метафоры Сталина), а партия, — Сталин делает смелое, не оставляющее сомнения примечание: «Должен заявить со всей решительностью, что высокая честь организатора наших побед принадлежит не отдельным лицам, а великому коллективу передовых рабочих нашей страны — Российской Коммунистической партии» (там же, стр. 336, выделено мною. — А. А.).

Ничто так ярко не характеризует тактическую беспомощность Троцкого, как время, предмет и манера, которые он выбирает для очередной дискуссии со Сталиным. Своими абсолютно никчемными литературными упражнениями на тему истории революции он предупредил уже явно обозначившийся раскол в «тройке» и бросил Зиновьева и Каменева обратно в объятия Сталина, дав Сталину еще целый год времени, чтобы основательно готовиться к расправе с планируемой самим Сталиным «Новой оппозицией». Троцкий настолько разозлил своими злополучными «Уроками» Зиновьева и Каменева, что Ленинградская партийная организация единодушно потребовала исключения его из партии. Странным образом, как раз Сталин категорически отверг это требование в хитром расчете иметь в Политбюро до поры до времени противовес зиновьевцам. Зиновьевцы обвиняли Сталина в симпатии к Троцкому и примиренческом отношении к троцкизму. На этой почве возникла новая трещина в «тройке», которую многотомная «История КПСС» считает началом возникновения «Новой оппозиции».

Вот как официальный историк рисует это начало: «Пытаясь использовать коммунистов в связи с появлением "Уроков Октября" Троцкого, Зиновьев и Каменев демагогически обвиняли Политбюро ЦК РКП (б) в примиренческом отношении к троцкизму. Они рассчитывали дать бой Политбюро на январском (1925 г.) пленуме ЦК, который обсуждал вопрос о троцкизме. Однако пленум единодушно поддержал Политбюро. Тогда Зиновьев и Каменев встали на путь сколачивания тайной фракционной группировки в рядах РКП (б)… Эта группировка стала называться «новой оппозицией» («История КПСС», т. 4, кн. I, 1970, стр. 360). То была, конечно, не «группировка», а вся партийная организация Ленинграда во главе с Зиновьевым. Группы, поддерживающие зиновьевцев, появились в партийных организациях Москвы, Урала, Сибири и Иваново-Вознесенска, но их сталинский аппарат быстро и безо всяких дискуссий пресек, одних выкидывая с работы, других высылая в дальние края.

Труднее обстояло дело в Ленинграде. Если и здесь стать на путь репрессий, то пришлось бы выселить в Сибирь всю Ленинградскую организацию партии, но до этого Сталин еще не додумался. Ленинградский губком комсомола тоже стал в оппозицию к сталинскому аппарату из-за узурпации этим аппаратом функций ЦК комсомола. Ленинградский губком комсомола готовил созыв всероссийской конференции, чтобы предупредить превращение комсомола в инструмент диктатуры сталинской фракции. Так как центральный теоретический орган ЦК — журнал «Большевик» — Сталин и Бухарин уже успели превратить в свой личный фракционный орган, Ленинградский губком партии вынес постановление о создании в Ленинграде нового теоретического журнала партии, но ЦК его запретил, не имея на то уставного права. Вот с этих пор — с весны 1925 г. — Сталин и приступает к созданию «Новой оппозиции» путем объявления каждого практического предложения Зиновьева и Каменева «троцкистским», каждое их теоретическое замечание «антиленинской» ересью. На заседании Политбюро в апреле 1925 г. Каменев и Зиновьев при обсуждении хозяйственного плана заявили, что при наличии капиталистического окружения окончательная победа социализма в такой отсталой стране, как Россия, без поддержки революции на Западе, невозможна» (там же, стр. 361).

Сталин, Бухарин и их сторонники ответили, что это есть повторение известного тезиса Троцкого. Тогда Зиновьев и его сторонники привели следующее место из брошюры Сталина «Основы ленинизма»: «Можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране, без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно. Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны. Для окончательной победы усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно, — для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран» (Сталин, Соч., т. 8, стр. 61).

Предвкушая победу над разоблаченным Сталиным, как над основоположником троцкизма в данном вопросе, зиновьевцы поставили перед Сталиным вопрос — что же он имеет сказать об этом своем утверждении?

Сталин вышел из положения чисто по-сталински — то, что он писал выше было правильно тогда, в апреле 1924 г., когда он хотел доказать Троцкому, что мы удержимся у власти, но это неправильно теперь, в апреле 1925 г., когда мы вполне можем построить социализм в одной стране, если абстрагироваться от мирового капитализма и опасности его интервенции (там же, стр. 61–62). Остряк Карл Радек шутил по поводу нового тезиса Сталина: в январскую стужу можно пройти нагишом по Тверскому бульвару Москвы, если абстрагироваться от зимы и московской милиции, но будут ли они абстрагироваться от вас? Если социализм действительно можно построить в одной стране, комментировал Радек Сталина, то его можно тогда построить и в «одном уезде», как герой Щедрина хотел построить «либерализм в одном уезде».

Свое собственное, кажется, единственный раз непредвиденное грехопадение в духе классического троцкизма Сталин возложил на самого Зиновьева из-за того, что последний осмелился напомнить об этом не только Сталину, но и XIV съезду. Вот что сказал Сталин: «Зиновьев находит возможным в своем заключительном слове на XIV съезде (декабрь 1925) вытащить старую, совершенно недостаточную формулу из брошюры Сталина, написанной в апреле 1924 г., как базу для решения решенного вопроса о победе социализма в одной стране, — но эта своеобразная манера Зиновьева говорит лишь о том, что он окончательно запутался в этом вопросе» (там же, стр. 65). Не Сталин, который через год радикально меняет свою позицию, «запутался», а Зиновьев, который не меняя позиции, напоминает Сталину о его непоследовательности.

Подготовка Сталина к XIV съезду отличалась той же методичностью и основательностью, как и подготовка к XII и XIII съездам партии. Поскольку речь пойдет на этом съезде о самих основоположниках большевизма, о личных друзьях Ленина, в числе которых была и жена Ленина, за которыми стояла такая важная партийная организация, как Ленинградская, Сталин решил подготовить данный съезд еще более тщательно. Для этого надо было иметь и больше времени. Поэтому сталинское большинство ЦК решило, явно нарушая устав, отсрочить очередной XIV съезд на целых девять месяцев — вместо весны 1925 г. он был назначен на конец года — на 18–31 декабря 1925 г.

В порядке той же подготовки осенью 1924 г. сторонник Зиновьева и Каменева — секретарь Московского комитета, секретарь ЦК и член его Оргбюро Зеленский был освобожден от этих должностей и послан секретарем Среднеазиатского бюро ЦК в Ташкент. На его место был назначен враг Зиновьева — Угланов. То же самое Сталин постарался сделать и в отношении партийного аппарата в Ленинграде, но это ему удалось только частично. Был снят близкий сотрудник Зиновьева — секретарь Ленинградского губкома партии Залуцкий, который открыто обвинил Сталина и Бухарина в «госкапиталистической» линии и говорил об опасности торжества термидора в стране. Он был заменен другим врагом Зиновьева — Комаровым. В обоих случаях Зиновьев и Каменев подчинились диктату аппарата ЦК, оформленному через сталинское большинство в ЦК. Несомненно, в связи с той же подготовкой к съезду находилось и постановление Политбюро ЦК предложить кандидату в члены Политбюро, преемнику Троцкого на посту председателя Реввоенсовета республики и наркомвоенмору — М. Фрунзе — ложиться на операцию, причем вопреки желанию больного. Фрунзе — легендарный полководец гражданской войны — был сторонником Зиновьева и Каменева. Сталин хотел поставить на его место своего личного друга — Ворошилова. Люди, знающие Сталина, боялись, что сталинские хирурги догадаются, чего от них ждет Сталин, и без большого шума освободят место Ворошилову. Как бы там ни было, Фрунзе умер на операционном столе, а Ворошилов стал военным министром. Партийная молва о «хирургическом» убийстве Сталиным опаснейшего для него человека в составе «Новой оппозиции» была настолько широко распространена, что советский писатель Борис Пильняк даже написал об этом повесть «Красное дерево», изданную за границей (хотя и с некоторым опозданием, Сталин расстрелял Пильняка в 1937 г.), а «Большая Советская Энциклопедия» вынуждена была отметить: «неудачная операция совершенно неожиданно унесла от нас Фрунзе» (БСЭ, т. 59, 1-ое изд., 1935, стр. 226).

Место, время и повестка дня XIV съезда были утверждены на пленуме ЦК 3-10 октября 1925 г. Впервые на этом пленуме, в нарушение традиций предыдущих двух съездов, политический отчет ЦК был поручен не Зиновьеву, а Сталину. Далее был решен вопрос о созыве съезда не в Ленинграде, как это постановил XIII съезд, а в Москве. Уже на этом пленуме ЦК стало ясно, что Сталин на этот раз решил окончательно покончить с претензией Зиновьева на лидерство в партии. Хотя на том же пленуме ЦК Каменев делал доклад о хозяйственной политике, а Зиновьев — о работе Коминтерна, тезисы Каменева не были утверждены, а доклад Зиновьева был принят лишь «к сведению» без всякого его одобрения («КПСС в рез.», часть II, 1933, стр. 146–147).

Пленум решил открыть кампанию в партии по подготовке к съезду. С ноября во всех партийных организациях ЦК через своих командированных на места докладчиков открывает поход против «Новой оппозиции», о существовании которой рядовая партийная масса ничего не знала. Еще меньше она знала и о том, какова ее платформа — ибо никто нигде ничего не говорил от имени такой оппозиции ни на конференциях, ни на пленумах ЦК, ни, тем более, в печати партии. Хотя докладчики часто называли членов Политбюро Зиновьева и Каменева в числе уклоняющихся, но узнать платформу «уклонистов» от самих уклонистов было невозможно, так как тот же октябрьский пленум ЦК запретил всякую «дискуссию», то есть запретил обвиняемым давать объяснения по поводу обвинений их в «антиленинском» уклоне. Как все это делалось, сообщает официальный историк: «В конце ноября 1925 г. ЦК через своих представителей… информировал партийные организации о существе разногласий с оппозицией. Отдельные положения оппозиционной платформы подверглись критике в предсъездовских тезисах ЦК, в партийной печати, в том числе и на специально выходившей в «Правде» странице «К XIV съезду»… С начала декабря 1925 г. развернулась широкая полемика с представителями оппозиции» (История КПСС, т. 4, книга I, 1970, стр. 411). Тут вкрались, мягко выражаясь, две неточности: во-первых, «платформу» оппозиции не могли критиковать, ибо ее вообще не было, во-вторых, «полемика» с представителями оппозиции не происходила, ибо ни одной полемической заметки от оппозиции нигде не появилось. Как трудно Сталину было оформить зиновьевцев в «новую оппозицию» с платформой против ЦК, видно хотя бы из того, что XXII Ленинградская губернская конференция под непосредственным руководством Зиновьева 1 декабря 1925 г. постановила, что она «целиком и полностью одобряет политическую и организационную линии ЦК» («Ленинградская правда», 4 декабря 1925).

После всего этого сталинское большинство ЦК предлагает Зиновьеву и Каменеву выступить перед XIV съездом партии… с признанием своих ошибок.

Такова была общая атмосфера в партии, когда открылся XIV съезд партии. На нем присутствовало 665 делегатов с решающими голосами и 641 с совещательными. Порядок дня съезда: 1. Утверждение места работы съезда (вместо Ленинграда назначить Москву); 2. Политический отчет ЦК (Сталин); 3. Орготчет ЦК (Молотов); 4. Отчет Ревизионной комиссии (Курский); 5. Отчет ЦКК (Куйбышев); 6. Отчет Коминтерна (Зиновьев); 7. Очередные вопросы хозяйственного строительства (Каменев, доклад был потом снят); 8. О работе профсоюзов (Томский); 9. О работе комсомола (Бухарин); 10. Об изменении партийного Устава (Андреев); 11. Выборы центральных учреждений партии.

В политическом отчете ЦК Сталин, не называя имен, полемизировал с Зиновьевым и Каменевым. Он сказал, что в прошлом году партия имела дискуссию с троцкизмом, но и «нынче мы вступили, к сожалению, в полосу новой дискуссии. Я уверен, что партия быстро преодолет и эту дискуссию и ничего особенного случиться не может. Чтобы не предвосхищать событий и не растравлять людей, я не буду в данный момент касаться существа того, как вели себя тт. ленинградцы на своей конференции… Я думаю, что члены съезда это скажут сами, а я подведу итоги в заключительном слове» (Сталин, Соч., т. 7, стр. 348).

Вот эта явно провокационная выходка Сталина вызвала, на второй день работы съезда, требование Ленинградской делегации предоставить слово Зиновьеву для содоклада по отчету ЦК. Зиновьеву дали слово для содоклада, но со своей задачей подвергнуть аргументированной критике фракционную политику аппарата Сталина и предложить съезду альтернативную политику он явно не справился. Зиновьев затеял бесплодную, чисто догматически-схоластическую полемику о мировой революции, о госкапитализме, о нэпе и только как бы мимоходом сказал о главном и решающем — о судьбе коллективного руководства, то есть о «тройке». Зиновьев начал с перечисления главных трудностей в работе партии. Они, по его мнению, суть: первая трудность — запоздалость мировой революции («начиная Октябрьскую революцию, мы были убеждены, что рабочие других стран нас поддержат в течение месяцев или, во всяком случае, в течение нескольких лет»), вторая трудность — строительство социализма в отсталой стране с огромным преобладанием крестьянства; третья трудность — создание коллективного руководства в партии после смерти Ленина. Зиновьев, который с таким энтузиазмом хвалил и защищал коллективное руководство («тройку»), когда сам его номинально возглавлял на XII и XIII съездах, только теперь заметил, что он был всего-навсего лишь пешкой в руках Сталина на его шахматной доске. Заметив это, он даже не пришел в особую ярость, а просто продолжал меланхолически философствовать: «только теперь, кажется мне, что это (трудность создания коллективного руководства. — А. А.) выявилось с полной ясностью. Эта трудность не неважна, потому что руководство партией означает в то же самое время руководство государством. Это не только организационный вопрос, но и политическая проблема глубочайшей важности».

Все эти бесплодные догматические ухищрения, теоретические споры, бесконечные цитаты из Ленина как раз и были призваны прикрыть то, что стороны, сталинцы и антисталинцы, боролись не за эту власть над партией и государством, а за чистоту ленинизма. Объявив госкапитализм преобладающей формой промышленности СССР, Зиновьев начал говорить, что есть люди, которые объявляют нэп социализмом, что есть идеализация нэпа и капитализма, нэп есть путь к социализму, но он не социализм… В этом месте протокол съезда отмечает громкие выкрики из зала — «кто так думает?», — «это вопросы политграмоты» и т. д. Растерянный и не привыкший к столь непочтительной реакции тех же самых людей, которые на XII съезде кричали «Да здравствует Ленин, Троцкий и Зиновьев», а не предыдущем XIII съезде из-за физической смерти Ленина и политической смерти Троцкого чествовали только его одного, как вождя Коминтерна и мировой революции, Зиновьев ушел с трибуны под крики негодования съезда и при одобрениях только Ленинградской делегации (Четырнадцатый съезд ВКП(б) Стенографический отчет, 1926, стр. 98-109).

Если Зиновьев по сути говорил больше о теоретических грехах Бухарина, чем о практике Сталина, то Каменев, наконец, вспомнил «Завещание» Ленина и прямо поставил вопрос о снятии Сталина с поста Генерального секретаря ЦК. Каменев заявил, что «мы против теории «вождя», против создания «вождя». Мы против Секретариата (ЦК), который на практике соединил в себе и политику и организацию, став над политическим органом… Мы за то, чтобы Политбюро на деле стало полновластным и в то же время, чтобы Секретариат был ему подчинен и исполнял бы только технические аспекты его решений… Я лично утверждаю, что наш генеральный секретарь не принадлежит к той категории людей, которые могут объединить вокруг себя старый большевистский штаб». Каменев выдвинул лозунг: «Назад к Ленину!» Каменев добавил, что поскольку он много раз говорил об этом не только Сталину лично, но и другим соратникам Ленина, то он хочет здесь на съезде еще раз повторить: «Я пришел к убеждению, что Сталин не может выполнять роль объединителя большевистского штаба» — на этом месте съездовский протокол отмечает реакцию зала: «Неверно!», «Чепуха!», «Он раскрыл свои карты!» Шум. Аплодисменты со стороны Ленинградской делегации. «Мы не отдадим вам командных высот!» «Сталин! Сталин!» Делегаты встают и чествуют Сталина. Бурные аплодисменты. «Да здравствует т. Сталин!» (там же, стр. 273–275).

Что же делает Троцкий? Он сидит на протяжении всей дискуссии в президиуме съезда в гробовом молчании, а в глубине души, вероятно, злорадствует, как Сталин хоронит теперь тех, руками которых он похоронил его самого на прошлом съезде.

Только еще полтора года назад, на XIII съезде, где по делегациям обсуждали «Завещание» Ленина о необходимости снятия Сталина, на первом же организационном пленуме ЦК того же съезда, где обсуждали заявление самого Сталина об освобождении его от должности генсека, — это именно Зиновьев и Каменев объявили «Завещание» Ленина плодом больной фантазии, а Сталина — незаменимым генеральным секретарем. Вполне вероятно, что новая «тройка» Зиновьев-Каменев-Троцкий на этом XIII съезде была бы в состоянии снять Сталина, хотя категорически утверждать это невозможно. Теперь, однако, если бы даже Троцкий присоединился к Зиновьеву и Каменеву на XIV съезде, положение Сталина осталось бы абсолютно непоколебимым. Тем не менее, Сталин принял все меры, чтобы такое объединение на съезде не произошло. Через своих сторонников (Орджоникидзе, Микоян и др.) он ставил в пример зиновьевцам того же Троцкого, который после его осуждения подчинился дисциплине партии и прекратил критику ЦК. Более того, Сталин напомнил что как раз именно Зиновьев и Каменев еще осенью 1924 г. требовали исключения Троцкого из партии, а он и Политбюро с этим не согласились. Самыми лицемерными оказались два заявления Сталина: 1) нельзя заниматься в партии кровопусканием, 2) после Ленина партией может руководить не один человек, а только коллективное руководство. Эти места из заключительного слова Сталина стоят того, чтобы их привести здесь целиком. Вот первое заявление: Сталин спрашивал:

«С чего началась наша размолвка? Началась она с вопроса о том, «как быть с Троцким». Это было в конце 1924 года… Ленинградский губком вынес постановление об исключении Троцкого из партии. Мы, т. е. большинство ЦК, не согласились с этим… когда собрался у нас пленум ЦК и ленинградцы вместе с Каменевым потребовали немедленного исключения Троцкого из Политбюро, мы не согласились и с этим предложением… Мы не согласились с Зиновьевым и Каменевым потому, что знали, что политика отсечения чревата большими опасностями для партии, что метод отсечения, метод пускания крови — а они требовали крови — опасен, заразителен: сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего, — что же у нас останется в партии? (Аплодисменты)» (Сталин, Соч., т. 7, стр. 379–380).

Мы уже знаем, что Сталин точь-в-точь по этому рецепту поступал сам, приписывая его своим соперникам.

Вот и второе заявление Сталина: «Руководить партией вне коллегии нельзя. Глупо мечтать об этом после Ильича (аплодисменты), глупо об этом говорить. Коллегиальная работа, коллегиальное руководство… вот что нам нужно теперь» (там же, стр. 391).

Хотя сталинцы приписывали лидерам «Новой оппозиции» целую политическую платформу, но ни платформы, ни даже какой-либо единой концепции у оппозиции не было. Даже их выступления на съезде не были согласованы между собою. На них лежит явный отпечаток импровизации, сумбурности, поверхностности, несогласованности. Сталин сразу воспользовался и этой слабостью оппозиции. Сталин говорил: «Пора и о платформе оппозиции поговорить. Она у них довольно оригинальная. Много разнообразных речей у нас было сказано со стороны оппозиции. Каменев говорил одно, тянул в одну сторону, Зиновьев говорил другое, тянул в другую сторону, Лашевич — третье, Сокольников — четвертое… На чем же они сошлись? В чем же состоит их платформа? Их платформа — реформа Секретариата ЦК. Единственное общее, что вполне объединяет их, — вопрос о Секретариате» (там же, стр. 386). В связи с этим Сталин рассказал и историю возникновения данного вопроса. В 1923 г., после XII съезда, как раз в те месяцы, когда Ленин боролся со смертью, а Сталин форсировал сталинизацию партаппарата, Зиновьев, будучи на отдыхе в Кисловодске, имел частное совещание с членами ЦК Бухариным, Ворошиловым, Евдокимовым, Лашевичем. Обсуждался вопрос о политизировании Секретариата ЦК, превратив его в высший директивный орган из трех лиц: Сталина, Троцкого и Зиновьева («триумвирата»). Цель такой реорганизации ясна — лишить монополии власти «генерального секретаря». Сталин легко разгадал эту цель и отверг план. Искусный тактик, Сталин мотивы своего отказа объяснял иначе. Вот его слова: они «выработали платформу об уничтожении Политбюро и политизировании Секретариата, т. е. о превращении Секретариата в политический и организационный руководящий орган в составе Зиновьева, Троцкого и Сталина. Каков смысл этой платформы? Что это значит? Это значит руководить партией без Рыкова, без Калинина, без Томского, без Молотова, без Бухарина. Из этой платформы ничего не вышло… потому что без указанных товарищей руководить партией нельзя» («Четырнадцатый съезд. Стенографический отчет». Стр. 504–508). В новом издании своего доклада Сталин выбросил из текста имена Бухарина, Рыкова и Томского (Сталин, Соч., т. 7, стр. 386–387), когда выяснилось, что не только возможно без них руководить партией, но возможно и расстрелять их.

Теперь, говорил Сталин, те же самые люди требуют техницизирования Секретариата, не уничтожения Политбюро, а его полновластия: «Что же, если превращение Секретариата в простой технический аппарат представляет действительное удобство для Каменева, может быть, следовало бы и согласиться с этим. Боюсь только, что партия с этим не согласится… Но когда говорят о полновластном Политбюро, то такая платформа стоит того, чтобы отдать ее курам на смех… Разве Секретариат и Оргбюро не подчинены Политбюро? А пленум ЦК? Почему о пленуме ЦК не говорит наша оппозиция? Не думает ли она сделать Политбюро полновластнее пленума?» (Сталин, Соч., т. 7, стр. 387–388).