Глава 24. СМЕРТЬ ЛЕНИНА, ОПАЛА ТРОЦКОГО И XIII СЪЕЗД

Глава 24. СМЕРТЬ ЛЕНИНА, ОПАЛА ТРОЦКОГО И XIII СЪЕЗД

В гражданской войне против Белого движения большевиков морально и политически поддерживали определенные группы партий меньшевиков и эсеров, за что они решением ЦК партии в 1919 году были вновь допущены во ВЦИК и местные советы. Когда же война кончилась полным триумфом большевизма не только в районах Белого движения, но и на далеких национальных окраинах, где после революции большевиков были провозглашены независимые национальные государства (Кавказ, Туркестан и др.). Ленин взялся и за ликвидацию своих временных союзников. Сначала Ленин пробует действовать по принципу: «не мытьем, так катаньем». Так, когда в начале марта 1920 года на выборах в Московский совет прошли по списку меньшевиков 46 человек во главе с Ю. Мартовым и Ф. Даном, Ленин пишет председателю Моссовета Л. Каменеву:

«По-моему, Вы должны "загонять" их практическими поручениями: Дан — санучастки,

Мартов — контроль за столовыми» (Ленин, ПСС, т. 51, стр. 150).

Ленин думает, что высоким политикам окажется не по душе прозаическая работа по контролю над кухнями и уборными и этим их можно «загнать». Его цель ясна — лидеров «лояльных» меньшевиков и эсеров изолировать, арестовать или выслать из страны, а рядовую членскую массу этих групп включить в большевистскую партию. Он добился очень скоро последней цели: в начале двадцатых годов в РКП (б) оказалось около 30 тысяч бывших меньшевиков и эсеров, тогда как самих старых большевиков было всего только около 10 тысяч человек. Теперь оставалось изолировать лидеров этих партий. В первую очередь Ленин взялся за меньшевиков-интернационалистов группы Мартова.

Отношения между Лениным и Мартовым были более сложные, чем отношения между обычными врагами. Они были противоречивые и психологически странные, если не сказать загадочные. Их исходные идеологические позиции (ортодоксальный марксизм, включая сюда вначале и концепцию «диктатуры пролетариата») были одни и те же, даже их политическая линия сначала была единая (вместе организовали в Петербурге «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», Мартов подписал ленинский «Протест российских социал-демократов» в 1899 году против «credo» «экономистов» Е. Кусковой и др., Мартов, Ленин и Потресов составили инициативную группу по изданию «Искры», Мартов вместе с Лениным был одним из ее главных редакторов, вместе с Лениным и через эту газету подготовил II съезд партии).

Только на II съезде партии выяснилось, что Ленин и Мартов не единая сила, даже не параллельные силы, а силы, глубоко антагонистические. Там и родились из одной и той же идеологии два антипода, смертельно возненавидевшие друг друга: демократический социализм (меньшевизм) Мартова и диктаторский социализм (большевизм) Ленина. Но как бы неистово ни воевали между собой адепты новых «церквей» в русском марксизме, их лидеры соблюдали странным образом правила порядочной игры и иммунитет личной неприкосновенности. И после раскола Ленин и Мартов участвуют вместе на съездах партии, на которых делаются попытки вновь объединиться (IV и V съезды), участвуют вместе на Циммервальдской (1915) и Кинтальской (1916) конференциях, как «социалисты-интернационалисты», вместе участвуют на II съезде Советов (25–27 октября), вместе участвуют и во ВЦИК — всегда вместе и всегда против друг друга.

Единственный раз Мартов решительно и безоговорочно стал на сторону Ленина после июльских дней, когда Ленина обвинили в шпионаже в пользу Германии и Мартов это считал неслыханной клеветой. Он публично выступал в защиту Ленина, а VI съезду большевиков прислал приветствие, хотя тут же оговорил свое несогласие с методами партии и Ленина. На то, на что не был способен он сам, Мартов считал неспособным и Ленина. Ведь всю жизнь, при всех драках, интригах, расхождениях все-таки оба питались соками из одного идеологического древа — марксизма. Мартов был верующим марксистом, а Ленин — эксплуататором марксизма. Для Мартова, как и для Розы Люксембург, «нет социализма без демократии, как нет демократии без социализма», для Ленина демократия — фикция, социализм — отдаленная цель, а диктатура — средство на целую историческую эпоху. В фокусе внимания Мартова — вера во врожденные добродетели человека и в возможности усовершенствования его социальной этики. В фокусе внимания Ленина стоит другой человек — человек с врожденными пороками эгоизма, жестокостей, подлостей, которые можно и нужно использовать, чтобы сделать этого же человека беспорочным, по выражению И. Эренбурга, «ускомчелом» — усовершенствованным коммунистическим человеком.

Историческое поражение Мартова, как и меньшевизма в целом, вытекало из его догматической обреченности в оценке движущих сил и перспектив русской революции. Мартов был слишком добродетелен, чтобы стать динамичным политиком. Наоборот, Ленин был слишком рафинированным тактиком, чтобы считаться с таким «балластом» в политике, как «моральный кодекс» людей. Поэтому как политик Мартов не выдерживает сравнения с Лениным, но как человек он был для Ленина недосягаем, порою даже непонятен. Ленин на всю жизнь сохранил в себе какой-то таинственный комплекс своей моральной неполноценности по сравнению с Мартовым. Отсюда Ленин, выражаясь по Шекспиру, питал к Мартову «любящую злобу и злобную любовь». Поэтому психологически вполне понятно, что когда Мартов умер в Берлине в 1923 г., то от больного Ленина скрыли этот факт. Близкие к Ленину боялись, что у Ленина может случиться удар, если он узнает о смерти Мартова! Ленин узнал о смерти Мартова, когда сам он поправился от первого приступа болезни и ему было разрешено читать старые газеты.

Периоду хрущевского либерализма мы обязаны тем, что советский писатель и чекист Э. Казакевич (во время войны он был помощником начальника разведки армии) получил разрешение копаться в архивах Чека и ЦК и таким образом рассказал нам об одном интересном эпизоде взаимоотношений между Лениным и Мартовым, о таком эпизоде, упоминание которого в официальной истории считалось до сих пор табу. Названный писатель в 1962 году напечатал в «Известиях» рассказ о Ленине и Мартове. Рассказ называется «Враги». В примечании к рассказу сказано: «В этом рассказе описывается истинное происшествие». В чем же суть рассказа? 1920 год. Ленин — председатель правительства и живет в Кремлевском дворце, Мартов — подпольщик и живет, как аскет, на чердаке дома на Мясницкой улице, но Чека его усиленно ищет, чтобы арестовать и… через свою секретаршу Ленин вызывает к себе бывшую меньшевичку, некую Софию Марковну, которую он знал по эмиграции как близкого к Мартову человека, но теперь вступившую в большевистскую партию. Он дает ей задание:

«Я хочу вам поручить одно дело. Вы должны узнать, где Юлий (Юлий Осипович Мартов. — А. А.), повидаться с ним и передать ему от моего имени… нет-нет, не записывайте. Запомните. Вы же старая подпольщица. Конспираторша. А мы с вами теперь конспирируем… Итак, в пятницу, в одиннадцать часов вечера от первой платформы Балтийского вокзала отходит последний — заметьте, последний пассажирский поезд на Минск и Варшаву. Последний потому, что мы ожидаем буквально в ближайшие дни начала войны с Польшей… Если Юлий хочет, он может сесть в этот поезд, в шестой вагон, место пятнадцать. Там, в вагоне, будут знать. А не захочет, тогда пускай остается в подполье, это его дело… Меньшевики на всех парах идут к созданию антисоветского подполья. Юлия, своего лидера, они уже запрятали… Но терпеть антисоветское подполье мы не можем… Мартов враг потому, что он выступает против диктатуры пролетариата. Вы всего этого не говорите ему… Это бесполезно. Скажите ему только о поезде». Когда София Марковна спросила Ленина, обязана ли она будет докладывать Чека о местонахождении Мартова и, вообще, почему Ленин столь ответственное поручение не дает своему шефу тайной полиции Дзержинскому, то последовал ответ, который должен был показаться ортодоксальному большевику чудовищной изменой большевизму. Ленин сказал:

«Ни в коем случае вы ни мне, ни кому-либо не расскажете, где Юлий скрывается. Я вам просто запрещаю это мне докладывать. Даже Совнарком (правительство. — А. А.) не будет поставлен в известность о нашем разговоре». В ответе на вопрос, почему он это дело не поручает Дзержинскому и почему он действует за спиной правительства и партии, Ленин был обезоруживающе искренним: «Дело в том, что среди наркомов (министров теперь. — А. А.) есть люди, — как бы вам это сказать, — более решительные ленинцы, чем сам Ленин» (газ. «Известия», 21 апреля 1962 г.). София Марковна через Н. Суханова разыскала Мартова и передала ему поручение Ленина. Мартов воспользовался услугой друга-врага, уехал названным поездом и приступил в Берлине к изданию антиленинского журнала «Социалистический вестник». Интересно, что наследники Сталина и Хрущева, задним числом, от имени ЦК и советского правительства одобрили этот явно антисоветский акт Ленина. В «Советской исторической энциклопедии» за 1966 год сказано, — что Мартов «в 1920 году с разрешения ЦК РКП(б) и советского правительства уехал за границу» (СИЭ, т. 9, М., 1966, стр. 151). Разумеется, такого разрешения никогда не давалось и не могло быть дано, что ясно видно из рассказа об этом «истинном происшествии».

Труднее оказалось Ленину избавиться от лидеров эсеров. Эти ни о какой эмиграции думать не хотели. Ленину, по его словам, не так страшна была русская буржуазия во главе с Милюковым, как страшны были главари «мелкобуржуазной демократии» Мартов и Чернов, которые действуют, по Ленину, «частью по глупости, частью по фракционной злобе на нас, а главным образом по объективной логике их мелкобуржуазно-демократической позиции» в пользу Милюкова (Ленин, 4-е изд., т. 32, стр. 481).

Гораздо труднее и продолжительнее оказалась борьба с партией эсеров, члены которой убили Володарского, Урицкого, ранили Ленина, поднимали восстания. Кремль решил сокрушительным ударом обезглавить партию эсеров. 28 февраля 1922 года ГПУ производит повальные аресты и предает суду Верховного трибунала 47 членов ЦК и активных деятелей партии эсеров по обвинению в «заговоре» против советского правительства. Это означало, что всем арестованным виднейшим вождям двух русских революций — 1905 и 1917 гг. — неминуемо грозит смертная казнь. Демократическая и рабочая печать во всем мире подняла против этого широкую кампанию. «Заграничная делегация партии социалистов-революционеров» опубликовала в газете «Голос России» в Берлине от марта 1922 года воззвание «К социалистическим партиям всего мира». В воззвании указывалось, что большевики решили физически уничтожить своих противников путем фальсификации обвинения в контрреволюционной деятельности самой революционной из всех русских революционных партий. Призыв был подхвачен всей мировой печатью. Даже некоторые западные лидеры Коминтерна присоединились к протесту (К. Цеткин и др.).

Ленину пришлось согласиться на созыв совместной конференции трех Интернационалов — II, II 1/2 и III Интернационала — по вопросу о суде. На конференции от Коминтерна и ЦК РКП участвовали Бухарин и Радек. Лидер английских лейбористов Макдональд от имени II Интернационала потребовал от представителей Коминтерна и ЦК РКП гарантию, что к арестованным не будет применена смертная казнь и что председатель II Интернационала Вандервельде будет допущен в суд в качестве защитника подсудимых. Бухарин и Радек эти условия приняли, что вызвало решительное недовольство Ленина. В статье «Мы заплатили слишком дорого» Ленин писал, что «наши представители поступили неправильно, приняв эти два условия», но все-таки Ленин, хорошо чувствуя возмущение общественного мнения во всем мире преданием суду старых русских революционеров, добавлял: «Но я думаю, что рвать подписанного соглашения нам не следует» («Правда, 11 апреля 1922).

Но прежде чем судить эсеровских лидеров и для того, чтобы вообще узаконить террористическую систему властвования большевизма, Ленин самолично ввел в Уголовный кодекс РСФСР пресловутую статью 58. В письме к наркому юстиции от 17 мая 1922 года Ленин так обосновал свою инициативу: «В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа. Основная мысль ясна: открыто выставить принципиальное положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость. Суд должен не устранять террор, а объяснить и узаконить его принципиально…» (Ленин, Соч. т. ХХVII, стр. 297).

Суд состоялся в Москве 8 июня-7 августа 1922 года. Лидеры эсеров превратили суд в трибуну пропаганды своей программы и разоблачений террористической практики большевизма. Вождь эсеров и руководитель их ЦК Гоц заявил: «Мы выполним свой долг, какая бы участь нас здесь ни ожидала», член ЦК эсеров Гендельман сказал: «И мертвые, и живые мы будем вам опасны», третий член ЦК Тимофеев, как бы обращаясь к лидерам большевизма, сделал вызов: «Вы получите наши головы, чтобы положить их к ногам Коминтерна, но чести нашей вы не получите (М. Вишняк, Годы эмиграции. Hoover Institution Press, Stanford University).

Суд приговорил 12 человек к смертной казни, в том числе Гоца, Гендельмана, Тимофеева, Донского, Ратнер. Президиум ВЦИК утвердил приговор, но привести его в исполнение большевики все-таки не осмелились. Троцкий предложил Ленину более чем блестящий выход. Вот этот выход в рассказе самого Троцкого: «Приведение его (смертного приговора. — А. А.) в исполнение означало бы неотвратимо ответную волну террора. Ограничиться тюрьмой хотя бы и долголетней, значило бы просто поощрять террористов, ибо они меньше всего верили в долголетие советской власти. Не оставалось другого выхода, как поставить выполнение приговора в зависимости от того, будет или не будет партия (эсеров. — А. А.) продолжать террористическую борьбу. Другими словами: вождей партии превратить в заложников. Первое свидание мое с Лениным после его выздоровления произошло как раз в дни суда над социалистами-революционерами. Он сразу присоединился к решению, которое я предложил: «правильно, другого выхода нет» (Л. Троцкий, «Моя жизнь», ч. II, стр. 211–212).

Таким путем Ленин избавился и от партии эсеров. Для окончательной консолидации режима монопартийной диктатуры надо было обезвредить еще две социальные группы, которые сыграли в истории русского государства и русского общества выдающуюся роль: это интеллигенция и православное духовенство. В духовном подготовлении всех трех русских революций влияние русской радикальной интеллигенции ничуть не уступает тому влиянию, которое энциклопедисты оказали на подготовление Великой Французской революции. Но энциклопедисты боролись против абсолютизма монархического вовсе не для его замены другим, революционным абсолютизмом. В фокусе всех их страстей стоит свободный человек как высшая ценность всех ценностей. Когда революция, сметая старые устои, начала создавать новый порядок перманентного террора якобинцев, то те из энциклопедистов, которые еще остались в живых, оказались в лагере врагов нового абсолютизма. Так случилось и с русской не только демократической, но и радикальной интеллигенцией. Она подготовила духовно революцию 1905 года, но когда увидела ее кровавый лик, она в значительной части отвернулась от нее («Вехи»). Она подготовила духовно Февральскую революцию и приняла ее, но она осудила и решительно отвернулась от Октябрьской революции. Ничто Ленин так глубоко не презирал, как эту антибольшевистскую интеллигенцию. Поэтому он предоставляет полную свободу рук «рыцарю революции» по кровопролитию — Дзержинскому — расправиться с русской интеллигенцией по усмотрению его учреждения. В результате — преследование, аресты, расстрелы, бегство и массовые высылки за границу элиты русской политики, науки, искусства, религии.

Но выселять можно людей, а вот остаются еще исторические памятники и сокровища религиозного зодчества, которые напоминают о мощи и величии былого «проклятого времени», их ведь не выселишь — их начинают просто уничтожать. Если этот беспримерный после варваров вандализм не завершился тотальным уничтожением всех памятников старины и всех русских соборов, то только из-за усилия нескольких «болельщиков» старой культуры и архитектуры среди большевиков, вроде Луначарского и Максима Горького. Когда «болельщики» старались спасти не только вещи, но и людей, которые их создали или их обслуживают, то Ленин с раздражением их отчитывал. Что стоит, например, письмо, которое Ленин написал М. Горькому 15 сентября 1919 года о русской интеллигенции. Ленин пишет, что русская интеллигенция — это лишь «интеллигентики, лакеи капитала, мнящие себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г…» (Ленин, ПСС, т. 51, стр. 48).

Институт марксизма-ленинизма при ЦК не постеснялся опубликовать это столь грубое, нецензурное письмо Ленина, но он не отважился зато опубликовать другое письмо, хотя и вполне цензурное, но чудовищное по своей античеловечности и произволу. Это письмо Ленина от 19 марта 1922 года секретарю ЦК Молотову для членов Политбюро. В Хронологии к Сочинениям Ленина есть прямое указание на это письмо:

«Март, 19 (1922 г.). Ленин в письме членам Политбюро ЦК РКП(б) пишет о необходимости решительно подавить сопротивление духовенства проведению в жизнь декрета ВЦИК от 23 февраля 1922 г. об изъятии церковных ценностей…» (Ленин, ПСС, т. 45, стр. 666–667).

Теперь, благодаря стараниям Самиздата в Москве, опубликовано и само это письмо Ленина. Для нашей цели вполне достаточно привести из него только следующие выдержки: «Один умный писатель по государственным вопросам сказал, если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый короткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут… Политбюро дает детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников (в г. Шуе верующие не давали властям грабить церковные ценности. — А. А.) был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуя, а по возможности также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров» (ж. «Вестник русского студенческого христианского движения», № 98, 1970 г., стр. 55–56, Париж-Нью-Йорк).

Однако вернемся к внутрипартийным делам.

В полном согласии с Лениным, но без использования ленинского авторитета, 8 октября 1923 года Троцкий в письме к членам партии (в том числе и членам ЦК и ЦКК) пишет, что сложившийся внутри партии аппаратный режим засилия над партией, более жестокий, чем в период военного коммунизма, не может быть более терпим. В партии надо ввести ту внутрипартийную «рабочую демократию», которую требовал X съезд и сентябрьский (1923 г.) пленум ЦК. Надо партию поставить над ее аппаратом. Независимо от этого письма Троцкого, группа старых большевиков, активных руководителей революции и гражданской войны, из которых многие были членами ЦК или наркомами, написали 15 октября 1923 года письмо в ЦК и ЦКК («письмо 46») на ту же тему. Оно начиналось словами: «Чрезвычайная серьезность положения заставляет нас (в интересах нашей партии, в интересах рабочего класса) сказать вам открыто, что продолжение политики большинства Политбюро грозит тяжкими бедами для всей партии». Приводились многочисленные факты в подтверждение этого тезиса.

Формально-юридической связи между письмом Троцкого от 8 октября и «письмом 46» нет, но «тройка» сама устанавливает эту связь, чтобы обвинить Троцкого в создании «левой оппозиции». Между состоянием здоровья Ленина и атаками «тройки» против Троцкого видна определенная закономерность — лучше Ленину, тогда «тройка» уходит за кулисы, хуже ему — тогда учащаются атаки против Троцкого. То же самое и теперь, когда вновь ухудшилось состояние Ленина. Чем больше прогрессировала болезнь Ленина, тем решительнее форсировала «тройка» выключение из активной политики Троцкого и его сторонников. Дело доходит до того, что всякое публичное выступление Троцкого, совершенно ортодоксальное и основанное на решениях партии и указаниях Ленина, Политбюро начинает квалифицировать как антиленинское, а критику ошибок как «фракционное выступление». Чтобы придать вес и партийный авторитет своим действиям против Троцкого, Политбюро широко практикует созывы всевозможных партактивов на местах с критикой «ошибок Троцкого». Той же цели служат и расширенные пленумы ЦК и ЦКК в центре. Так, октябрьский (1923) объединенный пленум ЦК и ЦКК с «активом» выносит постановление, в котором сказано, что они «признают выступление Троцкого в переживаемый международной революцией и партией ответственнейший момент глубокой политической ошибкой, в особенности потому, что нападение Троцкого, направленное на Политбюро, объективно приняло характер фракционного выступления… Троцкий для постановки затронутых им вопросов выбрал путь обращения к отдельным членам партии вместо единственно допустимого пути — предварительной постановки этих вопросов на обсуждение коллегий, членом которых состоит Троцкий.

Путь, избранный Троцким, послужил сигналом к фракционной группировке (заявление 46-ти)» («КПСС в рез.», 1954, ч. I, стр. 767–768). Результаты голосования этой резолюции указывают на соотношение сил «тройки» и Троцкого: против Троцкого 102 голоса, за — 2, воздержалось 10. В этих условиях битва Троцкого была проиграна еще до того, как он ее начал. Единственная надежда была на выздоровление Ленина, но тогда вставал вопрос: был бы сам Ленин в силах разбить «тройку»?

Уже на январском пленуме ЦК (1924), за неделю до смерти Ленина, Политбюро окончательно оформило членов ЦК Троцкого, Радека, Пятакова и других в официальную «оппозицию», «фракцию», и все это поспешило опубликовать в печати («Правда», 16 января 1924 г.).

Срочно созванная XIII конференция 16–18 января, за два дня до смерти Ленина, выносит уже развернутую резолюцию по докладу Сталина об осуждении «троцкистской оппозиции». В ней говорится:

После сентябрьского пленума ЦК (1923) Троцкий и «группа 46» написали письма, широко распространяемые в партии, в которых критикуют политику Политбюро и внутрипартийный режим.

Политбюро нашло нужным договориться с Троцким и в результате этой договоренности 5 декабря 1923 г. Политбюро ЦК и Президиум ЦКК приняли единогласно резолюции о внутрипартийной демократии и о запрещении фракций.

Через два дня после этого Троцкий выпустил новое письмо «Новый курс» против ЦК.

По всей России оппозицией рассылаются ее представители — «борьба принимает неслыханно острые формы», военные ячейки и ячейки высших школ выступают за оппозицию против ЦК.

«Оппозиция, возглавляемая Троцким, выступила с лозунгом ломки партаппарата и попыталась перенести центр тяжести борьбы против бюрократизма в госаппарате на "бюрократизм" в аппарате партии».

Оппозиция противопоставляет партийныймолодняк Центральному Комитету (Троцкий: «молодежь — барометр партии»).

«Большевистский взгляд на партию, как на монолитное целое, оппозиция заменяет взглядом на партию, как на сумму всевозможных течений и фракций».

Оппозиция угрожает единству партии и безопасности государства.

Ядром оппозиции стали бывшие «децисты» или те члены ЦК, которые, по предложению Ленина, не были переизбраны (Преображенский, Серебряков, Смирнов).

10. Вся платформа и обвинения троцкистской оппозиции против ЦК — суть «мелкобуржуазный уклон» («КПСС в рез.», ч. I, стр. 778–782).

Как же Ленин реагировал на это решение конференции?

В январе 1924 года Ленин себя опять чувствовал хорошо. 7 января он был на детской елке в совхозе «Горки», 19 января выезжал на санях в лес наблюдать за охотой. 17–18 января Н. Крупская ему читает отчет о ходе XIII конференции, опубликованный в «Правде». 19–20 января она читает Ленину резолюцию конференции из «Правды».

Вот эти «новости» о начавшейся внутрипартийной драке действуют на Ленина ужасающе. Его смертельный враг — болезнь — нашла вернейшего союзника: им стала «тройка». Врачи считали, что любые волнения будут катастрофически ухудшать состояние Ленина. Так как Ленин даже жизнь считал сплошной политикой, его ничто не могло так глубоко волновать, как то, что происходит в партии и какова будет судьба его политического наследства. Поэтому-то врачи и запретили ему интересоваться политикой, читать газеты, писать статьи. Но «тройка» давно уже перестала контролировать «медицинский режим» Ленина; Ленин мог свободно читать газеты, следить за политикой «из вторых рук» (но не имел права читать материалы ЦК и связываться с внешним миром). Из газет опытный политик Ленин легко узнавал, что в его партии разыгралась острейшая фракционная борьба за трон, который сейчас политически пустует. Его «верные» ученики из «тройки» искусственно накаляют обстановку, ведут дело к тому, чего так боялся Ленин: к расколу. Ученики бездумно или намеренно подхлестывают болезнь Ленина своими действиями. Да, «тройка» — вернейший союзник смертельной болезни Ленина. Может быть, не столько физические страдания, сколько глубочайшее духовное отчаяние было причиной тому, что Ленин просил у Сталина, при очередном его визите, дать ему яд, чтобы отравиться. Об этом факте Сталин доложил на заседании Политбюро в конце февраля 1923 г. Если мы вспомним, что в архиве Ленина лежит «Завещание» с постскриптумом от 4 января 1923 года о снятии Сталина, то мы вполне можем согласиться с Троцким, что Ленин знал, у кого надо попросить яд (Trotski, Stalin, p. 376–377).

Богатырский организм Ленина, каким его рисуют близкие, все еще борется со смертью, однако внутрипартийная лихорадка безжалостно треплет его больной и разлагающийся мозг. Главный «надзиратель» болезни Ленина от ЦК — Сталин — как раз накануне XIII партконференции (16–18 января 1924 г.), к удивлению всех, снимает «информационный карантин» вокруг Ленина. На этой конференции осуждается Троцкий и троцкизм, торжествует Сталин и сталинизм. Конференция и утвердивший ее решения пленум ЦК дезавуируют Ленина с его «Завещанием». Все это Ленин свободно может узнать из «Правды».

Вернемся к поставленному вопросу: какова же реакция Ленина? Осторожная и поднадзорная (надзиратель ведь Сталин) Крупская все-таки осмелилась сообщить нам немногое, которое говорит о многом. Вот, что зарегистрировано в хронологии «Даты жизни и деятельности В. И. Ленина», приложенной к 45 тому Полного собрания сочинений Ленина: «январь, 19–20 (1924 г.) — «Н. К. Крупская читает Ленину резолюции XIII конференции РКП(б), опубликованные в «Правде». Сама Крупская пишет: «Суббота и воскресенье ушли у нас на чтение резолюций. Слушал Владимир Ильич очень внимательно, задавая иногда вопросы», но «когда в субботу Владимир Ильич стал, видимо, волноваться, я сказала ему, что резолюции приняты единогласно», то есть Ленин должен был поверить Крупской, что Троцкий признал себя антиленинским «мелкобуржуазным уклонистом» и голосовал за свое осуждение! Но таким наивным Ленин, вероятно, не был даже при смерти.

Если бы Ленин во время чтений этих резолюций осудил Троцкого и похвалил Сталина, то сталинская историография не обошла бы молчанием этого факта.

Если 20 января Ленин только «волновался», то у него произошло «21 января неожиданное резкое ухудшение в состоянии здоровья», а в 18 часов 50 минут вечера Ленин умер (Ленин, ПСС, т. 45, стр. 716–717).

Не надо быть медиком, чтобы констатировать: кошмарный психологический яд, который Сталин впрыснул в мозг Ленина в виде резолюций январской конференции, ускорил роковую развязку. Диагноз врачей гласил: «основой болезни явился резко выраженный склероз сосудов мозга от чрезмерно напряженной умственной деятельности. Непосредственная причина смерти — кровоизлияние в мозг» (В. И. Ленин, Биография, 4-е изд., 1970, стр. 682).

Мы указывали выше, что если бы Ленин осудил Троцкого во время ознакомления с материалами январской конференции, об этом партийные историки не замедлили бы сообщить потомству. Однако то, что не удалось даже Сталину, — приписать Ленину осуждение Троцкого, — стараются делать теперь сталинские наследники в биографии Ленина 1970 г., изданной к 100-летию со дня рождения Ленина. Там сказано как бы мимоходом: «Есть все основания полагать, что не без ведома Ленина Н. К. Крупская выступала против Троцкого» (там же, стр. 682). Когда выступала, где выступала, какие имеются на этот счет документы, — об этом ни слова. Да это и понятно. Нет в природе документов, говорящих о выступлениях Крупской во время болезни или смерти Ленина против Троцкого, как нет и документов, говорящих, что Ленин поручил своей жене защищать того, с кем он порвал личные отношения из-за нее (об этом мы писали) или осудить Троцкого, которого он вербовал в союзники против Сталина. Зато в архиве Троцкого находится еще один документ, который решительно опровергает новое «предположение» партийных историков. Это письмо Н. К. Крупской Л. Троцкому через несколько дней после смерти Ленина. Вот оно:

«Дорогой Лев Давидович, Я пишу, чтобы рассказать вам, что приблизительно за месяц до смерти, просматривая вашу книжку, Владимир Ильич остановился на том месте, где вы даете характеристику Маркса и Ленина, и просил меня перечесть ему это место, слушал очень внимательно, потом еще раз просматривал сам.

И еще вот что хочу сказать: то отношение, которое сложилось у Владимира Ильича к вам тогда, когда вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти. Я желаю вам, Лев Давидович, сил и здоровья и крепко обнимаю. Н. Крупская» (Л. Троцкий, Моя жизнь, ч. II, стр. 251–252).

Троцкий комментирует это письмо: «В книжке, которую В. И. просматривал, я сопоставлял Ленина с Марксом… Мне было отрадно, что Ленин незадолго до кончины со вниманием читал мои строки о нем, ибо масштаб Маркса был и в его глазах самым титаническим масштабом для измерения человеческой личности. С неменьшим волнением читал я теперь письмо Крупской. Она брала две крайние точки: октябрьский день 1902 года и конец декабря 1923 г. Между этими двумя точками прошли два десятилетия, сперва совместной работы, затем жестокой фракционной борьбы и снова совместной работы на более высокой исторической основе. По Гегелю: тезис, антитезис, синтезис. И Крупская свидетельствовала, что отношение ко мне Ленина, несмотря на длительный период антитезиса, оставалось «лондонским»: это значит отношением горячей поддержки и дружеской приязни, но уже на более высокой исторической основе. Даже если бы не было ничего другого, все фолианты фальсификаторов не перевесили бы перед судом истории маленькой записочки, написанной Крупской через несколько дней после смерти Ленина» (там же, стр. 252–253).

Но Троцкий умудряется допустить оплошность, которая в политике не может остаться безнаказанной. 21 января 1924 года Троцкий, находившийся в Тбилиси, в пути на курорт Сухуми, получил от Сталина зашифрованную телеграмму о смерти Ленина. На запрос Троцкого по прямому проводу Кремль ответил Троцкому, что похороны Ленина назначены на субботу (Ленин умер в понедельник) и что так как Троцкий «все равно не поспеет на похороны», то Кремль рекомендовал ему «продолжать свое лечение». Троцкий замечает: «На самом деле похороны состоялись только в воскресенье, и я вполне мог бы поспеть в Москву. Как это ни кажется невероятным, но меня обманули насчет дня похорон. Заговорщики по-своему правильно рассчитали, что мне не придет в голову проверять их…» (Л. Троцкий, Моя жизнь, ч. II, стр. 249–250).

Да, Троцкого обманули, но иногда случается и так, что обманывают того, кто сам хочет быть обманутым. Здесь же бросается в глаза, что Троцкий явно потерял масштаб расстояния: поезд Тбилиси-Баку-Москва пробегает это расстояние за три дня, а в распоряжении Троцкого было пять дней, если даже похороны назначены на субботу. Кроме того, военный министр мог быть доставлен в Москву и военным самолетом. При всех случаях, Троцкий должен был учитывать, что его отдых на солнечном южном курорте, когда в Москве, в лютую зиму, партия хоронит своего вождя, это как раз и было то, что нужно «тройке». Это физическое отсутствие Троцкого Сталин превратил в его политическое отсутствие у трона, которым сейчас овладела «тройка» и юридически. Экстренный пленум ЦК 21–22 января 1924 г., в отсутствие Троцкого, преемником Ленина на посту председателя Совнаркома СССР и РСФСР выдвинул «нейтрального» А. И. Рыкова, а преемником Ленина на посту председателя Совета труда и обороны (СТО) был выдвинут Л. Каменев. Это был результат явного компромисса внутри «тройки», так как члены «тройки» не могли договориться о выдвижении на пост главы правительства кого-нибудь из своей среды. Заодно было решено «укрепить» военное ведомство, которым руководил Троцкий. К уже ранее назначенному туда стороннику «тройки» Уншлихту теперь ЦК решил назначить первым заместителем Троцкого М. Фрунзе, сняв с этой должности давнишнего врага Сталина — Склянского.

Троцкий сообщает: «В Сухуми приезжала ко мне делегация ЦК в составе Томского, Фрунзе, Пятакова и Гусева, чтобы согласовать со мною перемены в личном составе военного ведомства. По существу это была чистейшая комедия. Обновление личного состава в военном ведомстве давно совершалось полным ходом за моей спиной… Первый удар пришелся по Склянскому. На нем прежде всего выместил Сталин свои неудачи под Царицыным, свой провал на Южном фронте, свою авантюру под Львовом» (Л. Троцкий, там же, стр. 253).

Это были, конечно, подкопы под самого Троцкого, чтобы предупредить потенциального Бонапарта, которым он и не собирался стать.

Пленум ЦК принял обращение «К партии. Ко всем трудящимся». В этом обращении, между прочим, говорилось:

«Никогда еще после Маркса история великого освободительного движения пролетариата не выдвигала такой гигантской фигуры, как наш покойный вождь, учитель, друг… бесстрашный ум, железная, несгибаемая, упорная, все преодолевающая воля, священная ненависть… к рабству и угнетению, революционная страсть, которая двигает горами, безграничная вера в творческие силы масс, громадный организационный гений, — все это нашло свое великолепное воплощение в Ленине…

Ленин умел, как никто, видеть и великое и малое, предсказывать громаднейшие исторические переломы и в то же время учесть и использовать каждую маленькую деталь; он умел, когда нужно, бешено наступать и, когда нужно, отступать, чтобы готовить новое наступление. Он не знал никаких застывших формул; никаких шор не было на его мудрых, всевидящих глазах…

В сокровищницу марксизма товарищ Ленин внес немало драгоценного. Именно ему рабочий класс обязан разработкой учения о пролетарской диктатуре, о союзе рабочих и крестьян, о всем значении для борющегося пролетариата национального и колониального вопросов и, наконец, его учением о роли и природе партии…

Никогда Ленин не был так велик, как в минуты опасности. Твердой рукой он проводил партию через строй этих опасностей, с несравненным хладнокровием и мужеством идя к своей цели. Ничего противнее, отвратительнее, гаже паникерства, смятения, смущения, колебания для Ленина не было» («ВКП(б) в рез.», ч. I, 1933, стр. 809–810).

Пленум ЦК поручил Сталину выступить на открывающемся 26 января 1924 года II Всесоюзном съезде Советов с речью «По поводу смерти Ленина». Произнесенная как проповедь священника с церковного амвона, речь эта была полна религиозной патетики и мистицизма, устанавливала новые каноны идолопоклонства партийных шаманов, взывающих к духу Ленина на церковном же языке. Сказывался бывший воспитанник духовной семинарии, но Сталин знал, что он делал. То была «политика дальнего прицела». Сталин сказал: «Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина…

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!» (.выделено мною. — А. А.). И таких «клятв» Сталин насчитал еще пять — о единстве партии, о диктатуре пролетариата, о союзе рабочих и крестьян, об укреплении и расширении СССР, об укреплении и расширении Коминтерна. Каждая «клятва» кончалась по одному и тому же канону: «Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!» (Сталин, Сочинения, т. 6, стр. 46–51).

Тот же II съезд, по предложению Сталина, подтвердил решение «тройки» не предавать труп Ленина земле, а, набальзамировав, поставить его как святыню в Мавзолей на Красной площади. Сам Сталин объяснил, почему атеиста и революционера Ленина набальзамировали, как древнеегипетского фараона: «Вы видели за эти дни паломничество к гробу товарища Ленина десятков и сотен тысяч трудящихся. Через некоторое время вы увидите паломничество представителей миллионов трудящихся… Можете не сомневаться в том, что за представителями миллионов потянутся потом представители десятков и сотен миллионов со всех концов света» (там же, стр. 51; выделено мною. — А. А.). Слова, которые Сталин ввел сейчас в большевистский жаргон, означали, по изданному Академией наук СССР «Словарю современного русского литературного языка»: «заповедь» — «библейское или евангельское изречение», а по Далю: «клясться» — «давать клятву, божиться», «паломник»-«богомолец, бывший на поклонении у гроба Господня». Сталин намеренно превратил мавзолей Ленина в «гроб Господень», чтобы его именем освящать свою будущую инквизицию. Ленин, конечно, хотел, чтобы ученики продолжали его дело, но едва ли он согласился бы на создание ему культа нового бога. Слишком хорошо знавший Ленина в этом отношении, Троцкий писал: «Отношение к Ленину, как к революционному вождю, было подменено отношением к нему, как к главе церковной иерархии. На Красной площади воздвигнут был, при моих протестах, недостойный и оскорбительный для революционного сознания мавзолей. В такие же мавзолеи превращались официальные книги о Ленине. Его мысль разрезали на цитаты для фальшивых проповедей» (Л. Троцкий, Моя жизнь, ч. II, стр. 257).

Со смерти Ленина в истории режима обозначился постепенный переход от одной фазы к другой: от монопартийной диктатуры к монопартийной тирании, от Ленина к Сталину. Однако это была смена вождей, как психологических типов, но не смена идей. Весь Сталин в эмбрионе был в самом Ленине. Все основополагающие компоненты будущей сталинской тирании были выработаны Лениным. Другой вопрос, стал бы сам Ленин Сталиным, если бы он жил дольше и имел бы дело с такими же опасными оппозициями в ЦК и с не менее опасным сопротивлением крестьянства коллективизации, с какими пришлось бороться Сталину. В принципе на этот вопрос надо ответить безусловным «да», но масштабы, методы и формы могли быть иными. Тем не менее, без Ленина Сталина вообще бы не было. Поэтому нелогично и нелепо поступали наследники Сталина, когда они осуждали Сталина, апеллируя к Ленину. Тут вполне уместна одна аналогия: если в возможной будущей войне человечество погибнет из-за применения термоядерного оружия, то кто же несет ответственность — ученые, которые это чудовищное оружие изобрели, или правители, которые его применили? Ленинизм и явился в руках Сталина тем страшным оружием, пользуясь которым он три десятилетия тиранил страну, устраивал инквизиции и создал мировую коммунистическую систему. Обо всем этом у нас будет речь впереди. Вернемся к подведению итогов жизни и деяний Ленина.

Из всех характеристик, которые дали Ленину в первые дни и месяцы его смерти, две характеристики выдержали историческую проверку. Одна из них принадлежит преемнику Ленина — Сталину, другая — врагу Ленина Виктору Чернову, лидеру партии социалистов-революционеров. Характеристика Сталина о Ленине — конечно, целеустремленный панегирик, характеристика Чернова — критический политико-психологический портрет. В обеих характеристиках, между строк, мы читаем: Сталин рисует Ленина таким, каким сам хочет быть, а Чернов — таким, каким может быть успешный политик, но не истинный социалист и гуманист.

Сталин: Впервые я познакомился с Лениным в 1903 г. в порядке переписки. Она оставила во мне неизгладимое впечатление и привела к убеждению, что мы имеем в лице Ленина необыкновенного человека… Мне все время казалось, что соратники Ленина — Плеханов, Мартов, Аксельрод стоят ниже Ленина целой головой, что Ленин руководитель высшего типа, горный орел (Демьян Бедный заметил по поводу этого сравнения: Сталин, как абориген кавказских гор, сравнил Ленина с «горным орлом», но житель Севера, вероятно, сравнил бы его с северным сиянием. — А. А.)… Ленин умел писать о самых запутанных вещах так просто и ясно, сжато и смело, — когда каждая фраза не говорит, а стреляет… Впервые я встретился с Лениным в декабре 1905 г. на конференции большевиков в Таммерфорсе. Я надеялся увидеть горного орла, великого человека, великого не только политически, но и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных… Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания, с тем, чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления: «тсс… тише… он идет». Эта обрядность казалась мне не лишней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково было мое разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведет беседу с самыми обыкновенными делегатами. Не скрою, что это показалось мне некоторым нарушением некоторых необходимых правил… Простота и скромность Ленина, стремление остаться незаметным, во всяком случае не бросаться в глаза и не подчеркивать свое высокое положение, — эта черта представляет одну из самых сильных сторон Ленина, как нового вождя… Необычная сила убеждения, простота и ясность аргументации, короткие и всем понятные фразы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов и эффективных фраз, бьющих на впечатление, — все это выгодно отличало речи Ленина от речей обычных «парламентарских» ораторов… Меня пленила та непреодолимая сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует ее и потом берет ее в плен… Я помню, как говорили: "Логика в речах Ленина — это какие-то всесильные щупальцы, которые охватывают со всех сторон клещами и из объятия которых нет мочи вырваться: либо сдавайся, либо решайся на полный провал"… Второй раз я встретил Ленина в 1906 г. на Стокгольмском съезде… Известно, что на этом съезде большевики остались в меньшинстве, потерпели поражение. Я впервые видел Ленина в роли побежденного. Он ни на йоту не походил на тех вождей, которые хныкают и унывают… Наоборот, поражение превратило Ленина в сгусток энергии… На следующем съезде в 1907 г. в Лондоне большевики оказались победителями. Я впервые видел Ленина в роли победителя. Обычно победа кружит голову иным вождям, делает их заносчивыми и кичливыми… Но Ленин ни на йоту не походил на таких вождей. Наоборот, именно после победы становился он особенно бдительным и настороженным. Ленин настойчиво внушал делегатам: "первое дело не увлекаться победой и не кичиться, второе дело — закрепить победу, третье — добить противника"… Вожди партии не могут не дорожить мнением большинства своей партии… Но Ленин никогда не становился пленником большинства… Бывали моменты в истории партии, когда мнение большинства приходило в конфликт с коренными интересами пролетариата. В таких случаях, Ленин, не задумываясь, становился на сторону принципиальности против большинства партии… Он не боялся выступать в таких случаях буквально один против всех, рассчитывая на то, что "принципиальная политика есть единственно правильная политика"…

Теоретики и вожди партий, знающие историю народов, проштудировавшие историю революции от начала до конца, бывают иногда одержимы одной неприличной болезнью. Болезнь эта называется боязнью масс, неверие в творческие способности масс… возникает иногда некий аристократизм вождей… боязнь, что стихия может разбушеваться, что массы могут "поломать много лишнего"… Ленин представлял полную противоположность таким вождям… Я не знаю другого революционера, который умел бы так беспощадно бичевать самодовольных критиков "хаоса революции" и "вакханалии самочинных действий масс", как Ленин… Вера в творческие силы масс… давала ему возможность осмыслить стихию и направлять ее в русло пролетарской революции. Ленин был рожден для революции. Он был поистине гением революционных взрывов и величайшим мастером революционного руководства. Никогда он не чувствовал себя так свободно и радостно, как в эпоху революционных потрясений… В дни революционных поворотов он буквально расцветал, становился ясновидящим, предугадывал движение классов и вероятные зигзаги революции, видя их, как на ладони. Недаром говорится в наших партийных кругах: "Ильич умеет плавать в волнах революции, как рыба в воде". Отсюда "поразительная" ясность тактических лозунгов и "головокружительная" смелость революционных замыслов Ленина… Гениальная прозорливость, способность быстро схватывать и разгадывать внутренний смысл надвигающихся событий — это то самое свойство Ленина, которое помогало ему намечать правильную стратегию и ясную линию поведения на поворотах революционного движения (Сталин, Соч., т. 6, стр. 52–64, О Ленине, речь 28 января 1924 г.).