Глава двадцать третья Здесь и сейчас

Роман «Годы» Вирджиния Вулф анонсирует в дневнике как нечто совершенно новое, не имеющее ничего общего ни с «Маяком», ни с «Волнами»:

«В нем будет всё – секс, образование, жизнь и т. д. И время – с дальними и ловкими прыжками, словно серна через пропасть, от 1880 года до нашего времени и нашего места»[181].

И, одновременно с этим, – старое, более традиционное:

«В этом романе, мне думается, жизнь более “реальная”; больше крови и мяса».

Вулф, казалось бы, дает понять, что вновь склоняется к литературе факта, а не вымысла, воображения:

«Я замечаю за собой, что разнообразия ради увлеклась фактами, – записывает она в дневнике тогда же, 2 ноября. – Время от времени я ощущаю тягу к фантазии (vision), но сопротивляюсь этому. И это естественным образом ведет к следующему этапу – роману-эссе».

История создания «Годов» (семейной саги? романа-эссе?) драматична в еще большей степени, чем других книг писательницы. Потом, когда все тревоги и страхи останутся позади, она будет вспоминать:

«Какой ужас я пережила в этой комнате всего лишь год назад… когда мне пришло в голову, что моя трехлетняя работа ничего не стоит, и потом, когда я спотыкалась, кромсала гранки, писала три строчки и отправлялась в спальню, ложилась в постель, – это было худшее лето в моей жизни»[182].

А между тем начало работы над романом особых сложностей и хлопот не сулило: с осени 1932 года по июнь 1933-го книга писалась «бодро». Однако летом дело застопорилось: в августе Вирджиния перечитала первую часть, сочла, что она никуда не годится, и села ее переписывать. Осенью же и вовсе рукопись отложила, 29 октября записала в дневнике: «Нет, не буду, голова устала».

В начале зимы, однако, к роману вернулась, в декабре закончила 4 часть («1908 год»), а 30 сентября уже следующего, 1934 года, спустя три недели после смерти Роджера Фрая, поставила точку – первый вариант «Годов» был завершен.

Первый – но далеко не последний. В.Вулф перечитывает написанное, находит, что роман слишком велик, и садится его сокращать; сокращать и переписывать. Это займет у нее весь конец 1934-го и начало 1935 года. Жалуется дневнику:

23 января 1935 года.

«Откладываю рукопись на две недели. Мои бедные мозги завязаны в узел…»

20 февраля.

«Сара никак не получается».

27 февраля.

«Пишу и пишу и переписываю сцену у Круглого пруда. Раньше августа не закончу…»

6 марта.

«С 16 октября не написала ни одного нового предложения – только переписываю и перепечатываю».

Весной 1935 года работа над романом в очередной раз прервана: сильные головные боли, а также поездка с Леонардом в Голландию, Германию и Италию. По возвращении, превозмогая головную боль и короткий, но бурный семейный конфликт, вызванный уходом Нелли Боксолл и приходом на ее место Мейбел Хаскинс, летом в Родмелле она вновь садится за рукопись и – в который уж раз – ее перепечатывает. Печатает по 100 страниц в неделю – и надрывается:

«Больше не в состоянии выжать из себя ни слова».

И опять отвлекается: осенью едет с Леонардом в Брайтон на съезд Лейбористской партии, обдумывает «Три гинеи». В конце года, однако, к роману возвращается и ставит перед собой едва ли достижимую цель: начисто перепечатать рукопись и отдать ее в набор не позже февраля 1936 года. А Леонард, рассудила она, пусть, против обыкновения, читает книгу не в рукописи, а в гранках. И снова срывается:

28 декабря 1935 года.

«Последний раз просматривала завершающие страницы “Годов”. Мозги – точно выжатая тряпка уборщицы».

30 декабря 1935 года.

«Ничего не получается. Не могу написать ни слова, голова не работает».

4 января 1936 года.

«Моя бедная голова, одно неосторожное движение – и отчаянная головная боль».

Немного приходит в себя и садится за письменный стол – но не с «Годами», а с жизнеописанием Роджера Фрая; читает его дневники, письма – завершение злополучного романа в очередной раз откладывается. Вскоре, впрочем, одумывается и делит рабочий день пополам, как это было с «Миссис Дэллоуэй» и «Обыкновенным читателем»; утром – «Годы», после ленча – биография Фрая. И 10 марта 1936 года невероятным усилием воли заканчивает редактуру первых 130 страниц романа, после чего отправляет их в типографию.

Получает гранки, читает их – и буквально каждый день ее мнение о романе меняется: то ей кажется, что книга получилась, то – что никуда не годится. Столь лихорадочно и непредсказуемо менялось ее отношение к написанному лишь однажды и много лет назад, когда она дописывала свой первый роман «По морю прочь». Одна из главных героинь «Годов», жизнелюбивая старая дева Элинор, никак ей не дается, эпизоды романа с ее участием приходится перепечатывать десятки раз.

Последняя часть книги попадает, наконец, в типографию – но не в феврале 1936 года, как Вирджиния расчитывала, а в апреле. Теперь ей предстояло заново прочесть 600 страниц набранного текста и, главное, дать их читать Леонарду. Леонард просмотрел первые две части и от прочитанного – так Вирджинии, во всяком случае, показалось – остался не в восторге, отчего ее сомнения в достигнутом результате лишь усилились. К нестерпимым головным болям добавился страх, что семейная сага не вызовет у читателя ничего, кроме издевательского смеха, – с первым романом «По морю прочь» было то же самое.

Страх и галлюцинации: 24 марта, идя по Стрэнду, Вирджиния ловит себя на том, что говорит, и говорит громко, сама с собой, – хорошо знакомый симптом приближающегося психического срыва. Врачи велят срочно переехать в Родмелл и ни под каким видом не садиться за письменный стол. Вирджиния скрепя сердце подчиняется, гранки откладывает до лучших времен, дневник два месяца не ведет, исключение делает разве что для писем, да и то лишь самым близким.

«Никогда не верьте письмам, которые я пишу после бессонной ночи, когда лежу без сна, смотрю на бутылку хлоралгидрата и говорю себе: “Нет, нет, нет, ты этого не сделаешь”. Удивительно, как бессоница, даже не регулярная, способна меня испугать. Думаю, это связано с теми ужасными временами, когда я не могла себя контролировать», – пишет она 4 июня 1936 года Этель Смит.

На этот раз Вирджиния себя контролирует – в том смысле, что сознает: дела ее плохи, немногим лучше, чем в 1895 или в 1913 году. Сознает это и Леонард. И поэтому, когда в начале ноября гранки наконец прочитаны и отданы на его суд, он решительно не соглашается с Вирджинией, посчитавшей, что роман неисправимо плох и что набор следует рассыпать, не считаясь с немалыми расходами и тяжкими четырехлетними трудами. Роман, скорее всего, ему тоже не слишком понравился, но ведь сказать правду значило подвести жену вплотную к самоубийству – последние месяцы Вирджиния была близка к тому, чтобы покончить с собой.

И Леонард, закончив поздно вечером чтение, вернул Вирджинии гранки со словами:

«Закончил читать и не могу говорить. Великолепная книга. Нравится мне больше, чем “Волны”».

«Святая ложь» подействовала.

«После замечательного откровения Леонарда в тот вечер я воспряла духом и в целом почувствовала себя гораздо увереннее», – записывает она в дневнике 24 ноября 1936 года.

Леонард похвалил – это уже немало. Теперь дело было за зоилами. Что-то скажут они? И когда роман 15 марта 1937 года вышел из печати, зоилы не сплоховали: вопреки всегдашним опасениям автора, рецензенты отозвалась на «Годы» с энтузиазмом, некоторые не скрывали своего восторга. Такого количества похвал Вирджиния никак не ожидала:

«Если бы кто-нибудь сказал мне полгода назад, что я напишу такое, я бы подпрыгнула, как подстреленная олениха, – не скрывает она своей радости в дневнике 19 марта. – Настолько невероятным, немыслимым было всеобщее признание!»

Было от чего подпрыгнуть.

Observer: «Выше всяких похвал!»

Times: «Шедевр».

Times Literary Supplement: «В.Вулф создала лебединую песнь среднего класса».

Хвалят Evening Standard, Empire Review, Time and Tide; называют «Годы» лучшим из ее романов. Авторитетнейший Мейнард Кейнс счел «Годы» «очень трогательной, нежной» книгой, а сцену с участием Элинор и состарившейся няни Кросби – «выше “Вишневого сада”».

Роман становится бестселлером в Америке, книгу расхваливают рецензенты, продано 25000 экземпляров, выходит несколько изданий, «Годы» возглавили список самых покупаемых в США книг по версии Herald Tribune. Американские гонорары внушительны. Популярность Вирджинии Вулф в Америке столь велика, что 27 марта 1937 года, спустя всего две недели после публикации романа, New York Times присылает в Родмелл своего специального корреспондента взять у автора «Годов» интервью. Встречен был корреспондент ведущей американской газеты, однако, не слишком гостеприимно, о чем свидетельствует запись в дневнике Вирджинии:

«…в половине четвертого, когда я поставила кипятить чайник, к дому подъехал громадный черный “даймлер”, и в саду возник юркий человечек в твидовом пальто. Я вошла в гостиную, он был уже там: стоит и озирается. Л. его появление проигнорировал, он был в саду с Перси. И тут только я догадалась. Человечек держал наготове зеленую тетрадь: я буду говорить, он – записывать. Я опустила голову – он чуть не застал меня врасплох. Наконец вернулся Л. и двинулся ему навстречу. “Нет, миссис В. не нуждается в такого рода рекламе”. Я пришла в ярость: у меня по руке ползет клоп, а стряхнуть его не могу. Клоп с зеленой тетрадью. Л. вежливо проводил клопа обратно к “даймлеру” и его жене. Они отлично прокатились сюда из Лондона, эти клопы. Приехали, проникли в дом и собирались за мной записывать».

Не обошлось, как водится, и без отрицательных отзывов. Немногочисленных, однако сильно автору досадивших:

«…совершенно потрясена в пятницу пощечиной Эдвина Мюира в Listener и Скотта Джеймса в “Life and Letters”. Оба оскорбили и унизили меня: Э.М. заявил, что “Годы” его разочаровали, показались ему чем-то мертворожденным. Примерно то же написал и С.Джеймс. Все цвета померкли, тростник поник. “Мертворожденное”, “обманувшее надежды” – я изобличена, рисовый пудинг получился именно таким, как я и предполагала, – несъедобным… В книге нет жизни… Мне было больно, я проснулась в четыре утра, мучилась ужасно…»[183]

Что ж, на сей раз сомнения Вирджинии были, увы, оправданы: «пудинг» и в самом деле получился не слишком съедобным. Что, конечно, вовсе не значит, что Вирджиния Вулф разучилась писать: ее литературное мастерство видно в «Годах», что называется, невооруженным глазом. Видно и узнаваемо.

Узнаваемо неожиданными, изысканными и в то же время точными метафорами, где, как всегда у нее, ведется «мгновенная перекличка между отвлеченнейшими понятиями»[184]. Луна сравнивается с отполированной крышкой от блюда. «Мелодичные заклинания» оксфордских колоколов, к которым прислушивается студент Оксфорда Эдвард Парджитер, – то с «медлительными дельфинами, которые ворочались в масляном море»[185], то с «большой рыбиной, плывущей сквозь водянистый воздух».

Немолодое лицо Элинор Парджитер «было изборождено морщинами, как старая перчатка, которую движения кисти покрывают множеством тонких складочек». Лицо престарелой миссис Леви тоже изрезано морщинами, но уподобляется уже не старой перчатке – оно «растрескавшееся, как старый глазированный горшок».

Руки Нелли, сестры Элинор и Эдварда, так толсты, что «напоминали спаржу, суживающуюся к концу». «Ярко-багровая» рука Гиббса, приятеля Эдварда по Оксфорду, напоминает кусок сырого мяса.

Напыщенные старики на оксфордской Хай-стрит походят на вырезанных из камня средневековых химер. Одна из главных героинь романа, сестра Элинор и Нелли, суфражистка Роза Парджитер вскидывает голову, точно кобылица.

Многие сравнения, как это часто бывает у Вулф, антропоморфны. Автомобиль останавливается под статуей, чью «трупную бледность подчеркивал свет фонарей».

Предметы в озаренной бледным утренним светом комнате, где накануне встречались представители сразу трех поколений Парджитеров, «словно пробуждались ото сна, сбрасывали покровы, преисполнялись трезвостью повседневной жизни». «Огонь продолжал гореть, кресла, расставленные в круг, как будто еще держали своими ручками остов прошедшего приема».

Узнаваемы и импрессионистические пейзажные зарисовки, задающие семейной саге поэтическое, отчасти даже фантастическое измерение. Весенним лондонским вечером «освещение переходило от золотого сияния к сумраку и обратно». Столик, за которым дама в шляпке с лиловым пером ест («поклевывает») мороженое в Кенсингтон-Гарденз, освещен пятнистым солнечным светом, «отчего женщина казалась полупрозрачной, как будто она запуталась в световой сети, как будто состояла из текуче-разноцветных ромбов». Застывшие лужи на дороге зимней ночью «глядели глянцевыми глазами».

Портретные зарисовки – меткие, лаконичные; эти «наброски с натуры» очень точно передают особенности того или иного персонажа, его характер, отношение к нему других действующих лиц. Делия Парджитер смотрит на портрет матери, которая умирает в соседней комнате и чьей смерти Делия никак не дождется. И ей видится, что девушка на портрете «как будто наблюдала за собственным затянувшемся умиранием с безразличной улыбкой». Эшли, приятель Эдварда по Оксфорду, тихий, вкрадчивый, затаившийся, двигается так, «будто столы и стулья излучали какое-то поле, которое он ощущал невидимыми антеннами или усами, подобно кошке». Во время похорон миссис Парджитер Дигби, шурин полковника, «держал свой цилиндр обеими руками, как некий священный сосуд, и являл собой образ скорбного благочестия».

А вот жутковатый портрет, а лучше сказать, карикатура на состарившегося ученого-классика Эдварда Парджитера: он «походил на насекомое, из которого выели всю плоть, оставив только крылышки и хитиновую оболочку». В старости Эдвард двигается, «повинуясь привычке, но не чувству» – чувств не осталось, и откидывает голову назад примерно так же, как его сестра Роза; она – как кобылица, он – как «закусивший удила конь».

Узнаваема Вирджиния Вулф и своей поистине толстовской, хищной наблюдательностью, прозорливостью, умением передать характер героя через его ощущения, поступки, физическое действие. Непоседливая, воинственная, вспыльчивая Роза Парджитер, когда, в старости оглохнув, откидывает голову, становится похожа на военного. Лихач-шофер за рулем автомобиля, на котором едет в шотландское поместье Китти, «немного подается всем телом то вперед, то назад, будто подгоняя лошадь». В какой-то момент внучатой племяннице Парджитеров Пегги начинает казаться, что «напряжение вокруг ее губ и глаз видно со стороны». Когда она высмеивает собеседника, у нее возникает странное чувство, будто «издевка царапала по бедру; удовольствие согревало позвоночник».

Чтобы наметить линию героя на протяжении всей его дальнейшей жизни, Вулф бывает достаточно удачно найденного эпитета, всего одного словосочетания. Своевольная Роза появляется в романе «чумазой негодницей», как зовет свою любимицу полковник, но одновременно и «огненной Розой, шипастой розой», как называют ее братья и сестры. Со временем «огненная, шипастая Роза» не раз докажет свою «огненность» и «шипастость»: став суфражисткой, будет устраивать митинги, конфликтовать с полицией, бить стекла, сидеть за решеткой.

Покладистую Элинор в семье с детства зовут «утешительницей, миротворицей, смягчавшей все бури и тяготы семейной жизни». Семейной – но не своей собственной. «У меня не было никакой жизни», – признаётся она уже старухой. В цитате из «Антигоны» «О моя растраченная юность!» выразилась судьба переводчика трагедии Софокла Эдварда, вечного холостяка, целиком посвятившего себя науке, «липнувшего к поверхности слов», как Невил из «Волн».

Узнаваемы в «Годах» и мотивы, которые мы встречаем и в других романах Вулф. Мотив подложного, фальшивого чувства, к примеру. Правовед Моррис Парджитер сетует, что «заперт тут со всеми этими женщинами, окруженный ненастоящими чувствами».

Глядя во время поминальной службы на застывшего, окоченевшего от горя отца, Делия с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться – в искренность чувств потерявшего жену полковника она не верит: «Так никто не может чувствовать… Он переигрывает. Никто из нас ничего не чувствует, мы все притворяемся».

Или, скажем, мотив разоренного, брошенного семейного гнезда – мотив, который так ощутим, так значим в романе «На маяк». В «Годах» это запертый, опустевший после смерти полковника Эйбела Парджитера дом на Эберкорн-Террас; теперь он сдается внаем. Дом гулкий от пустоты, с голыми стенами, на которых видны следы от вывезенных картин и мебели. Мотив этот, конечно же, биографический, выстраданный: создательнице «На маяк» и «Годов» слишком хорошо запомнился отъезд младших Стивенов из дома на Гайд-парк-гейт после смерти сэра Лесли, хотя сама Вирджиния в переезде на Гордон-сквер, как мы знаем, не участвовала.

Узнаваема в романе и сама Вирджиния Вулф. Как и почти всякий писатель, она «раздает» действующим лицам свои черты и черты своих близких. Роза «позаимствовала» у автора непокорный нрав, которым Вирджиния отличалась в юные годы. Элинор – ее всегдашнюю манеру задавать вопросы и не слушать ответы. Милли – нелюбовь к евреям; произнося это слово, Милли «как будто пробует евреев на вкус, а потом выплевывает».

В полковнике Парджитере, который на старости лет хандрит, всем недоволен, собирает вырезки из газет и по вечерам играет в шахматы с друзьями своего славного военного прошлого, есть что-то от сэра Лесли. А у одинокой, живущей только настоящим, добропорядочной и отзывчивой Элинор – от подруги Вирджинии, такой же старой девы, как Элинор, Вайолет Дикинсон.

Узнаваемо и постоянное стремление Вирджинии Вулф удалить из текста или, по крайней мере, вывести на периферию повествования всё связанное с «внешней стороной» жизни – в частности, с историческими событиями, которых за полвека действия романа, за то время, пока сменились три поколения семейства Парджитеров, набралось, понятно, немало. Роман – самый длинный из написанных Вулф – растянулся на несколько сотен страниц, в хронологическом же измерении – с 1880-го по 1935 год. А между тем в нем нашлось совсем немного места для таких значимых событий в истории Англии, как бурская война («наши африканские дела»), смерть королевы Виктории и короля Эдуарда, Первая мировая война, которой Вулф уделила всего несколько предложений, вкратце описав налет на Лондон германских цеппелинов, общенациональная стачка весны 1926 года.

Мы помним наказ Пушкина «судить драматического писателя по законам, им самим над собою признанным». Знаем: у В.Вулф, по ее собственному выражению, «нет дара реальности». И всё же в «Годах» в своем «недоверии к реальности» автор, пожалуй, несколько перегибает палку. Юрист Моррис всю жизнь провел в «доме правосудия», а нам сообщается лишь, что у этой «холодной каменной громады мрачный, похоронный вид». Роза проводит собрание феминисток, о котором сказано только три слова: «Собрание потекло дальше».

Когда внешнее действие (назовем это так) отсутствует в «Маяке» или – тем более – в «Волнах», это объяснимо: герои этих книг существуют в своем внутреннем мире, вне времени, время у каждого из них свое. Но в семейной саге? В результате «Годы» больше похожи не на семейную сагу, как «анонсировала» роман в дневнике Вулф, а на отдельные, почти между собой не связанные камерные сцены из многолетней жизни большого семейства. Действие в книге лишено динамики, сюжетные повороты – мотивированности; кроме того, что дома пустеют, герои стареют и умирают, в романе ничего, в сущности, не происходит; течения времени не ощущается, никаких «прыжков» время в романе не совершает и меняется только в оглавлении: «1880»… «1908»… «1914»… «Наши дни». Не это ли имел в виду Эдвин Мюир, назвав роман «мертворожденным»? Да и сама Вирджиния отметила в дневнике спустя месяц после публикации романа, что «в книге нет жизни».

Дети (младшее поколение Парджитеров) мало чем отличаются от отцов, хотя старики и брюзжат, что у детей, дескать, только и разговоров, что о деньгах и политике. Мы этих разговоров не слышим. Слышим же сплошные банальности, словно автор задался целью описать людей заурядных, ничем не примечательных. Восклицания вроде: «Как хорошо не быть молодой! Не заботиться о том, что думают другие!» Рассуждения, которые сводятся к тому, что «мы ничего не знаем даже о самих себе». Проникнутые ностальгией, не слишком оригинальные умозаключения о том, что «те, кого он оставил несмышлеными мальчишками, стали студентами, девочки с косичками – замужними женщинами». О том, что «в крупном, загорелом, с проседью на висках мужчине по-прежнему видны черты кареглазого веселого мальчишки».

Вирджиния Вулф представила на суд читателей новую, прежде не существовавшую разновидность семейной саги. Модернистскую версию жанра, так сказать. Нечто совсем не похожее на «Сагу о Форсайтах» или «Семью Тибо». В этой саге, как и у Элинор Парджитер, нет ни прошлого, ни будущего, «есть только настоящий момент». Выбирая название для своего романа, Вулф вначале называет его нейтрально – «Парджитеры»; в конечном счете остановилась на еще одном нейтральном названии – «Годы». Нейтральном и не самом лучшем. А между тем имелся у нее и третий вариант, которым она не воспользовалась, но который из всех трех, пожалуй, больше всего подходит к тому, что в результате у нее получилось, – «Здесь и сейчас». «Я живу здесь и сейчас, слушая фокстрот», – радуется жизни только что вернувшаяся из Индии семидесятидвухлетняя Элинор Парджитер.

«Годы», как никакая другая книга Вулф, – свидетельство того, что писательница в конце жизни становится жертвой собственных эстетических установок. С одной стороны, она «не доверяет реальности», «изгоняет» ее из своей семейной саги, забыв про сказанное ей же в эссе «Анатомия литературы» (1919): «В литературе без жизни нельзя». С другой, столь же решительно отказывается от литературности, искусственности традиционной литературы. Современный роман, заметила однажды Вулф, должен представлять собой не «череду событий», а «развитие переживаний». В «Годах» «череда событий» не просматривается, но ведь и «развития переживаний» нет тоже.

«Создается впечатление, – пишет Вирджиния в эссе «Современная литература», о котором не раз уже шла речь, – что некий всевластный и беспринципный тиран, держащий писателя в рабстве, принуждает его плести сюжет, выдумывать смешные и трагические повороты, любовную интригу, создавать безупречную атмосферу правдоподобия, как будто все персонажи, окажись они в реальной жизни, должны быть полностью одеты по моде и застегнуты до последней пуговки. Тирану повинуются, романы подаются читателю прожаренными до полной готовности. Однако порой – и чем дальше, тем чаще – мы начинаем испытывать мятежные сомнения: а такова ли жизнь на самом деле?..»[186]

Возможно, описанная в «Годах» жизнь «такова на самом деле». Однако читать про эту жизнь, откровенно говоря, скучновато. Обозревая жизнь нескольких поколений Парджитерсов, задаешься риторическим вопросом Мальте Лауридса Бригге: «Возможно ли… что действительность ничего не значит для них, что жизнь их идет, не сообразуясь ни с чем, как в пустой комнате часы?»[187] Вирджиния Вулф оценила бы это сравнение.