1

Леонард, конечно, догадывался, что жена больна, не раз слышал от ее старавшихся отшучиваться родственников, что «у нашей Джинии не все дома», но, пока они не вернулись из свадебного путешествия по Европе, не подозревал, насколько больна.

Меж тем Вирджиния «медленно, но верно» втягивалась в очередной, уже четвертый по счету кризис – как вскоре выяснится, самый в ее жизни тяжелый и продолжительный. Основная причина на этот раз – волнение, причем совершенно неадекватное, из-за романа «По морю прочь», который она, как выразился Леонард, «с изуверской интенсивностью» переписывала – последний раз, уже набело – в конце 1912-го – начале 1913 года, напечатав за два месяца 600 страниц. Пока роман годами писала – волновалась, что никогда не допишет; потому так и торопилась. Когда же, наконец, дописала, – что книга никому не понравится и ничего, кроме смеха, у читателя не вызовет.

«И будет стыдно за этот подлог, за дурной сон идиотки; за подлог, никому на свете не нужный. Каково это – проснуться однажды утром и обнаружить, что ты мошенница? Этот ужас был частью моего безумия», – вспоминала она впоследствии.

В марте 1913 года рукопись «По морю прочь» была с энтузиазмом принята Джеральдом Дакуортом, и это при том, что Вирджиния убедила себя: напечатан роман не будет.

«Они роман не возьмут, – писала она Вайолет Дикинсон, – а ведь он не так уж и плох».

А летом у нее развернулась затяжная депрессия. Болезнь – маниакально-депрессивный психоз (а если по-научному – биполярное расстройство) – будет длиться с небольшими островками улучшения до осени 1915 года; все это время Вирджиния проведет в Эшеме. Ремиссия же (увы, непродолжительная) наступит, когда она убедится, что принят роман вполне благосклонно, когда, как точно выразился ее биограф Квентин Белл, критика выдаст ей «сертификат душевного равновесия» (“certificate of sanity”). И критики этот «сертификат» выдали – в отличие от врачей.

Началось, как и раньше, с лихорадочного пульса, бессонных ночей и «сверлящих» многочасовых головных болей в течение дня. При их приближении, – вспоминала сама Вирджиния, – «всё начинает искриться и пульсировать», мир словно бы лишается темноты, задернутые шторы, закрытые глаза не помогают. Головные боли сопровождались упадком настроения и сил, подавленностью, чувством вины, отказом от еды, страхом людей. И, что было особенно тревожно, – суицидальными намерениями, без которых, кстати говоря, не обходился ни один ее кризис. Больная слышит голоса?, они нечленораздельны, но полны скрытого смысла, понятного ей одной. Одновременно с голосами возникают видения. Вирджиния боится посторонних, она сильно похудела, поблекла (а ведь еще недавно была царственна, грациозна). Мучается сама и мучает других чувством вины и беспросветного отчаяния, подолгу молчит, погружена в себя, никакого внимания не обращает на то, что происходит вокруг.

Депрессивная фаза сменяется маниакальной: сильное возбуждение, бурная активность, эйфория, лихорадочные поиски врагов. Враги – как после смерти отца в 1904 году, как в 1910 году в Твикенхеме – это сиделки и медсестры, а заодно с ними сестра и муж, они «хотят моей смерти». Нескончаемая (иногда по нескольку дней подряд) лихорадочная, неразборчивая речь, по большей части бессвязная – отдельные, вырванные из контекста слова и восклицания. Больная, если ее не удержать, совершает длинные прогулки, без устали ходит по гостям, порывается чем-то срочно заняться, допоздна сидит над рукописями, запойно читает, говорит без умолку и с таким напором и возбуждением, что ее приходится предупреждать: ради бога, следи за тем, что говоришь. Фантазирует, громко смеется, речь становится малопонятной, после чего, обессиленная, валится в постель, нередко лишается чувств.

В дневнике перепуганного Леонарда появляется не вполне понятное сокращение: «в. впл. пр.» – «Вирджиния чувствовала себя вполне прилично». Или: «в. гл. б.» – «у Вирджинии головные боли». Или: «н. пр. х.» – «ночь прошла хорошо». Или: «слн. взб.» – «сильное возбуждение».

В 1913 году супруги непрерывно переезжают с места на место. То живут в Эшеме: Вирджинии, как и раньше, прописан покой, строгий режим и, по возможности, отсутствие общения. То срываются с места и едут на пару дней в Лондон: в гости, в салон Оттолайн Моррелл на Бедфорд-сквер, в театр, на русский балет, в оперу, любовь к которой Вирджинии дорого обходится.

«У меня песок в глазах, шум в ушах, мой мозг – размякший пудинг, – жалуется она в мае 1913 года Ка-Кокс. – Шум, духота и вопиющая сентиментальность – когда-то она меня трогала, а теперь оставляет абсолютно равнодушной».

Весной 1913 года Леонард выступает с лекциями об экономическом положении страны в Ливерпуле, Манчестере, Лидсе, и Вирджиния едет вместе с ним. В июле он выступает в Кесуике на заседании Фабианского общества, и Вирджиния, заверив мужа, что совершенно здорова, опять же к нему присоединяется – чувствует она себя скверно, но на месте ей не сидится, к тому же она старается не придавать значения болезни, тем самым от нее словно бы прячась. Леонард водит ее по врачам, везет в психиатрическую лечебницу в Твикенхеме, где она уже лежала три года назад и где проводит в июле-августе две недели. Тогда она обвиняла в том, что ее заточили в сумасшедшем доме, сестру, теперь – мужа; пишет ему из Твикенхема резкие записки, из которых следует, что она совершенно здорова и нечего держать ее в четырех стенах.

Врачи другого мнения; и действительно, из Твикенхема Вирджиния выписывается в гораздо худшем виде, чем была раньше; угроза самоубийства растет с каждым днем, Леонард встревожен не на шутку. В его дневнике появляется слово «волнуется» – в отношении и жены, и самого себя. Но не на английском, а на тамильском, чтобы больная, если откроет его дневник, не поняла, что там написано. Встревожен, но, согласно давней договоренности, везет жену в Сомерсет, в гостиницу «Плау-Инн» в Холфорде, где они провели несколько дней после свадьбы, – может быть, удастся ее развлечь и отвлечь. Лучше было бы, конечно, вернуться в Эшем, но Сомерсет Вирджинии давно обещан, а обещания, особенно когда имеешь дело с детьми и душевнобольными, надо выполнять.

Между тем к бессоннице и стойкому нежеланию принимать пищу прибавляются еще и галлюцинации, а также постоянный страх, что она всем мешает, что у всех вызывает отвращение; твердит, что сама себе противна. И при этом вполне отдает себе отчет в своем состоянии, смотрит на себя словно со стороны, чем вызывает еще бульшую тревогу у окружающих, ухаживающих за ней мужа и сиделок; Леонард вынужден вызвать на подмогу Ка-Кокс.

В сентябре Вулфы возвращаются в Лондон, обращаются к одному врачу, второму, третьему; все рекомендуют одно и то же: завтракать в постели, отдыхать до и после еды, побольше лежать и поменьше гулять, набирать вес (диета молочная и мясная), рано ложиться спать, регулярно принимать седативные средства. И все как один настаивают: Вирджиния должна признать, что серьезно больна. И ей необходимо немедленно вернуться в Эшем и оставаться там как можно дольше, до полного выздоровления. В спор с психологами и психиатрами Вирджиния не вступает, но убеждена: они ничего не знают и не понимают. Особое раздражение вызывают у нее, да и у Леонарда тоже, психоаналитики: «Врачи очень мало знают о теле и совсем ничего – о душе», – убеждена Пегги Парджитер, сама врач, в предпоследнем романе В.Вулф «Годы»[41].

9 сентября больная, выпив днем с сестрой чаю, ложится передохнуть, Леонард уезжает к очередному врачу за консультацией, а в половине седьмого вечера ему звонит Ка-Кокс: Вирджиния без сознания – передозировка веронала.

Промывание желудка в больнице Святого Варфоломея, куда Леонард, не растерявшись и не теряя ни минуты, доставляет жену. Вирджиния между жизнью и смертью, ближе к смерти. В половине второго ночи врачи сходятся на том, что надежды нет. Надежда появляется под утро, и только спустя сутки больная приходит, наконец, в себя. Вот выдержки из сентябрьских записей в дневнике Леонарда. Вирджиния уже вне опасности, но положение по-прежнему, как сказали бы сегодня, «средней тяжести», «крайне нестабильное»:

10 сент. Весь день без сознания.

11 сент. Видел В. утром; говорила со мной.

12 сент. В. в полном сознании. Даже в оч. хор. настроении.

13 сент. Оч. весела. Вечером тоже.

14 сент. Оч. спокойна и весела. С 6 до 7.30 сначала волновалась.

15 сент. С В. утром; говорили днем. После ужина в хор. настроении.

16 сент. Вечером довольно весела. Ночь неважная.

17 сент. После чая оч. волнуется. Ночь плохая.

18 сент. Гулял с В. в сквере. Подавлена, оч. волнуется. Спала оч. плохо.

19 сент. Оч. волнуется, плохая ночь.

20 сент. На машине с сиделкой и В. в Далингридж. Оч. плохая ночь.

21 сент. Оч. возбуждена и взволнована. Отказывается принимать пищу. Плохая ночь.

22 сент. Подавлена, серьезные проблемы с питанием, оч. плохая ночь.

23 сент. Оч. подавлена, проблемы с питанием. Пять часов сна под паральдегидом.

24 сент. Хор. день: обедала, ужинала. Пять часов сна под паральдегидом.

25 сент. Оч. возбуждена весь день. Два часа на каждое принятие пищи. Вообще не спала.

26 сент. На завтрак ест лучше. В 11:30 молоко. Уезжает Ка. В 11:47 вывел В. на прогулку, сперва не могла идти, потом – боязливой походкой. Легла. Обедала – съела больше обычного. Немного отдохнул. Гуляла со мной днем после обеда; гораздо спокойнее. С аппетитом поужинала. Спала два с половиной часа.

27 сент. В 11:30 от молока отказалась. Оч. возбуждена. Медсестре удалось ее покормить. Срывается на сиделок. Пять с половиной часов сна под аспирином.

Вскоре Вирджинии станет лучше, однако Леонард, вне зависимости от ее состояния, будет продолжать волноваться и ухаживать за ней, как за ребенком. Даже спустя год, когда состояние жены уже не вызывало серьезных опасений, он, уезжая (на лекции, конференции, выступления на митингах), всегда заключал с ней нечто вроде договора, Вирджиния обязывалась выполнять восемь нижеследующих правил. Договор носил – вероятно, чтобы подсластить больной пилюлю – шутливый, пародийный характер. Вот он слово в слово:

«Mandril Sarcophagus Felicissima, rerum naturae simplex[42] (al. Вирджиния Вулф) клянется, что 16, 17 и 18 июня будет 1) лежать на спине головой на подушках полных полчаса после ленча; 2) есть в точности столько же, сколько и в моем присутствии; 3) каждый вечер ложиться в постель не позднее 10:25 и незамедлительно погружаться в сон; 4) завтракать в постели; 5) утром пить полный стакан молока; 6) в непредвиденных обстоятельствах отдыхать на диване и не ходить по дому или за его пределами вплоть до возвращения животного illud miserissimus, mongoosius communis[43]; 7) быть мудрой; 8) быть счастливой. Подписано: Mandril Sarcophagus Felicissima Var. Rarissima, r.n.s. В.В., 16 июня 1914 года.

Клянусь, что неукоснительно следовала всем пунктам настоящего контракта. Подписано: Mandril Sarcopagus F.V.R.R.N.S. В.В., 19 июня 1914 года».

Последний, восьмой пункт контракта выполнить было сложнее всего. Вирджиния всем и всеми недовольна. Недовольна врачами с их «пустопорожними» наставлениями и неоправданными, как ей кажется, страхами. Недовольна издателями журналов. Если ей не присылают книги на рецензию – значит, про нее забыли; если книг присылают слишком много – значит, не дают ей писать свое. Недовольна Леонардом и сиделками с их назойливой опекой; Леонардом – в первую очередь. «Леонард сделал из меня коматозного инвалида», – жалуется она. Из мужа и друга он и в самом деле превратился в опекуна, даже охранника. Они уже давно спят в отдельных комнатах, Леонард регулярно оставляет жене на столике предписания вроде тех, которые мы привели.

«Она должна приехать в Гарсингтон, – пишет примерно в это время Клайв Белл Ванессе, – если Вулф ее отпустит – но ведь он не отпустит».

Нелегко, конечно же, приходилось и Леонарду, который пребывал в постоянной тревоге за жену. Нелегко, собственно, приходилось обоим: отношения мужа и жены в эти месяцы если и не ухудшились, то заметно осложнились, они выводят друг друга из себя. Вирджиния Леонарда – своим упрямством, непредсказуемостью, раздражительностью. Леонард Вирджинию – вспыльчивостью, обременительной заботливостью, дотошностью, несговорчивостью, гипертрофированным чувством ответственности.

И огромным количеством неотложных и важных дел: в эти годы Леонард нарасхват. Он и автор многочисленных статей по политическим и экономическим вопросам. И организатор и участник конференций Фабианского общества. И постоянный секретарь Исполнительного комитета лейбористской партии по международным вопросам. И издатель журнала «Принципы продолжительного мира» при Лиге наций. И автор не только романов и рассказов из цейлонской жизни, но и «нехудожественных» книг: «Кооперация и будущее промышленности», «Будущее Константинополя». И сотрудник таких авторитетных периодических изданий, как New Statesman and Nation, «Война и мир», «Международное обозрение».

Вслед за мужем и Вирджиния, не успев поправиться, рвется сесть за работу; близкие ее удерживают, пичкают советами, опасениями, рекомендациями – и горячим молоком. В своих воспоминаниях Леонард подробно описывает зигзаги состояния Вирджинии за долгие месяцы болезни. И не месяцы, а годы, десятки лет. Болезнь ведь продолжалась всю жизнь. Были периоды, причем многолетние, заметного улучшения, срывы случались – но не такие тяжелые, как предвоенный. Беда, однако, заключалась в том, что Вирджиния была хроником. Депрессивным (и, как следствие, маниакальным) был у нее общий настрой, своеобразный фон, сопровождавший ее постоянно, и из этого порочного круга выхода не было. Даже в относительно благополучные периоды, когда Вирджиния была в состоянии работать, общаться, путешествовать, всегда существовала угроза рецидива, и он мог начаться в любую минуту. И по любому поводу: ссора с сестрой, либо с мужем, либо со служанкой Нелли, с которой Вирджиния не ладила. Или отрицательная рецензия, или завершение работы над книгой, когда ей казалось, что ничего из задуманного не получилось и грозит провал.

Три слова – «пустота, бесцельность существования» – встречаются в ее дневниках часто и в разные годы. Депрессия порождает депрессию и вызывает страх; страх, что опять начнутся непереносимые головные боли, зазвучат голоса, будут преследовать навязчивые идеи. Что нельзя будет писать и даже читать – во всяком случае, столько, сколько хочется. Что придется неделями лежать в постели: «Вот я, прикованная к моей скале»[44].

Страх и раздражение. Вирджиния недовольна «собственной безмозглостью и нерешительностью» и преследующей ее болезнью: «Вечное чувство, что надо подавлять себя, держать под контролем»[45]. И еще одно чувство – жалость к себе; в такие минуты (лучше сказать – часы, дни, недели) ей начинает казаться, что у нее ничего не получается – ни писать книги, ни рожать детей:

«Возможно, я сама подсознательно убила в себе материнское чувство; или это сделала природа»[46].

Начинает казаться, что жизнь идет мимо, что над ней все смеются и никто с ней не считается. И тогда Вирджиния разражалась в дневнике вот такими щемящими, безысходными монологами:

«Не могу закрыть глаза. Ощущение пустоты; лед не растопить… Мне хочется быть благополучной даже в собственных глазах. А у меня ничего не получается. Детей нет, живу вдалеке от друзей, не могу хорошо писать, слишком много денег трачу, старею. Слишком много думаю обо всяких почему и зачем; слишком много думаю о себе. Мне не нравится, что время проносится мимо. Что ж, тогда надо работать. Но я так быстро устаю от работы – читаю совсем немного, да и пишу не больше часа. Сюда никто не приезжает… Если же кто-то приезжает, я злюсь…» [47]

Следствием страха, раздражения, жалоб на судьбу стала мнительность, навязчивое стремление прислушиваться к себе, ежеминутно фиксировать, оценивать свое состояние («слишком много думаю о себе»). Стараться понять, во что может вылиться «мое обычное состояние неадекватного оживления». В дневниках Вирджинии едва ли не на каждой странице читаем весьма красочные описания ее симптомов и состояний:

«Странное шуршание крыльев в голове… мозг закрывается… отказывается регистрировать впечатления… вчера утром появились знакомые искры… всё стало скучным, безвкусным, бесцветным… читаю автоматически, как корова жует жвачку… глаза болят, дрожат руки… кровь не поступает в голову… я думала, в мозгу что-нибудь взорвется… сердце у меня подпрыгнуло и остановилось… мой мозг похож на тугой клубок струн… половина моего мозга совсем высохла…»

Существенная деталь: когда болезнь отступала, Вирджиния помнила почти всё, что с ней происходило, – никакой амнезии. И не только помнила, но и пользовалась бредовым состоянием для воспроизведения внутреннего монолога героев своих книг; болезнь словно бы «способствовала» реализации ее творческого замысла: вспомним хотя бы Септимуса Уоррена-Смита из романа «Миссис Дэллоуэй», его голоса и видения.