1

Среди теоретиков, на которых ориентировался литературный авангард, была и сама Вирджиния Вулф – автор нескольких эссе, программных для новой литературы: «Мистер Беннет и миссис Браун», «Современная литература», «Русская точка зрения», «Как это поражает современника». Вот к чему вкратце сводится сказанное Вирджинией Вулф о современной литературе в этих, а также некоторых других эссе[64].

Современная жизнь, человеческие отношения изменились – а значит, изменилось и искусство. Современное искусство усовершенствовалось по сравнению с искусством традиционным. Даже лучшие произведения старого искусства оставляют впечатление некоторой упрощенности, примитивности. При этом современные писатели, конечно же, не стали писать лучше. Они стали писать иначе, «слегка отклоняясь то в одном направлении, то в другом».

Если попытаться одним словом сформулировать наши чувства к таким писателям-эдвардианцам, как Уэллс, Беннетт и Голсуорси, то это слово – материалисты, пусть и материалисты «от широты и доброты сердца». Просить этих людей объяснить вам, как пишется роман, как создаются настоящие характеры, – это все равно что просить сапожника научить вас чинить часы. Эдвардианцев нисколько не интересует характер человека как таковой, или книга как таковая. Их интересует то, что снаружи, а не то, что внутри. Что такое материалисты? Материалисты пишут о несущественных вещах, «затрачивают массу искусства и массу труда, выдавая незначительное и преходящее за истинное и вечное». Главная к ним претензия в том, что «они заняты телом, а не духом», а потому, чем скорее английская литература повернется к ним спиной, тем будет лучше «для ее души». В их книгах, пусть и «добротно сработанных», жизнь «отказывается обитать». Создается ощущение, что их «сыроватые и грубоватые» герои живут лишь ради того, чтобы испытать «вечное блаженство в лучшем отеле Брайтона». На страницах книг этих писателей, какими бы честными и гуманными они ни были, мы не найдем того, что ищем; от этих книг остается странное чувство незавершенности и неудовлетворенности. Дочитав их романы, мы со вздохом задаемся вопросами: зачем всё это написано? Не напрасно ли затрачен огромный труд «на доказательство добротности и жизнеподобия существования»? Разве написанное похоже на жизнь? Такими ли должны быть романы?

Если не такими, то какими же? В.Вулф предлагает «всмотреться хоть на минуту в обычное сознание в обычный день». И описать «мириады впечатлений – обыденных, фантастических, мимолетных», которые «укладываются в жизнь понедельника ли, вторника». Описать человека: все романы должны иметь дело с человеком, с его характером; наша задача – «описывать человека, а не читать проповеди, петь песни или славить победы Британской империи».

«Жизнь, – провозглашает Вирджиния Вулф, и эти ее многократно цитируемые слова становятся манифестом, запоминающейся метафорой новой словесности, – это не ряд симметрично расположенных светильников; жизнь – это сияющий ореол, полупрозрачная оболочка, окружающая нас с момента зарождения нашего сознания и до его исчезновения. Не в том ли задача романиста, чтобы описывать этот изменчивый, непознанный и необъятный дух, какие бы заблуждения и трудности при этом ни обнаружились, с наименьшей возможной примесью чужеродного и внешнего?»

Писатель будет свободным человеком, а не рабом, если сможет писать то, что хочет, а не то, что должен, если изобретет средства свободно сочинять, если будет руководствоваться собственным чувством, а не условностями. Если будет искренним:

«Даже самые искренние из современных писателей способны лишь на то, чтобы поведать, что произошло с ними самими. Они не в силах создать вымышленный мир, потому что не чувствуют себя свободными. Они не умеют рассказывать, потому что не верят сами в свои рассказы. Они разучились видеть дальше себя, разучились обобщать».

…Если будет описывать «мельчайшие частицы, когда они западают в сознание», пытаться «разобрать узор, которым всё увиденное и случившееся запечатлевается в сознании». Задача романиста – «описать этот изменчивый, непознанный и необъятный дух».

Примеры для подражания? Джеймс Джойс, его «Портрет художника в юности» и «Улисс». В отличие от материалистов, Джойс «духовен»; он стремится «любой ценой обнаружить мерцание того сокровенного пламени, которое посылает свои вспышки сквозь мозг…» При всех «недостатках» Джойса, которые мы в связи с «непубликацией» «Улисса» в «Хогарт-пресс» в предыдущей главе упомянули, ирландский писатель является для В.Вулф примером для подражания. Вирджиния называет Джойса «предельно искренним», «самым значительным» из молодых писателей. Относит его, согласно своей классификации, к писателям «духовным»:

«Он отбрасывает с величайшей смелостью всё, что представляется ему побочным – будь то достоверность, связность или любой другой из тех ориентиров, которые поколениями направляли воображение читателя…»

Джойс – и это для Вирджинии Вулф самое, может быть, главное – «приближается к движению сознания»; эту же задачу писательница ставит и перед собой. «Если нам нужна сама жизнь, здесь, без сомнения, мы ее находим». Больше того, умению вскрыть всегда уникальный «момент бытия», показать одновременность течения многих жизней Вирджиния Вулф и сама училась у Джойса.

В современной литературе смещаются акценты: основное внимание переносится на то, что раньше считалось несущественным. И это смещение акцентов и, соответственно, новые формальные требования к литературе уловили раньше других русские – Чехов, Толстой, Достоевский:

«Если мы ищем понимания души и сердца, где еще мы найдем понимание такое глубокое?»

Чему следует учиться у русских? Полутонам, вопросам, на которые нет ответов. Изображению людей, которые одновременно негодяи и святые; чьи действия одновременно прекрасны и достойны презрения. Убежденности, что «нет четкого разделения на добро и зло». Представлению, что в мире, исполненном несчастий, главная обязанность человека – понять ближнего, и не умом, а сердцем. Святость (понимай – духовность) русских писателей, считает В.Вулф, «заставляет нас стесняться нашей собственной бездуховной посредственности».

«Во всех великих русских писателях мы обнаруживаем черты святости – если сочувствие к чужим страданиям, любовь к ближнему, стремление достичь цели, достойной самых строгих требований духа, составляют святость».

Подходящего для литературы материала, убеждена Вулф, не существует, «всё – подходящий материал для литературы, любое чувство, любая мысль… ни одно ощущение не может быть некстати». Непозволительны лишь фальшь и претенциозность – и не только у писателя, но и у читателя, которому теперь надлежит обладать обостренным литературным слухом.