2

К концу двадцатых годов Вирджиния Вулф становится знаменитой. Ею гордятся сестра и муж, с ней носятся критики, журналисты, ее хвалят (причем от чистого сердца) высоколобые друзья: Белл, Фрай, Форстер, Элиот; ее общества ищут светские знакомые и коллеги-писатели, с ее мнением считаются. Ей делают комплименты маститые авторы, в том числе и те, кого она пинает в своих статьях.

Знаменитой и состоятельной. За первую половину 1929 года она заработала почти 2000 фунтов, зарплату министра, тогда как всего двумя годами раньше – в десять раз меньше. К 1930 году доход от ее произведений в три раза больше, чем прибыль «Хогарт-пресс»; продажи ее книг – и художественных, и критических – неизменно растут. На литературной ниве Леонард преуспел куда меньше, теперь его всё чаще именуют за глаза метонимически: «Муж Вирджинии». Зарабатывает «муж Вирджинии» меньше жены, но он прижимист – сразу видно, что из бедной семьи; тщательно следит за расходами, лишнего пенса не потратит. Вирджиния же тратит легко и много, за собой это знает и от души радуется, что не должна экономить, что может позволить себе ходить по магазинам.

«Впервые за шестнадцать лет брака я свободно трачу деньги, – пишет она вскоре после выхода «Орландо». – Испытываю приятное, упоительное чувство: в кармане у меня теперь не только положенные мне тринадцать шиллингов в неделю, которых и без того все время не хватало и на которые все постоянно посягали… По-моему, на душе от тугого кошелька становится как-то легче. Буду и впредь сорить деньгами, тратить и писать и, таким образом, держаться в тонусе… Главное – тратить легко, без суеты и тревоги, и верить, что заработать я способна больше, чем потратила»[96].

До 1925 года она печаталась в основном (к тому же анонимно) в Times Literary Supplement, а также в Nation и в New Statesman. После же 1925 года Вирджиния – постоянный автор еще и ведущих американских литературных журналов: New Republic, Atlantic Monthly, New York Herald Tribune, Bookman. Случалось, одну и ту же статью В.Вулф печатает и в Англии, и в Америке, получая двойной гонорар.

Писательница становится публичной фигурой: присутствует на вручении премий, выступает на званых обедах и презентациях, читает лекции в колледжах, университетах, закрытых клубах: «Женщины и художественная литература», «Как следует читать книгу?», «Профессии для женщин». Выступает на Би-би-си, дважды – одна, один раз, в передаче с полемическим названием «Не слишком ли много книг пишется и издается?», – вместе с Леонардом. Ее мнение: если книга через три месяца после публикации не продалась, она должна быть уценена и стоить «не больше пачки сигарет».

Дает многочисленные интервью, и не только в английской печати; в интервью парижской Nouvelles littйraires рассуждает о своем любимом Прусте. И для выступлений в газете сама подбирает свои фотографии; скромная, не амбициозная, она, однако, придает этому значение. И в то же время довольно быстро начинает славой тяготиться; на литературные мероприятия – так, во всяком случае, утверждает – ходит из чувства долга, не раз жалуется, что недовольна собой, своим видом:

«А потом меня вдруг охватил ужас, что в своем дешевом черном платье я выгляжу чудовищно. Никак не могу побороть в себе этот комплекс… Да и слава становится приевшейся и досадной. Она ничего не значит, а времени отнимает много…» [97]

И всё же слава кое-что значит: Вирджиния становится даже героиней художественных произведений. Не всегда, правда, положительной. Ее приятель, известный в тридцатые годы прозаик Хью Уолпол, вывел Вирджинию Вулф в романе «Ганс Фрост» в довольно двусмысленном образе писательницы Джейн Роуз:

«Джейн Роуз походила на жену художника-прерафаэлита: темные волосы волнами сбегают на лоб, простое серое платье, тонкое, бледное лицо, взгляд спокойный и остраненный. Она была, полагал Ганс, лучшим из ныне живущих прозаиков Англии, и писала необычайно искусную прозу. В ее нежной остраненности было нечто устрашающее».

И, добавим, притягательное: успехи у Вирджинии были отнюдь не только светские, издательские и литературные. Один такой успех поджидал ее 14 декабря 1922 года, когда в гостях у Клайва Белла она впервые встречается с предметом своей многолетней любви – писательницей Витой Сэквилл-Уэст, женой видного дипломата Гарольда Николсона. Самым, пожалуй, близким ей человеком в ближайшие десять-двенадцать лет, если не считать, конечно, Ванессы и Леонарда.

В Виту и правда трудно было не влюбиться: испанских кровей, потомственная аристократка (в xvi веке ее предку был пожалован титул графа Дорсетского), огромные, в пол-лица, карие глаза, горделивая посадка головы… Вита была не только хороша собой, но величественна, даже меланхолична – и при этом отличалась бурным темпераментом. Не слишком умная, но наблюдательная, ироничная, она сочиняла стихи и романы и удостоилась (в отличие, между прочим, от Вирджинии Вулф) престижной Хоторнденской премии[98]. В отличие от своей именитой подруги, Вита не стремилась свою литературную продукцию по многу раз переписывать, ее дневная норма составляла обычно не меньше пятнадцати страниц – «написано, и с плеч долой». К Вирджинии она не только испытывает, причем с первой же встречи, сильное чувство, но и высоко ценит ее книги, признаёт ее интеллектуальное и профессиональное превосходство.

А вот на Вирджинию Вита на первых порах не произвела сильного впечатления:

«Мне она, на мой взыскательный вкус, сначала не показалась: вычурная, напыщенная, разодетая. Гибкая легкость аристократки – но не ум художника. Пишет по пятнадцать страниц в день, только что закончила очередную книгу, печатается у Хайнеманна, всех знает. А я ее узнбю?»

Узнала, однако, довольно быстро; сразу поняла, что Вита – лесбиянка, и в ее обществе, тем более в обществе ее подруг, «сапфисток», как они себя называли, вначале робела, испытывала даже какой-то страх, ощущала словно бы некую исходящую от Виты угрозу. В очередной раз задумалась над тем, что такое дружба женщины с женщиной, чем эта дружба отличается от дружбы с мужчиной, что это ей, Вирджинии, сулит и чем чревато. Задавалась вопросом, почему подобные отношения принято скрывать, держать в тайне:

«Умение дружить с женщинами, наверное, доставляет большое удовольствие – эти тайные, скрытые ото всех отношения сравнимы ли с отношениями с мужчинами?» [99]

А потому первое время старалась держаться с Витой прохладно, соблюдать дистанцию; как небезызвестной героине русской литературы, ей «было это приятно, но почему-то ей тесно и тяжело становилось…» Вот и Вирджинии в присутствии Виты становилось «тесно и тяжело».

Начались любовные игры. Если Вирджиния старается держаться обособленно, то Вита, женщина влюбчивая и чувственная, к тому же распущенная, не скрывает эмоций – и не только от предмета своей страсти, но и от общих знакомых; о том, что Вирджинию это может компрометировать, она вряд ли задумывается.

«Сегодня видела Вирджинию, – пишет она Клайву Беллу в начале 1923 года, вскоре после их первой встречи. – Несказанно прелестна и хрупка… слабый голос и восковые руки. Говорит про себя, что дура дурой, – и тут же отпускает умопомрачительные замечания… Моя привязанность растет. Вирджиния ослепительна, она к себе приручает. И поверженная Вирджиния привлекательна вдвойне. Дорогой Клайв, ради твоей свояченицы я готова на всё».

И, как это вообще свойственно влюбленным, Вита не только сама любит страстно, нетерпеливо, исступленно, но и обвиняет предмет любви в равнодушии, отсутствии взаимности.

«О да, – словно бы с упреком пишет Вита Вирджинии, – Вы любите людей не сердцем, а рассудком».

Она, однако, ошибалась: Вирджиния, особенно когда Вита надолго уезжала (как это было, когда та отправилась к мужу в Персию), без нее скучала, ревновала, ждала ее писем. И в то же время спрашивала себя, в самом ли деле она Виту любит:

«Мои отношения с ней меня забавляют. Мне нравится, когда она со мной, мне нравится ее красота. Люблю ли я ее? Но что такое любовь? Ее влюбленность волнует меня, и льстит, и возбуждает интерес. Это и есть любовь? Да, и потом она потворствует моему вечному любопытству: “Кого она видела? Что делала?” Что же до ее поэзии, то о ней я мнения невысокого».

В отличие от Виты Сэквилл-Уэст, Вирджиния умеет и любит копаться в себе, пристрастно исследовать свои чувства, смотреть на себя со стороны. В ее отношении к людям, тем более самым близким, таким как Вита, постоянно присутствует «диалектика».

«Мне она нравится, и нравится быть с ней, – поверяет она свои чувства дневнику 21 декабря 1925 года. – И нравится ее ослепительность: она, точно яркая свечка, освещает сумрачное помещение в продовольственной лавке в Севен-Оукс… Как всё это воздействует на меня? Очень по-разному. В ней есть зрелость и широта. Она разрезает волны в открытом море, несясь на всех парусах, в то время как я плыву медленно, на мелководье, в виду берега. Ей есть что сказать в любой компании, в ней есть материнская теплота, иными словами… она – настоящая женщина. И в то же время она – сладострастница, в ней сколько угодно чувственности, но нет созерцательности. Проницательностью и глубокомыслием она мне уступает. Пишет со знанием дела, но медным пером. И, однако ж, всё это сознает и окружает меня такой поистине материнской заботой, какая мне и не снилась».

Примечательно, что и Вита, и Вирджиния восхищаются одним и тем же качеством подруги – «ослепительностью». И даже пользуются одним и тем же словом – “splendour”.

Встречаются они часто, подолгу – в основном по инициативе Виты – проводят время вместе, правда, как правило, не наедине. А впрочем, однажды, в разгар их романа, осенью 1928 года, они отправляются вдвоем на целую неделю во Францию, в Бургундию, пренебрегая смущением и даже возмущением обоих супругов (хотя чем мог возмущаться давно живший своей жизнью гомосексуалист Гарольд, трудно сказать). Поскольку Леонард, разобидевшись, на письма жены из Парижа не отвечал, Вирджиния надумала написать Гарольду, которого, еще больше заострив пикантную ситуацию, горячо поблагодарила за жену:

«Я хотела поблагодарить Вас за то, что Вы женились на Вите и тем самым произвели на свет столь очаровательное и совершенно неподражаемое создание. Как бы то ни было, мы провели чудесную неделю, и я никогда в жизни так не смеялась и так много не болтала. Неделя пронеслась, как один миг. Вита была истинным ангелом. Смотрела расписание поездов, платила чаевые, говорила на безукоризненном французском, потакала любым моим прихотям, была бесподобно покладиста, прелестно выглядела, демонстрировала буквально на каждом шагу свой невиданно благородный нрав – даже когда в публичной уборной вместо канализации оказался лишь прохудившийся кувшин. Даже когда потеряла ключи. Короче говоря, нам было ужасно весело».

Подобное «обнажение» отношений Вирджинии не свойственно. Даже в дневнике, которому она доверяет самое сокровенное, о Вите говорится очень кратко, сухо и информативно, что лишь свидетельствует об их близости – ведь портреты Вайолет Дикинсон или Оттолайн Моррелл, как мы убедились, куда многословнее.

«Вита смотрелась как лейтоновская Сапфо… Мы с Витой ездили в Бургундию. Будто одно мгновение… У Виты жизнь наполненная и блестящая; все двери открыты…»

Их близкие, можно даже сказать, задушевные отношения носили в то же время какой-то веселый, игровой характер. С надписью «По-моему, это мой лучший роман» Вирджиния посылает Вите книжный макет с пустыми страницами. Вита отвечает ей миниатюрным садом, выращенным в вазе, а также плюшевым щенком с бутылкой испанского вина в лапах. Они постоянно разыгрывают друг друга. Исполняют парные, контрастные роли: если Вита выступает в роли матери, то Вирджиния – дочери; если Вирджиния изображает болезненную непорочную деву или какого-нибудь оборванца, то Вита, соответственно, строит из себя – и вполне достоверно – богатую, ушлую, предприимчивую искательницу счастья. Если Вирджиния в этой любовной игре исполняет роль интеллектуалки, аристократки духа, то Вита, наоборот, выдает себя за деревенскую дурочку, за тупицу, за «ослика», как называет ее в письмах подруга.

Вита, регулярно менявшая любовниц, решительно отказывалась признавать, что между ней и Вирджинией существует сексуальная близость. Всем, кто (как Клайв Белл, например) допытывался, спит ли она с Вирджинией, Вита неизменно давала отрицательный ответ – «никогда». Когда же ее спрашивали, чем она сумела привлечь Вирджинию и завоевать ее расположение, Вита объясняла это нелюбовью подруги ко всему мужскому:

«Мужское начало Вирджинии претит. Она говорит, что женщины стимулируют ее воображение своей грацией и искусством жить».

И борьбой за права женщин, конечно. Так, собственно, оно и было: для Вирджинии лесбийская эротика была неотделима от женской эмансипации.

Вита успокаивала мужа, дабы тот не ревновал: «Я люблю ее, но не могу влюбиться в нее, поэтому не нервничай».

В письме же Леонарду от 17 августа 1926 года она объясняет особенность своего чувства к Вирджинии более подробно и внятно:

«Любовь к Вирджинии – это совсем другое. Это любовь – умом, интеллектом, душой, если угодно. Вирджиния вызывает к себе чувство нежности, и чувство это обусловлено забавным сочетанием в ней силы и слабости. Сила проистекает от рассудочности, слабость же – от страха вновь лишиться рассудка».

Сама Вирджиния с этой теорией не согласна, сильной, рассудочной себя не считает.

«По-твоему, я такая рассудочная (orderly)? Пожила бы ты с недельку в моем мозгу! На него обрушиваются самые неистовые волны эмоций!» – пишет она Вите в марте того же 1926 года.