Глава 2. Автономизация против федерализации (1922-1923 гг.)

Хотя в обеих программах речь шла о диктатуре, в вопросах практики они расходились. Многочисленные союзные министерства, предложенные Сталиным, были яблоком раздора и источником обид. Республики не сомневались, что они будут поглощены Россией. И это действительно было целью Сталина

Лилия Левшунова, Плакат. 1968 год

Русские редакторы документального сборника[1-3], являющегося для нас основным источником информации по данному вопросу, в предисловии отмечают, что идеи Владимира Ленина о месте и роли национальностей в государстве претерпели существенное видоизменение - от твердой убежденности в достоинствах централизма к «признанию неизбежности федерализма».

Сначала Ленин верил, что задачи пролетарской борьбы лучше решать в рамках унитарного государства, и выступал категорически против даже культурно-национальной автономии. Но после того как в ходе Гражданской войны национальные окраины и анклавы внутри чисто русских губерний и регионов стали театром боевых действий, он впервые согласился с тем, что создание национальных автономий и самостоятельных национальных государств более предпочтительно. Правда, принимая подобное решение, Ленин и его соратники всячески стремились подчеркнуть условность и временный характер образований такого рода. Это видно уже из названий республик: Татаро-Башкирская республика в Поволжье и на Урале; Литовско-Белорусская - на западе; Горская - на Северном Кавказе.

К концу Гражданской войны у границ бывшей Российской империи сформировались самостоятельные независимые национальные советские республики - Украинская и Белорусская. После советизации Закавказья появились Азербайджанская, Армянская и Грузинская республики. Все они находились в договорных отношениях с Российской Федерацией, имели единое военное командование и единое представительство на международных дипломатических конференциях. Несмотря на аморфность и зыбкость подобной конструкции, она служила сплочению народов страны и усиливала нарастающие центростремительные тенденции.

От резкого неприятия национально-культурной автономии Ленин постепенно склонялся к формальному признанию права наций на самоопределение в рамках бывшей Российской империи. При этом провозглашение независимости Финляндии и образование на этнической основе самостоятельных государств в Прибалтике, Закавказье и Средней Азии были все-таки скорее вынужденными актами, чем результатом последовательной целенаправленной политики. Но чем больше проходило времени, тем очевиднее становилось, что мнение Ленина эволюционировало в сторону признания национально-территориальных аспектов автономии при сохранении руководящей роли единой и наднациональной большевистской партии. Мысли Льва Троцкого, Христиана Раковского, Буду Мдивани, Николая Скрыпника, Филиппа Махарадзе, Мирсаида Султан-Галиева и других близких к Ленину людей развивались в том же направлении. Будучи практиками, работая в национальных регионах или разрабатывая единые основы внешнеполитической, экономической, военной и культурной политики, они, как правило независимо друг от друга, приходили к одному выводу - классовая политика в национальных вопросах является ограниченной, если она не учитывает национальные особенности того или иного народа. Все эти люди позже стали жертвами режима.

За исключением Ленина, никто из них не умер естественной смертью. Они оказались в числе тех, кто решительно и безапелляционного воспротивился жесткому унитаризму, сторонником которого являлся Сталин. Его доклад о проблемах федерализма, сделанный на Всероссийском съезде Советов в январе 1918 г., явился страстной защитой вышеозначенной национальной доктрины.

В письме Ленину Сталин писал: «Наша советская форма федерализма устраивает нации Царской России как их путь к интернационализму... Эти национальности никогда не были государствами в прошлом или же давным-давно перестали быть ими. Вот почему советская (централизованная) форма федерации принята ими без особых колебаний». Письмо датировано 12 июня 1920 г. Оно не только не вошло в сталинское собрание сочинений, но и до начала 1980-х гг. никогда не публиковалось.

В период с 1918 по 1920 г. при каждом удобном случае Сталин подчеркивал предпочтительный централизованный характер Советской Федерации, что являлось демонстрацией прямого наследования политике царской России, «единой и неделимой». Сталин постоянно твердил, что «автономия не означает независимости» и не предполагает обязательного «отделения». По его мнению, центральная власть никогда и ни при каких обстоятельствах не должна упускать из рук рычаги власти.

По мнению редакторов и авторов вводной статьи упоминавшегося ранее сборника, гарантированная Сталиным автономия была административным инструментом навязывания социалистического унитаризма. Свою политику нарком (министр) по делам национальностей выводил из мессианской роли России, аргументируя ее великорусской идеей «сверхгосударства» - державы (термин, которым мы будем пользоваться в дальнейшем), являющейся типичной концепцией экспансии, согласно которой присоединение других наций всегда служит делу прогресса. При этом следует отметить, что русские исследователи, включая авторов и редакторов часто цитируемого мной сборника, возможно, не поняли, что и другие империалистические страны страдали и страдают от мессианства подобного рода. В постреволюционной России новым аспектом этой концепции являлось лишь то, что Сталин, оспаривая ленинские выводы и взгляды, делал упор на сверхрусскостъ своей империалистической политики. Мнение Ленина он именовал не иначе как националистическим уклоном, безусловно вредным для интересов советского государства.

10 августа 1922 г. Политбюро приняло решение создать комиссию для рассмотрения взаимоотношений Российской Федерации с другими республиками, имевшими статус независимых государств или, как их тогда называли, «договорных республик». Сталин, считавшийся главным экспертом по национальным проблемам еще с дореволюционных времен и ставший незадолго до этого заседания Политбюро генеральным секретарем ЦК РКП (б), заявил о готовности представить свой план уже на следующий день.

Как было отмечено раньше, пятью независимыми советскими государствами, связанными с РФ договорами, являлись Украина, Белоруссия и три закавказские республики -Грузия, Армения и Азербайджан. Сталин предложил им план автономизации, согласно которому им предстояло стать частью Российской Федерации. Статус прочих независимых республик - Бухары, Хорезма, Дальневосточной республики - на тот момент оставался неопределенным. С ними предполагалось заключить договоры относительно условий внешней торговли, таможенных правил, ведения иностранных дел, обороны и прочего.

В этом случае все институты государств, оказывающихся в рамках нового союза, поглощались правительственными институтами Российской Федерации - ЦИКом, Советом Народных Комиссаров, Советом Труда и Обороны. Национальные комиссариаты иностранных дел, внешней торговли, обороны, путей сообщения, финансов и связи тоже должны были стать частью соответствующих комиссариатов России. Комиссариаты юстиции, образования, внутренних дел, сельского хозяйства и государственного контроля оставались под юрисдикцией республик. При таком решении вопроса никого не удивляло, что местная «политическая полиция» сливалась с ГПУ России.

Знакомя Политбюро со своими соображениями, Сталин отмечал, что на данный момент они не предназначены для публикации. Предполагалось, что их сначала обсудят республиканские партийные центральные комитеты, а затем формально узаконят советы республик на специальных сессиях исполнительных комитетов или на съездах Советов.

Как всегда прямолинейно, Сталин заявил, что согласно предлагаемому им проекту принцип так называемой независимости республик должен быть устранен, поскольку, по его мнению, является не более чем «пустыми словами» - ведь все республики становятся частью единой административной системы централизованного российского государства.

Такая политика вызвала бурю протеста на местах. 15 сентября 1922 г. Центральный комитет Грузии отверг сталинский план автономизации, назвав его «преждевременным». Против решения грузинского ЦК голосовали только Серго Орджоникидзе, Сергей Киров, Миха Кахиани и Леван Гогоберидзе. Все они были людьми Сталина из так называемого Закавказского краевого партийного комитета (Заккрайкома) - органа, созданного Москвой для партийно-государственного контроля над тремя закавказскими республиками и ставшего источником бесконечных конфликтов с национальным партийным руководством Грузии.

1 сентября 1922 г. глава грузинских коммунистов Филипп Махарадзе пожаловался Ленину: «Мы живем в обстановке неразберихи и хаоса». Он заметил, что во имя соблюдения пресловутой «партийной дисциплины» Закавказский комитет навязывает свои решения силой, и это подрывает независимость Грузии. «Грузия, - как счел нужным заметить Махарадзе, - не Азербайджан и не Туркестан».

В свою очередь Сталин столь же энергично жаловался на «полнейший хаос» в отношениях центра и периферий с их бесконечными конфликтами и недовольствами. Это видно из письма, адресованного Ленину 22 сентября 1922 г. Сваливая ответственность за происходящее на своих противников, Сталин яростно ополчился на тех «коммунистов», «которые приняли всерьез нашу игру в республики». В результате, подчеркивал он, «единая федеральная государственная экономика становится фикцией». Альтернативу происходящему Иосиф Виссарионович видел в следующем.

Первый вариант - признание полной независимости договорных республик. В этом случае центр окончательно лишался возможности вмешиваться в их жизнь, предоставляя им управлять железными дорогами, торговать, вести дела с зарубежными государствами. При этом решение любых общих проблем требовало постоянных контактов и взаимодействия между юридически равными республиками, а решения верховных органов Российской Федерации считались необязательными для других.

Второй вариант - договорные республики создадут абсолютно новое межгосударственное объединение, образовав единый экономический союз, при котором другие республики подчинятся высшим инстанциям Российской Федерации. Другими словами, мнимая независимость будет заменена подлинной внутренней автономией республик, но это коснется только области национального языка, культуры, юстиции, внутренних дел и сельского хозяйства.

«Если мы теперь же не постараемся приспособить форму взаимоотношений между центром и окраинами к фактическим взаимоотношениям, в силу которых окраины во всем основном безусловно должны подчиняться центру, то есть если мы теперь же не заменим формальную (фиктивную) независимость формальной же (и вместе с тем реальной) автономией, то через год будет несравненно труднее отстоять фактическое единство советских республик», - констатировал Сталин.

В этих строках он представил основные черты проекта автономизации. Однако Сталин не предугадал реакцию Ленина. А Ленин оказался не просто недовольным меморандумом Сталина - а не на шутку встревоженным. В записке Каменеву, датированной 26 сентября 1922 г., Владимир Ильич просил рассмотреть предложения об интеграции республик в Российскую Федерацию. К тому моменту он уже обсудил эту проблему с Григорием Сокольниковым, предполагал встретиться со Сталиным, а на следующий день увидеться с грузинским лидером Буду Мдивани, обвиняемым сторонниками Сталина в уклонизме. «Сталин стремится разрушить слишком многое», - добавлял Ленин, считая, что план Сталина требует серьезных коррективов.

Некоторые из своих предложений Ленин тут же отослал Сталину, который согласился с первой и, пожалуй, наиболее важной из поправок, заменив свою формулировку («присоединение к Российской Федерации») ленинской - «официальное объединение с Российской Федерацией в Союз Социалистических Республик Европы и Азии».

Мы не должны уничтожать независимость республик, мы должны строить объединение более высокого уровня, представляющее собой федерацию независимых республик, пользующихся равными правами, объяснил Ленин.

Эта записка была всего лишь первым наброском: имелся ряд поправок, которые Ленин после разговора с Мдивани и другими политиками собирался внести в проект (поправки были предварительными; ознакомить с ними всех членов Политбюро предполагалось после того, как документ будет окончательно разработан).

Реакцию Сталина на предложения Ленина нельзя было назвать восторженной. В записке, направленной им 27 сентября 1922 г. членам Политбюро, он отметил, что согласен с ленинскими поправками первого параграфа. (Мы считаем, что у него просто не было выбора.) Однако остальные предложения Сталин отверг, снабдив их язвительными замечаниями вроде «абсурдно», «беспочвенно», и в свою очередь обвинил Ленина в ненужной спешке («Его поспешность поощряет уклонистов») и попытался красочно изобразить ошибочность ленинского «национального либерализма».

Аргументы Сталина нельзя назвать безупречно логичными. Вынужденный снять свой проект автономизации, Сталин был откровенно зол. Неспособный сдерживать себя, он поторопился перехватить инициативу, заострив внимание на «уклонизме» («национальном либерализме»), что, по его мнению, могло бы сплотить его сторонников против Ленина. Сталин не мог легко смириться с поражением. Однако до него было недалеко.

На заседании Политбюро 28 сентября 1922 г. Каменев и Сталин обменялись записками. Каменев сообщил, что Ленин «решил начать войну по вопросу независимости» и поручил ему «поехать в Тбилиси для встречи с вождями, оскорбленными сторонниками Сталина». Сталин ответил: «Нужна, по-моему, твердость против Ильича (Ленина. - М. Л.). Если пара грузинских меньшевиков воздействует на грузинских коммунистов, а последние на Ильича, то спрашивается - причем тут «независимость»?». «Я думаю, что если В. И. (Ленин. - М. Л.) настаивает, хуже будет сопротивляться (подчеркнуто Каменевым. - М. Л.)», - предупреждал Каменев. Из этой переписки трудно однозначно определить, какой позиции на самом деле придерживался Каменев. Можно ли считать его двуличным, поскольку он одновременно соглашался с Лениным и информировал Сталина? Или он полагал, что Ленин вскоре сойдет со сцены?

На последнюю записку Каменева Сталин ответил следующим образом: «Не знаю. Пусть делает по своему усмотрению». Маневрировать, изображая свое отступление в наиболее благоприятном свете, - это была практика, в которой Сталин особенно преуспел. Он информировал всех членов Политбюро, что готовит «несколько измененную, более точную формулировку решения Комиссии» и вскоре представил ее Политбюро.

Исправленный текст фактически принадлежал Ленину. Согласно этой формулировке все республики (включая Россию) объединяются в Союз Советских Социалистических Республик, но сохраняют право выхода из него. Высшим органом государства считается «Исполнительный Комитет Союза», в котором республики представлены пропорционально количеству населения. Комитет назначает Совет Народных Комиссаров Союза.

Поскольку нас в первую очередь интересует игра Сталина, мы не будем детально рассматривать процесс формирования правительственной конституции. Сталин был вынужден снять свой проект автономии, но не прекратил обходными методами добиваться собственных целей. Он умело манипулировал языком, определяющим прерогативы будущих комиссариатов, находящихся в Москве, и таким образом, какими бы ни были конституционные тонкости, в зародыше душил любое стремление к независимости. Республики тоже сознавали, что было поставлено на карту. Без надлежащих, четко определенных конституционных гарантий находящиеся в Москве министерства фактически оказывались подчиненными Российской Федерации, проще говоря, оказывались в руках русских.

Эта точка зрения была оглашена в пространном меморандуме, направленном Сталину 28 сентября 1922 г. Христианом Раковским, являвшимся главой украинского правительства. Суть меморандума сводилась к следующему: «В проекте говорится об обязанностях независимых республик, о подчинении директивам центра, но ничего не сказано о правах, которыми пользуются их ЦИК и Совнарком и находящиеся при них наркоматы и управления объединенных комиссариатов. Практика доказала, что центральные органы в некоторых независимых республиках живут при полном неведении, что им позволено предпринять и что запрещено, и часто рискуют быть уличены в отсутствии инициативы или в действиях, имеющих сепаратистский характер».

Раковский полагал, что центральное правительство только выиграет от соблюдения интересов республик и четкой регламентации их прав. В планах Сталина он видел не что иное, как проект автономизации, предусматривающий ликвидацию республик. Он считал, что это только повредит СССР как в плане внутренней политики, так и в международных отношениях. Ленина терзали те же сомнения, он был готов сражаться. Так называемый грузинский инцидент окончательно побудил его к действию.

Во время выступлений руководителей ЦК грузинской компартии против насильственного включения в Закавказскую Федерацию вспыльчивый сторонник Сталина - Орджоникидзе - затеял драку с одним из своих оппонентов. После этого случая руководство грузинской компартии в полном составе подало в отставку, подвергнув резкой критике новый проект образования СССР. Скандал мог принять затяжной характер.

Сначала Ленин не понял, что произошло, но, наведя справки, предложил Сталину направить Дзержинского в сопровождении двух человек нерусской национальности для изучения конфликта. Однако Сталин безоговорочно принял сторону Орджоникидзе. Глубоко обеспокоенному Ленину не оставалось ничего, как прийти к выводу, что Сталин и его соратники ведут себя как «великодержавники». Не исключено, что этот термин, часто используемый Лениным, был подсказан ему грузинами, находившимися с ним в постоянном контакте. 6 октября 1922 г. Владимир Ильич направил Каменеву письмо. Оно начиналось полушутливо, а заканчивалось в серьезном тоне. «Великорусскому шовинизму объявляю бой не на жизнь, а на смерть... Надо абсолютно настоять, чтобы в союзном ЦИКе председательствовали по очереди: русский, украинец, грузин и т. д. Абсолютно!»

Ленинский программный текст по национальному вопросу, продиктованный 30-31 декабря 1922 г., содержал новое понимание государственной системы. Этот уникальный документ[1-4] выдержан в духе критики и самокритики. Таким образом Ленин говорил о своей вине перед рабочим классом страны. Он считал себя виновным в том, что не вмешался «достаточно энергично и достаточно резко» в пресловутый вопрос об автономизации, и объяснял, что до недавнего времени сделать это мешала болезнь.

Суть сказанного состоит в следующем: да, единство аппарата управления выставляется предварительным условием объединения, но о каком именно аппарате идет речь? Об аппарате, унаследованном от самодержавия, смеси из монархических и мелкобуржуазных шовинистов, орудия угнетения, традиционного во времена царизма. По меньшей мере следует повременить, пока ситуация не изменится. В противном случае широко разрекламированный принцип права выхода из Союза станет только листом бумаги, не защищающим другие национальности от истинно русского человека, бюрократа, насильника, великорусской швали - такими словами характеризует Ленин русского националиста. И Ленин выносит вердикт: в проекте Сталина не существует никаких реальных мер для защиты этнических меньшинств (инородцев) от истинно русского держиморды.

Важно понимать, почему Ленин с такой страстью начал разоблачать изуверские качества русской бюрократии и русских ультранационалистов. Угнетение народов началось много веков назад - поэтому советской власти предстояло рассеять недоверие этнических меньшинств, пострадавших от несправедливости такого рода; Ленин настаивал, что они (меньшинства) особенно чувствительны к любой форме дискриминации и что Сталин с его увлечением административными методами, не говоря об озлоблении по поводу «социал-национализма», лишь сильнее разожжет это недоверие. «Озлобление вообще играет в политике обычно самую худшую роль», - подчеркивал Ленин. Так он впервые дал понять, что Сталину нельзя доверять ведущее положение во власти.

Что, по мнению Ленина, следовало сделать? Оставить и укрепить Союз, ибо он необходим. Сохранить единство дипломатического аппарата, «исключительного в составе нашего государственного аппарата». Гарантировать полноправное «употребление национального языка в инонациональных республиках». В качестве примера наказать Орджоникидзе «за рукоприкладство», а политическую ответственность «за всю эту поистине великорусско-националистическую кампанию переложить, конечно, на Сталина и Дзержинского».

Проект формирования СССР следовало пересмотреть и, если необходимо, переписать к следующему съезду Советов. Центру оставались военные и дипломатические функции; все остальные возвращались республикам. Ленин подчеркивал, что фрагментации власти бояться не надо. Если придерживаться закона и справедливости, авторитета партии будет достаточно для достижения необходимого единения. Ленин писал: «Надо иметь в виду, что дробление наркоматов и несогласованность между их работой в отношении Москвы и других центров могут быть парализованы достаточным партийным авторитетом, если он будет применяться со сколько-нибудь достаточной осмотрительностью и беспристрастностью».

В наше время очевидно, что атака Ленина на Сталина была частью наступления на те явления, которые Ленин считал пережитком старой великодержавной империалистической идеологии (великодержавничества). Мы можем не сомневаться, что Ленин брал на заметку и затем атаковал своих политических врагов. Он понимал, чем чревато будущее (пожалуй, в этом случае мы можем говорить о предвидении и даже предчувствии). Ленин осуждал сталинский путь, который при надлежащих условиях мог стать официальной политикой государства. Неудивительно, что в своем «завещании» Ленин дал ясно понять, что Сталина следует сместить с его партийного поста.

Сознавая свою физическую слабость, Ленин в записке от 5 марта 1923 г. просил Троцкого взять на себя защиту «грузинского дела» в Центральном комитете. В тот же день в письме, посланном грузинам Буду Мдивани и Филиппу Махарадзе, он подчеркивал, что принял их дело близко к сердцу. Но политическая активность Ленина резко оборвалась четыре дня спустя, 9 марта.

В этот роковой день очередной «удар» окончательно приковал его к постели. До своей смерти, которая наступила 21 января 1924 г., он был лишь в состоянии слушать газетные статьи, которые читала ему Надежда Крупская. Он понимал прочитанное, но, лишенный речи, мог высказывать свое мнение только нечленораздельными звуками и движением глаз.

6 марта 1923 г. Троцкий, выполняя ленинскую просьбу, направил в Политбюро меморандум, в котором резко заявил, что ультрагосударственнические тенденции должны быть отвергнуты, и раскритиковал тезисы Сталина по национальному вопросу, которые тот готовил к предстоящему XII партийному съезду. Троцкий подчеркивал, что значительная часть центральной советской бюрократии рассматривает создание СССР как способ сведения на нет всех национальных и автономных политических образований (государств, организаций, регионов). И делает это под прикрытием создания так называемых объединенных комиссариатов по экономике и культуре, фактически игнорирующих интересы национальных республик.

Но при личном обращении к Каменеву Троцкий занял довольно странную позицию. Отметив, что предложения Сталина чреваты непредсказуемыми последствиями и необходим «кардинальный поворот» (что всецело согласовывалось с позицией Ленина), он заявил о готовности не выступать против Сталина, если тот исправит свои тезисы.

Можно ли сказать, что Троцкий строил замки на песке? Да, можно - если он предполагал таким образом упрочить единство партийных рядов.

7 марта 1923 г. Каменев информировал Зиновьева, что Ленин заявил о несогласии с позицией Сталина, Орджоникидзе и Дзержинского, солидаризовался с Мдивани и направил Сталину личное письмо, в котором разорвал с ним отношения из-за грубости последнего с Крупской. Каменев добавил, что Сталин ответил коротким кислым извинением, которое вряд ли удовлетворит старика. Ленин «не будет доволен мирным разрешением вопроса в Грузии и, очевидно, захочет, чтобы некоторые организационные меры были приняты наверху» (курсив Каменева. - М. Л.). По его мнению, Зиновьеву надлежало «быть в Москве в это время».

Эта ситуация могла стать для Сталина критической. Ему пришлось отступить. Он велел Орджоникидзе вести себя с грузинами более сдержанно и попытаться найти компромисс. В тот же день он написал Троцкому, что принимает его замечания к своим тезисам «как бесспорные». Вечером этого дня он получил от секретаря Ленина, Лидии Фотиевой, распечатку диктовки по национальному вопросу. От себя Фотиева добавила, что Ленин намеревался переслать документ в президиум будущего съезда, но не дал ей по этому поводу никаких официальных указаний. Также Фотиева послала текст диктовки Каменеву и Троцкому, проинформировав их, сколь важное значение придавал Ленин и этому документу, и национальному вопросу, и спрашивала, как ей поступить с этой бумагой. Так сложилась обстановка, благодаря которой Троцкий смог бы заметно ослабить претензии Сталина на лидерство, ведь у него была возможность добиться публикации ленинской диктовки. Но Троцкий этой ситуацией не воспользовался.

Сталин поступил иначе. Он принял предложенную Фотиевой подсказку. В очередном письме членам Политбюро (6 апреля 1923 г.) она обратила их внимание на то, что Ленин не считал текст диктовки законченной, готовой к публикации статьей, да и Мария Ульянова (сестра Ленина) заявляла, что Владимир Ильич не дал ей никаких указаний относительно печати. Возможно, Сталин сам подсказал Лидии Фотиевой и Марии Ульяновой необходимость таких заявлений. Но это из области предположений. Как бы то ни было, Сталин добился того, чего хотел. Письмо не было опубликовано в канун съезда, а Троцкому инкриминировали «сокрытие важнейшего ленинского документа» от партийного руководства. На самом деле с текстом ленинского обращения на съезде был ознакомлен лишь узкий круг лиц, входивших в совет старейшин. Их также проинформировали о решениях пленума Центрального комитета по грузинскому вопросу.

Слух, будто кто-то в руководстве партии намеренно утаил ленинский документ от других, был объявлен откровенной клеветой. Троцкий остался доволен, что с него сняли подозрение в нелояльности, а Сталин - что удалось миновать беду, которая могла стоить ему карьеры.

Пререкания - что делать с текстом, кому его показывать, а кому нет - вылились в мелкие интриги и склоки, однако ставки в этой игре были крайне высокими. Кто останется у власти? Какова будет форма власти? Будет ли диктатура преследовать популистские и социальные ориентации большевизма? Или же примет глубоко консервативную великодержавность?

Симптоматично, что именно «национальный вопрос» привел к таким грандиозным столкновениям. Именно в этом пункте так называемый большевизм (ленинизм) оказался наиболее уязвим, оказавшись в замешательстве из-за грандиозности задач послевоенного возрождения страны и негативных сторон режима, не очевидных до этого времени. Положение требовало тщательного обдумывания, перегруппировки и адаптации. Другими словами, разыгралась классическая ситуация, когда личности вождей могли обусловить выбор направления дальнейшей жизни страны.

Деятельность Ленина в этот момент можно считать уникальной. В области политики и на чисто человеческом уровне она производит неизгладимое впечатление. Умирающий парализованный человек в крайне запутанных обстоятельствах сумел до последнего фатального «удара» сохранить ясность ума.

Что касается Сталина, его в первую очередь интересовал не столько национальный вопрос, сколько выбор стратегического направления. Сталинский проект автономизации предусматривал безальтернативный вариант развития режима. В отношении характера государственной власти у них с Лениным были разные приоритеты.

Конечно, диктаторские амбиции не были чужды и Ленину, но он считал, что в области национальных отношений нужно исходить из уважения прав национальностей и что государство должно защищать эти права. Таким образом, хотя в обеих программах речь шла о диктатуре, в вопросе практики они расходились. Многочисленные союзные министерства, предложенные Сталиным, были яблоком раздора и источником обид. Республики не сомневались, что они будут поглощены Россией. И это действительно было целью Сталина. Его головной болью стали роль, которую он надеялся сыграть на вершине власти, выгодное для него устройство партии, а также путь достижения командных высот.