Глава 11. Лагеря и промышленная империя НКВД

«Планирование» в МВД отличалось мрачной бесперспективностью. Даже не платя зеку почти ничего, бюджет всегда оказывался в дефиците. Перед лицом этой аномалии экономическая система во имя дальнейшего прогресса должна была признать превосходство промышленности, основанной на оплачиваемом труде. Контроль со стороны органов общественного правопорядка как компонент индустриальной системы стал не просто неэффективным - он отжил свой век. Подобно своему создателю, он вступил на путь саморазрушения и вместе с собой угрожал уничтожить все остальное

Антикоммунистические, антирежимные татуировки

Документы, к которым мы теперь обратимся, сделают более понятными масштаб и характер лагерей принудительного труда и их органическую связь со сталинской системой. «Отступлению» здесь не было места. Мы постараемся очертить контуры так называемой экономической империи НКВД и кратко охарактеризовать ее основные черты и направления.

Студенты, в 1920 гг. изучавшие юриспруденцию и тюремную систему, были уверены, что лагеря являются более гуманной формой изоляции, чем «клетки», как они называли тюрьмы. Труд в условиях, приближенных к «нормальным», считался лучшим средством перевоспитания и реабилитации людей. В то время условия в лагерях были вовсе не строгими, за исключением тех, где содержались политические заключенные, прежде всего знаменитые Соловки на Белом море, единственный лагерь, находившийся под юрисдикцией ГПУ. Конечно, серьезные преступники всегда находились под пристальным наблюдением. Некоторые из «находящихся под стражей» днем работали в лагере, а ночь проводили дома. Суды стремились по возможности не приговаривать к тюремному заключению, предпочитая наказывать «принудительным трудом» (на Западе это звучит как «насильственный труд»). Это фактически предусматривало выполнение некоторой работы при оплате, сниженной на срок приговора. Пенитенциарная система ставила эксперименты; литература и дискуссии по проблеме преступления и наказания были открытыми и полными новаций.

Однако либерализм системы наказаний эпохи НЭПа оказался ограниченным по объективным причинам: в то время было слишком мало общественно значимой работы. В стране существовал высокий уровень безработицы, и именно безработным в первую очередь давали приоритет доступа к труду.

Ситуация изменилась в конце 1930-х, хотя либеральные представления еще просуществовали некоторое время. Судьи и криминалисты вели заранее проигрышную войну против лагерей, ставших инструментом наказания посредством труда (фактически насильственным трудом) и, следовательно, утративших свою первоначальную цель перевоспитания через труд. Новая тенденция представляла собой «побочный эффект» сверхиндустриализации. Заключенных можно было легко мобилизовать, их труд был дешев, дисциплина - суровой, убывающее количество рабочей силы - легко восполняемо. Старомодные либералы, все еще работавшие в Комиссариатах юстиции и труда (последний вскоре упразднили), отчаянно боролись с правительством и партией, противясь превращению тюремной системы в откровенное рабство. Но центр избрал курс и собирался его придерживаться, пусть даже он вел в болото. Передышка, случавшаяся время от времени, не означала перемены политики, а просто консолидацию и координацию действий.

НКВД и секретные службы оказались крайне заинтересованными в том, чтобы играть ключевую роль в индустриализации страны, и поставили целью превратить тюремную систему в громадный промышленный сектор под их административным контролем. Очевидно, что заключенные представляли собой рабочую силу, и ее требовалось как можно больше.

Статус простой политической структуры не придавал НКВД блеска. Но когда индустриализация стала национальным делом, этот комиссариат мог надеяться поднять свой престиж, благодаря ГУЛАГу играя важную роль в экономическом развитии страны. Политбюро если и не инициировало новую линию, то все равно было крайне заинтересовано в этом. Комиссариат юстиции перестал нести ответственность за карательные институты, и она постепенно перешла к НКВД. Процесс завершился в 1934-м.

Теперь следует рассмотреть некоторые детали сложной административной системы того времени. Официально секретные службы, ОПТУ, входили в состав НКВД. Но в те годы безопасность понималась иначе. Фактически ГПУ, переименованное в ГУГБ[1-48], изнутри целиком захватило НКВД, и его глава полностью контролировал Комиссариат внутренних дел. Это переплетение показывает запутанность советских административных практик.

Для надзора за тюремной системой - лагерями, колониями, тюрьмами - создали новый административный орган, названный ГУЛАГ, - Главное управление лагерей. ГУЛАГ также руководил тюрьмами и колониями для мелких преступников и малолетних правонарушителей. Его специальный отдел занимался людьми, приговоренными к разным срокам высылки в отдаленные места, например кулаками. Таково начало истории. Совместно с ГУЛАГом НКВД создало обширную сеть промышленных административных органов для строительства автомобильных и железных дорог, гидроэлектростанций, шахт и металлургических заводов, лесного хозяйства и развития Дальнего Востока (Дальстрой). Исследовательские и инженерные работы в сфере вооружений, включая атомное оружие, проводились в специальных тюремных лагерях, так называемых шарашках, где содержались специалисты высшей категории, в том числе Андрей Туполев (авиаконструктор) и Сергей Королев (ракетостроитель).

Первым показательным достижением НКВД стало строительство Беломорско-Балтийского канала, начатое под гром фанфар и после завершения объявленное подвигом заключенных и их надсмотрщиков. Выспренние оды труду и трудящимся прикрывали иную реальность: строительство производилось неоплачиваемыми работниками, лишенными всех прав, по сути за счет рабского труда.

Примерно в это время секретные отчеты информировали вождей о бурном росте еще молодого ГУЛАГа и о значимости его крупных строительных проектов. В 1935 г. общее число заключенных достигло почти миллиона. В числе крупнейших проектов значились строительство железных дорог (в Забайкалье, вдоль реки Уссури, на линии Байкал - Амур); ряд каналов, один из которых соединял Москву-реку с Волгой; многочисленные заводы, колхозы и лесопильни.

Со временем отчеты ГУЛАГа становились более подробными. В 1936-м создали его карту. На нее было нанесено 16 пунктов, помеченных лагерь и носящих разные названия (Дмитровский лагерь, Ухто-Печерский лагерь, Байкало-Амурский лагерь и т. д.). Это были не тюрьмы, а административные центры, вокруг которых размещались подчиненные ему лагеря и колонии. Каждый центр имел представителя прокуратуры, иногда с небольшим штатом. Но, несмотря на значительное жалование, их присутствие не оказывало влияния на происходящее в лагерях.

Следует принять во внимание, что в системе оказалось задействовано значительное количество персонала, административного и оперативного, в центре и на местах. Подобно любой бюрократической системе, она жаждала роста. В начале 1940 г. административную структуру ГУЛАГа проверила бригада экспертов Комиссариата финансов и пришла к заключению, что аппарат чрезвычайно громоздок[1-49]. Руководству ГУЛАГа предписали создать собственную комиссию для реорганизации структуры и персонала с помощью инспекторов Комиссариата финансов. Из отчета видно, что центральная администрация ГУЛАГа включала 33 отдела со штатом 1697 человек, к которым следовало прибавить вспомогательные подразделения. В целом ГУЛАГ состоял из 44 управлений и отделов, 137 секций и 83 служб - всего 264 структурные единицы, раздутый штат, люди, дублирующие работу друг друга.

Бригада предложила провести сокращения, слияния и другие организационные изменения, позволяющие упразднить 511 постов, или 30 % штата. Органы снабжения в Москве и Ленинграде также предполагалось сократить на 110 постов. Кроме того, бригада выразила желание уменьшить число административных подразделений с 264 до 143, а численность персонала - с 1696 до 1186. Она также считала, что местные структуры, насчитывающие 4 тысячи административных и оперативных работников, должны быть проинспектированы подобным же образом, упрощены и сокращены. Приложения и списки показывают, что система ГУЛАГа действительно страдала непомерной сложностью. Мы не знаем, изменилось ли что-нибудь после этих предложений.

Нет сомнения, что, не начнись война, аппарат ГУЛАГа продолжил бы расти. Число лагерей, принадлежащих крупным региональным единицам, не менявшим своего географического названия, составляло в начале 1941 г. 528 и предполагало, с благословения Москвы, дальнейшее расширение управлений, начальства и персонала. Подобно другим административным структурам, руководство ГУЛАГа находило любые предлоги для создания новых служб (снабжения, финансов, координации и т. д.) при попустительстве тех, кому трудовые лагеря были необходимы. Также наметилась тенденция создавать новые органы в Москве и некоторых других крупных городах. Это делалось для того, чтобы - по словам Государственной контрольной комиссии, смущенной тем, что они обнаружили, - сотрудники ГУЛАГа имели места, «где могли бы спокойно работать, не думая о лагерях». Следует добавить, что этим функционерам нечего было делать в Москве и крупных областных центрах, и без того переполненных бюрократами.

Любая администрация способна свести дело к рутине, какие бы зловещие функции ни выполняла. Гулаговская администрация хотела быть такой же, как прочие. Однако она возглавляла гигантскую промышленную империю.

МВД как промышленная организация. В 1940 г. Комиссариат финансов получил от НКВД (который, как и прочие комиссариаты, впоследствии получил наименование министерства и стал Министерством внутренних дел - МВД) отчеты и докладные записки по каждой из промышленных и других областей экономики. В данном случае это, возможно, делалось впервые. Сложная административная система, о которой уже говорилось, стала еще более запутанной: 42 органа подали отчеты, но только два из них имели отношение к лагерям и поселениям ГУЛАГа, остальные представляли собой промышленные управления (бумага, лесоматериалы, горючее, сельское хозяйство и т. д.). Отчеты составили в обычном формате промышленного министерства, планирующего свои финансы, цены, бюджеты, рабочую силу и, конечно, продукцию[1-50].

Во время войны из-за уменьшения числа зеков (зк) - заключенных - эта деятельность стала менее интенсивной: многих из них мобилизовали, часто в так называемые штрафбаты - штрафные батальоны, отправляемые на самые опасные участки фронта. Выжившие в боях на передовой зачислялись в обычные соединения и считались «реабилитированными». Многие являлись закоренелыми преступниками, и легко представить, как они вели себя в отношении жителей освобожденных от фашистов территорий или, тем более, других стран. Многие из них получили смертные приговоры или вернулись в лагеря.

Как прямой производитель или подрядчик, ГУЛАГ испытал подъем после войны (см. приложения). Здесь я просто подведу итоги достижений НКВД как «промышленной организации», основываясь на данных Марты Кравери и Олега Хлевнюка.

После принятия решения об использовании труда заключенных лагерей для решения экономических задач НКВД (переименованный в МВД) стал ключевым компонентом сталинизма. В 1952 г. его капиталовложение (12,18 биллиона рублей, или 9 % валового внутреннего продукта) превосходило совместное капиталовложение Министерств угольной промышленности и горючих материалов. В феврале 1953-го валовой продукт промышленности МВД оценивался в 17,18 биллионов рублей, что составляло только 2,3 % всей продукции страны. Но это министерство было ведущим производителем кобальта и олова, давало треть добычи никеля и значительный процент золота, дерева и пиломатериалов (12-15 %). План на начало 1950-х увеличивал его вес, и одно из последних указаний Сталина касалось добычи кобальта[1-51].

Внимательное изучение подробнейших регулярных отчетов о производительности, финансах и рабочей силе не оставляют места для сомнений в процветании этого комплекса, испытывавшего настоящий бум. Однако несколько предложений с жалобами на недоплату со стороны других министерств (из-за чего стало невозможным надлежащим образом кормить заключенных) заставляют задуматься. Фактически этот громадный, крайне архаичный полицейско-промышленный конгломерат находился, несмотря на подъем отдельных отраслей, в глубоком кризисе. Условия труда зеков и их балансирование на грани жизни и смерти не могли способствовать росту производительности. Рано или поздно, тем или иным образом, но от этой системы пришлось бы отказаться. Сам Берия в отчете Молотову в 1940 г. нарисовал достаточно реалистическую картину лагерных проблем[1-52].

Согласно этому отчету лагерная рабочая сила, занятая на строительстве огромных заводов, железных дорог, портовых сооружений и «специальных», для нужд обороны, объектов или на лесозаготовках и производстве древесины на экспорт, использовалась не в должной мере, потому что в суровых климатических условиях заключенных слишком скудно кормили и плохо одевали. На 1 апреля 1940 г. 123 тысячи изможденных заключенных оказались не в состоянии работать из-за недостаточного питания и несколько десятков тысяч - по причине отсутствия одежды. Это создавало в лагерях дополнительную напряженность и приводило к массовым потерям рабочей силы. Причина, по мнению Берии, состояла в том, что директивы партии и правительства об улучшении пищи и поставках одежды не выполнялись Комиссариатом торговли. Больше того, поставки пищи и одежды сокращались каждый квартал. Так, было поставлено только 85 % муки и зерна, что касается остального, то поставки оказались выполненными лишь наполовину, а одежды - едва на треть. Отсюда постоянный рост больных и неработающих заключенных.

Положенные на заключенных нормы требуют рассмотрения. Ежедневный расход на зека оценивался в 4,86 рубля, в то время как в план было заложено 5,38 рубля[1-53]. Очевидно, цифры не совпадают. Но как их вообще следует воспринимать? Можно сделать только косвенные оценки. Стоимость вооруженного охранника была 34 рубля в день - в шесть раз выше, чем заключенного. Поскольку у нас нет точных статистических данных, прибегнем к следующему сравнению: немецкий генерал, находившийся в советском лагере в качестве военнопленного, в 1948 г. стоил 11,74 рубля в день, при том что он не привлекался к труду.

Плохая пища и одежда, тяжелый неоплачиваемый труд, голод и болезни - все это сделало большинство зеков непригодными для работы. Некоторые, наиболее смелые и отчаянные, отказывались выполнять ее. К этому следует добавить большую внутрилагерную преступность и высокий уровень смертности, не говоря уже о феномене доходяг - вконец обессилевших заключенных, являвшихся, по сути дела, человеческими обломками.

На этом фоне администрация ГУЛАГа представляла собой отвратительное зрелище. Это была обширная империя, государство в государстве, со своими сложными экономическими интересами, «тайной полицией», разведкой и контрразведкой, педагогической и культурной деятельностью. МВД также несло ответственность за деятельность обычной милиции, охрану границ, точность демографических данных, миграцию населения и ряд аспектов местного управления. Короче, по величине и степени централизации оно представляло собой классический продукт советского администрирования. Если смотреть с высоты, то простейшим способом управления такой сверхцентрализованной системой должны быть административные пирамиды, координирующие множество агентств под верховенством единого руководителя с четырьмя или пятью заместителями. Но надежность «пирамид» оказывалась крайне дорогой иллюзией, угрожавшей привести к параличу всей структуры.

В условиях того времени вмешательство в деятельность такого чудовища, как МВД, оказывалось почти невозможным. Но в то же самое время проблем внутри самого ГУЛАГа становилось все больше - прежде всего в администрации. Воровство, растраты, приписки, преступное обращение с зеками (избиения, даже убийства) - все это облегчалось удаленностью лагерей и окружавшей их секретностью. Обильная поставка дешевой рабочей силы приводила к тому, что МВД беззаботно относилось к ее неэффективному использованию. Генеральная тенденция бюрократического разрастания и переизбытка кадров вскармливала безответственность. Это министерство стремилось возглавить «строительство коммунизма», провозглашенное сталинской пропагандой; что понималось как необходимость построить по всей стране множество громадных заводов, в одинаковой мере бесполезных и дорогостоящих.

Однако другие центральные правительственные органы, такие как Министерство финансов, Госплан, Генеральная прокуратура, инспекции (например, горная), не были слепыми. Они обращались к правительству с просьбой снять завесу секретности, прикрывающую безответственность, неэффективность и массу серьезных нарушений закона. Возможно, им стало известно об отчете министра внутренних дел Сергея Круглова, констатировавшего, что, как бы ни была низка стоимость содержания зека, она, тем не менее, выше стоимости того, что он производит. Согласно словам министра, единственной возможностью достичь баланса является увеличение продолжительности рабочего дня и повышение норм. Вывод в комментариях не нуждается.

Вожди партии и государства, генеральный прокурор, президиум Верховного Совета и многие другие в руководстве хорошо сознавали, каково истинное положение дел. Они, подобно многочисленным партийным и государственным учреждениям, получали потоки писем от зеков с жалобами, обращениями, обвинениями и политической критикой. И, помимо прочего, честные партийцы, служившие в лагерях или в близлежащих регионах, и даже некоторые лагерные администраторы, сознающие свою ответственность, тайно направляли отчаянные письма и отчеты об ужасных условиях жизни заключенных, их истощении и уровне смертности. Таким образом, о проблеме знали; правительство было информировано о ситуации до малейших деталей. Однако наверху преобладала философия безразличия, от ситуации просто отмахивались.

Однако здесь, как и в других сферах, появились признаки некоторого беспокойства, предвосхищавшие перемены. Даже на пике сталинизма они постоянно, хотя и тайно, присутствовали в правительственных органах. Все знали, что низкая продуктивность зеков была главной проблемой правительства. Центральный комитет получил пространный интересный анализ, сделанный одним из зеков. Он доказывал, что тюремный труд расточителен и у администрации нет возможности повысить его продуктивность. Автор, некий Жданов, предложил содержать в лагерях только опасных преступников, все остальные осужденные должны отрабатывать приговор на своем рабочем месте в обязательном порядке, но без оплаты. Круглов пытался оспорить эти аргументы (а также те, которые содержались в других письмах), но вскоре большинство руководства производительными отраслями МВД потребовало разрешить частичную оплату труда заключенных, для того чтобы повысить их производительность. В некоторых лагерях заключенные получали даже полную оплату. Наконец, 13 марта 1950 г. правительство постановило, что оплата в любой форме вводится повсеместно.

МВД продолжало трубить о своих достижениях, как если бы ничего не случилось, но многие руководители экономики поняли, что лагеря не в состоянии эффективно организовать труд зека и, соответственно, полагаться на такую рабочую силу означает простое расточительство ресурсов.

«Планирование» в МВД отличалось мрачной бесперспективностью. Даже не платя зеку почти ничего, бюджет всегда оказывался в дефиците. Перед лицом этой аномалии экономическая система во имя дальнейшего прогресса должна была признать превосходство промышленности, основанной на оплачиваемом труде. Контроль со стороны органов общественного правопорядка как компонент индустриальной системы стал не просто неэффективным - он отжил свой век. Подобно своему создателю, он вступил на путь саморазрушения и вместе с собой угрожал уничтожить все остальное. Это являлось очевидным для многих администраторов, экономистов и политиков, некоторые из которых понимали, что вскрытие этого нарыва - необходимое предварительное условие оживления системы.

Поиски путей оживления сектора принудительного труда с помощью стимулирования начались еще до прихода во власть Никиты Хрущева. Некоторые лагерные администраторы вводили умеренные изменения с крайней осторожностью задолго до того, как серьезность проблемы и необходимость вмешательства были признаны наверху - Министерством финансов и юстиции, Госплана, а также внутри аппарата партии. Некоторые предлагали зекам сокращение тюремного срока - например, зачет одного дня продуктивного труда за три. Такая практика существовала до войны, но от нее отказались в 1939 году. К 1948-му она была восстановлена во многих областях промышленности. 19 января этого года заместитель главы Госплана Григорий Косяченко писал Вячеславу Молотову о том, что желательно снова обсудить эту практику[1-54].

Явилось ли это следствием данного обращения или нет, но более радикальная реформа труда была поставлена на рельсы. Тюремное заключение отменили, осужденных заняли на их собственной работе, но без оплаты. В апреле 1952 г. Совет министров изучил эти меры и постановил освободить некоторых заключенных до истечения срока их приговора при условии, что они продолжат работу на объектах МВД уже за деньги. Само министерство стало отдавать предпочтение сравнительно свободной рабочей силе, таким образом признав неэффективность принудительного труда. Различные частичные изменения в отношении большого числа зеков происходили в разных местах, и было очевидно, что следующим шагом станет полный отказ от подневольной работы.

Новые «проекты» Дальстроя (ноябрь 1948 г.). Одним из первопроходцев на пути поисков интенсификации труда зеков стал громадный комплекс МВД на Дальнем Востоке - Дальстрой, где работали 120 тысяч заключенных. Для стимулирования роста производительности труда там уже была введена оплата и предприняты другие аналогичные меры, причем под давлением Министерства цветных металлов Дальстрой сыграл пионерную роль во введении всех этих новшеств. Почти тогда же подобные шаги были предприняты и на строительстве Волго-Донского канала, так что можно говорить даже о своеобразном соревновании между этими «великими стройками». Комплекс Дальстроя полностью перешел на самофинансирование, и его методы были введены повсеместно[1-55].

Согласно исследованиям Марты Кравери и Олега Хлевнюка, в этих переменах, происходивших независимо от расчетов и маневров верховных вождей, уже маячила «оттепель» эпохи Хрущева. Причиной «дегулагизации» (мой термин - М. Л.) был кризис всей системы принудительного труда и, соответственно, ГУЛАГа.

К тому времени у МВД начались трудности в управлении лагерями. Самые последние волны арестов в дополнение к закоренелым преступникам привели за колючую проволоку множество непокорных (в особенности боевых офицеров Второй мировой войны). Отказы от работ принимали массовый характер, и бывшие офицеры умели хорошо справляться с информаторами и тайными агентами в лагерях, подрывая проверенную систему шпионажа и затрудняя вербовку новых информаторов. Более того, не хватало охранников, и именно в тот самый момент, когда число актов неподчинения, даже бунтов, постоянно увеличивалось (первый произошел в 1942 году).

МВД стремилось сохранить все в тайне, несмотря на потоки протестных писем в Москву. Но ныне критика и осуждение исходили уже от самой охраны, а также от прокуроров; министерство же просило у правительства все больше людей в вооруженную охрану для того, чтобы поддержать лагерный режим, что являлось косвенным признанием своей неспособности решить проблему. В 1951 г. число «отказов от работы» выросло до миллиона дней в 174 лагерях, колониях и других пенитенциарных учреждениях. Банкротство ГУЛАГа, как экономическое, так и пенитенциарное, было не за горами.

Сразу после смерти Сталина перемены стали происходить быстрее, и в конце концов было принято неизбежное решение уничтожить саму основу системы принудительного труда МВД. 18 марта председатель правительства Георгий Маленков передал большинство промышленных управлений МВД гражданским министерствам, пенитенциарные учреждения возвратили Министерству юстиции и с помощью этой меры восстановили положение, существовавшее до 1934 г. Далее, 27 марта, последовал новый закон, освободивший 1 миллион заключенных из 2,5 миллиона. В этом же месяце поступило указание закрыть некоторые крупные проекты МВД: большой Туркменский канал, Волго-Балтийскую водную сеть, несколько крупных гидроэлектростанций и больших ирригационных систем. Эти громадные стройки, особенно каналы, требовали огромного количества рабочей силы, и в своих отчетах МВД всячески превозносило свою роль в создании этих химер, отвечавших склонности Сталина к гигантомании.

Хлевнюк предполагает, что высшие правительственные круги понимали разорительность подобных проектов. По той же причине уже в 1950 г. Берия, курировавший МВД как заместитель председателя правительства, наметил реформу огромного министерства. Но пока Сталин оставался жив, никто не осмеливался официально включить этот вопрос в повестку дня. Единственная возможность состояла в том, чтобы не мешать факторам, продолжающим подтачивать гулаговскую систему, делать свое дело и не душить мужественные протесты несправедливо брошенных в заключение людей. Только со смертью Сталина большинство этих прославленных затей, бесполезных для экономического развития, было ликвидировано, и это нанесло решительный удар по системе принудительного труда.

Зловещие цифры. Сейчас мы знаем о ГУЛАГе вообще, и прежде всего о численности заключенных, гораздо больше, чем раньше[1-56]. Долгое время этот вопрос порождал самые невероятные предположения, и иногда имели место поразительные преувеличения. Сегодня можно статистически оценить не только человеческие потери, обусловленные лагерной системой, но и число арестов и приговоров по политическим мотивам в до- и послесталинистский периоды.

Гораздо труднее, не впадая в противоречия, более-менее точно оценить потери человеческих жизней при чрезвычайных обстоятельствах, таких как голод, насильственное выселение кулаков и вследствие других бедствий. Лучшее, что можно сделать, - это прибегнуть к демографическим сведениям, предоставляющим данные об уровне смертности за каждый интересующий нас период. Такие сведения имеются в отношении всех подобных эпохальных событий и политических мер, которые могли бы повлиять на подобный исход. Они также позволяют выделить потери, обусловленные не ростом смертности, а падением рождаемости. Это тоже потери, но тех, кто не родился, нельзя непосредственно причислить к жертвам режима, поскольку формально они не подверглись террору. Читатель может обратиться к статистике и другим данным в приложении к нашей книге.

Я не буду синтезировать статистический материал за период 1921 - середина 1953 г. (подробности можно найти в приложении). За эти 33 года общее число арестованных по чисто политическим мотивам (обвинения в «контрреволюционных преступлениях») составило 4 060 306 человек. Из них 799 455 были приговорены к смерти; 2 634 397 - отправлены в лагеря, колонии и тюрьмы. Далее: 423 512 человек сослали - другими словами, запретили жить в некоторых определенных местах (высылка) или депортировали в отдаленные регионы (ссылка), и 215 942 человека подпадали под категорию «прочие».

Отмечая резкий рост арестов с 1930 г. и далее, мы можем на законном основании за 1921-1929 гг. выделить цифры из жертв именно «сталинизма». В 1929-м арестов производилось больше, чем за предыдущий год, число случаев достигло 54 211, причем было вынесено 2109 смертных приговоров. Но эти цифры много меньше сведений за следующий год, когда произвели 282 926 арестов и вынесли до 20 201[1-57] смертных приговоров.

Мы также располагаем другими данными. По расчетам КГБ, сделанным при Хрущеве, за 1930-1953 гг. «за контрреволюционные преступления» было арестовано 3 777 380 человек, число смертных приговоров достигло 700 тысяч - большей частью в период репрессий 1937-1938 годов.

Интенсивность преследований, объявление преступной деятельности, которая ранее считалась законной, и раздувание числа заведомо фиктивных преступлений, без сомнения, являются показателями «социального мира», достигнутого системой, и уровня спокойствия, царившего в стране. Но, несмотря на волну репрессий в 1928-м и, особенно, в 1929 г. в целом цифра за 1921-1929 гг. ниже - или только слегка выше - цифры за один лишь 1930 год.

В первой половине 1953 г. репрессии неожиданно приостановили, и цифра этого года оказалась сравнительно небольшой: 8403 ареста, 7894 приговора к тюремному заключению на различные сроки, 38 - к высылке или депортации, 273 «прочих» и 198 смертных приговоров. К моменту смерти Сталина в лагерях и тюрьмах все еще находилось 600 тысяч политических заключенных. К концу 1954 г. их число уменьшилось до 474 950 человек.

По инициативе Хрущева режим стал пересматривать сталинскую политику террора.

Согласно некоторым оценкам, с 1934 по 1953 г. около 1,6 миллиона заключенных, включая уголовников, умерло в неволе. Среди политических заключенных смертность оказалась несколько выше: 0,5 миллиона за 20 лет. Таким образом, за период в 33 года около 4 миллионов человек были приговорены за политические преступления, 20 % из них расстреляны, в основном после 1930 года.

Детальная оценка других жертв Сталина более трудна, но, тем не менее, имеются надежные данные.

В 1930-1932 гг. примерно 1,8 миллиона крестьян, объявленных кулаками, были сосланы в специальные «районы поселения» (кулацкая ссылка) под надзор секретных служб. К началу 1932 г. их там оставалось 1,3 миллиона, остальные 0,5 миллиона умерли, бежали или были освобождены после пересмотра приговора. С 1932 по 1940 г. в «кулацких поселениях» зарегистрировано 230 тысяч рождений и 389 521 смерть; 629 042 человека бежали, из которых 235 521 были пойманы и возвращены в свои поселения. С 1935 г. уровень рождаемости превысил уровень смертности: с 1932 по 1934 г. зарегистрировано 49 168 рождений и 271367 смертей, а с 1935 по 1940 г. отмечено 181 090 рождений против 108 154 смертей[1-58].

Не вдаваясь в подробности, можно добавить, что основная масса кулаков не погибла. Многие бежали из своих деревень и рассеялись по всей стране среди русских и украинцев. Они завербовались на громадные стройки первой пятилетки, где постоянно не хватало рабочих рук и где готовы были взять каждого, не задавая слишком много вопросов. Ссыльные постепенно вновь обретали свои права, и их дела закрывались. Некоторые нашли выход в службе в армии, другие были просто реабилитированы. К1948 г. кулацкие поселенческие колонии под надзором тайной полиции были ликвидированы.

Таким образом, мы имеем дело со значительным числом жертв террора, и эту цифру нет нужды раздувать, фальсифицировать или манипулировать ею. Остается прибавить к этому мартирологу еще одну печальную категорию: демографические потери в широком смысле. Желающим представить себе сложнейшую динамику происходящего в этом отношении в России за период между двумя мировыми войнами - 1914-1945 гг. - рекомендуем познакомиться с прекрасной работой крупнейшего специалиста в области исторической демографии Роберта Дэвиса[1-59].

Цифры, приведенные Дэвисом, относятся к истории населения России за весь указанный период, но фаза сталинизма в них ясно различима. В России - СССР воевали два мира, и Гражданская война принесла с собой больше демографических потерь (или недостатка населения), чем что-либо иное. Они измеряются «избытком смертей» насильственных, от голода, эпидемий, временными спадами уровня рождаемости. За Первую мировую и Гражданскую войны «избыток смертей» оценивался в 16 миллионов, а недостаток рождаемости - примерно в 10 миллионов. За Вторую мировую войну - 26-27 миллионов и 12 миллионов соответственно. Сталинская индустриализация также привела к «избытку смертей» порядка 10 миллионов или более, многие из которых следует отнести на счет голода 1933 года.

Таким образом, общие потери населения с 1914-го по 1945-й от преждевременных смертей и недостатка рождаемости возрастают до 74 миллионов: 26 миллионов в 1914-1922 гг., 38 миллионов - за 1941-1945 гг. и 10 миллионов в мирное время.

Дэвис не приводит цифры дефицита рождаемости за последний период, но его работа помогает нам произвести фиктивный расчет за весь период, в который «коммунизм» упражнялся в кровопускании. Но на заявление, что у его двери лежит 80 миллионов трупов, мы можем с удивлением спросить: почему не в два раза больше?