Глава 4. Партия и ее аппарат

Можно лишь поразиться тому, какой пристальный надзор и контроль требовались, чтобы эта сложная система находилась в рабочем состоянии. Если допустить, что некая всемирная страховая компания предложила свои услуги землянам, она, возможно, взяла бы за образец советский метод

Вериго-Доровский, Духовой оркестр 9-го детского дома. Ленинград. 1932 год

История государственной и партийной бюрократии на данный момент не описана достаточно отчетливо. Поэтому, характеризуя бюрократию, выделим лишь ее некоторые определяющие черты. Ради ясности будем употреблять одни и те же термины для обоих руководящих образований.

Государственная и партийная бюрократия в советских источниках именуется администрацией, а ее верхний эшелон (эквивалент так называемых менеджеров) - управленцами. Для партийной администрации лучше всего подойдет название аппарат. Соответственно лицо, занимающее определенный пост в партийной администрации, - это аппаратчик. К сожалению, эти две категории не всегда можно различить с достаточно четкой определенностью, но в любом случае даже такая условная терминология, безусловно, принесет пользу.

Мы уже упоминали, что в чрезвычайных обстоятельствах аппарат неизбежно создавал проблемы для всех членов партии. Жалобы на возрастающее неравенство верхов и низов раздавались уже в 1920 г., и это серьезно волновало как рядовых членов партии, так и ее вождей. Через несколько лет процесс расслоения завершился - для депутатов Советов всех уровней и для внешних наблюдателей это было очевидным фактом, однако для тех партийцев, которые, несмотря ни на что, оставались большевиками-ленинцами, стало шоком.

В бедственный 1920 г., к которому я еще вернусь в третьей части книги, вожди были серьезно озабочены проблемой расслоения, тем более что она вышла на страницы партийной прессы. В 1920-х неравенство и отсутствие демократии в партийных рядах явились одним из ключевых вопросов, поднятых оппозицией - это было время, когда оппозиция еще могла заявлять о себе более или менее открыто. Но попытки поговорить о насущных реальных проблемах натолкнулись на демагогический отпор со стороны государственной и партийной бюрократии.

До конца 1920-х гг. (и позднее) борьба с бюрократическими тенденциями, так называемой бюрократизацией государственной администрации, официально инициировалась и внешне поддерживалась высшим партийным руководством - ведь в случае необходимости были нужны «козлы отпущения». Атаки же на бюрократизацию в самой партии были совсем иным делом, особенно когда критика раздавалась из среды последовательной оппозиции. Партия, насчитывающая к концу 1920-х гг. более миллиона членов и тысячи аппаратчиков, не могла не реагировать на бюрократизацию в собственных рядах, даже тогда, когда оппозиция была практически подавлена. Стало ясно, что любая администрация взимает дань, используя свое положение, даже если представляет собой эффективный рабочий инструмент.

Проблема во всем объеме встала перед Центральной контрольной комиссией партии в июне 1929 г., когда председатель президиума Яков Яковлев только намечал контуры своего доклада по вопросу бюрократизации, с которым намеревался выступить на XVI партийной конференции. Не все из того, на что он хотел обратить внимание, оказалось в последующем включенным в опубликованный текст, но и то, что было опубликовано, достаточно информативно.

Яковлев - один из представителей так называемой старой гвардии, по-прежнему занимающий свой пост, не скрывал тревоги: предстояла жесткая борьба с бюрократизацией, проникшей внутрь партии. По его мнению, данный феномен объяснялся тем, что многие члены партии работали в государственной администрации, приобретая там пагубные привычки, которыми «загрязняли» и «заражали» партию.

Чтобы противостоять этой тенденции, партии надлежало бороться за демократический дух внутри советских правительственных органов и институтов, которыми фактически командовали «ответственные лица», сосредоточившие в своих руках «всю полноту власти». Яковлев считал, что демократизация является единственным способом побороть эту болезнь в зародыше.

Такое высказывание старого большевика, известного в качестве умного и умелого администратора, свидетельствовало о наступлении времени, когда партия стремилась снять с себя бремя ответственности за любые негативные явления. Яковлев понимал, что если он, как часто бывало ранее, займется реальным анализом проблемы, не прибегая к конкретике, то рискует быть обвиненным в принадлежности к той или иной оппозиционной группе. Призывы к большей демократии и снятию бюрократических преград, в том числе и в самой партии, громко звучали в многочисленных материалах, направляемых местными партийными организациями в Центральную контрольную комиссию и другие руководящие органы с жалобами на партийных боссов. Эти жалобы суммировались Информационной службой партии (1920-е гг.) и сводились в специальный бюллетень, информировавший о происходящем партийную верхушку[1-10].

Бюллетень также включал материалы, которые представляются нам особенно важными - те, что поступали из профсоюзов и ГПУ. По меньшей мере дважды в месяц в нем публиковался обзор настроений и взглядов определенных социальных групп, в первую очередь - рабочего класса. Бюллетень фиксировал факты забастовок и реакцию участвовавших в них партийцев.

В 1929 г. газета «Правда» больше не считалась источником, где можно было прочитать жесткие обвинения со стороны рабочих - членов партии в адрес собственных начальников. Но вожди знали о недовольстве и постоянно обсуждали возможные ответные меры, что, как правило, не предавали широкой огласке. В 1920-х отчеты ГПУ о рабочих собраниях в партийных информационных бюллетенях представляли собой прежде всего критику в адрес администрации и партийных боссов, обвиняемых в безразличии и некомпетентности, когда вопрос касался законных производственных жалоб. Из материалов отчетов видно, что забастовщиков нередко брали под защиту, а поведение профсоюзных лидеров критиковали. Партийные информационные бюллетени 1920-х гг. переполнены материалами подобного рода.

Поэтому не вполне корректно утверждать, что только государственный аппарат загрязнял партию. Это утверждение более верно скорее в отношении партийного аппарата, хотя он и делал все возможное, чтобы предотвратить взрыв негодования против так называемых партбюрократов.

Центральный комитет неоднократно проводил грандиозные и эффектные кампании, направленные на защиту, а также на прославление партийного аппарата, кадры которого стали называть политработниками и даже «преданной гвардией» партии. Особенно часто это случалось в период борьбы против различных оппозиций в 1920-х гг. В то же время беспартийные и те из членов РКП(б), кто оставался верным большевистским идеалам, продолжали объединять оба типа кадров в категорию «бюрократов». И для этого имелись веские основания.

Партийный контрольный аппарат был создан и предназначен для наблюдения за другими, более обширными аппаратами. Не удивительно, что он работал в атмосфере умалчивания собственных планов, действий и умонастроений.

Слово «товарищ» утрачивало свою первоначальную магию, когда «товарищем» оказывался вышестоящий начальник, отдающий приказы, устанавливающий ваш оклад и оценивающий ваши служебные перспективы. Новая реальность, ставшая отныне частью повседневной жизни, выглядела буднично просто: «Мы не рядом, товарищ Иванов, а на разных ступенях лестницы, товарищ Иванов, и я не ваш товарищ, товарищ Иванов».

Машина секретариата представляла собой пирамиду, основание которой составляли партийные секретари со своими собственными секретариатами на уровне районов (самых нижних административных единиц). Вершиной было Политбюро, Секретариат и Оргбюро. Это была система, предназначенная для обеспечения приоритета партийного руководства при контроле двух еще более грандиозных пирамид: советской и правительственной - от Совета народных комиссаров до органов на местах.

Все Советы - от Верховного до местных низовых - представляли собой сложную и разветвленную организационную структуру. Их единственным предназначением было решение местных административных задач. Но в форме пирамиды, увенчанной Верховными Советами каждой республики и Верховным Советом СССР, они были едва ли не фикцией, сохраняемой лишь для того, чтобы подтвердить верность революционному прошлому и гипотетическому народному суверенитету. Местные Советы от центра до союзных и автономных республик были фактически подчинены Советам народных комиссаров (в 1946 г. их переименовали в министерства) и их отделам. Эта сложнейшая бюрократическая конструкция из всевозможных «пирамид» и «ступеней» параллельно контролировалась партаппаратом.

Разделение между двумя высшими административными сферами было довольно прозрачным, поскольку председатель правительства (премьер-министр), а иногда и один из его заместителей являлись также членами Политбюро. Аналогичным образом строились и соответствующие партячейки, входящие в партийную организацию, охватывающую собой любое учреждение или министерство. Учитывая факт, что большинство важнейших постов в администрации были заняты членами партии благодаря системе так называемой номенклатуры (к которой мы вернемся позже), можно лишь поразиться тому, какой пристальный надзор и контроль требовались, чтобы эта сложная система находилась в рабочем состоянии. Если допустить, что некая всемирная страховая компания предложила свои услуги землянам, она, возможно, взяла бы за образец вышеописанный советский метод.

Тем не менее на каждом шагу нашего путешествия по 1930-м гг. мы будем сталкиваться с рецидивами «постоянной неустойчивости» системы, тень которой постоянно нависала над аппаратом, предназначенным как для управления партией, так и для стратегического контроля над управленцами. Во имя решения этих задач приходилось преодолевать многочисленные изъяны системы. Мы не раз должны будем задать себе вопрос: может ли аппарат, взявший целью установить контроль над всем обществом, расти и обновляться быстро и эффективно?

Теперь самое время ознакомиться с некоторыми данными о партийном аппарате и аппаратчиках.

Едва появившись на свет, «бюрократизация», несмотря на то, что ее постоянно клеймили и проклинали, быстро приобрела такие масштабы, что стала определяющей в любых правительственных и прочих органах.

Это явление, регулярно критикуемое инстанциями ad hoc должными исправлять ошибки, свелось в глазах народа к многочисленным отказам со стороны бюрократов, сопровождавшимся утешительными словами и уверениями в том, что в один прекрасный день проситель сможет добиться правды. В то же время следует отметить, что неопубликованные документы (особенно постсталинской эпохи) часто совершенно откровенно и глубоко дают анализ состояния дел. Очевидно, что влияние бюрократии на жизнь советских граждан - рядовых членов партии и беспартийных, честных и карьеристов - весьма многообразно.

Партийный аппарат и его скука (1924-1934 гг.). Многие, особенно идеалистически настроенные члены партии, готовые служить стране на ответственных постах в центре и на периферии, нередко бывали обеспокоенными тем, что бюрократизация сотворила с партией и с ними самими. Некоторые не осмеливались выступать с открытой критикой и только говорили своим непосредственным начальникам, что на другом месте могли бы работать лучше.

Но были и другие люди, делавшие более далеко идущие выводы. Несколько примеров из этих мириад «других» показывают, как трудно приходилось партаппаратчикам еще до того, как система окончательно окрепла. Тот, кто ранее вел революционную борьбу в подполье, в тюрьме и на полях сражений и ныне был призван решать почетную задачу строительства социализма, вдруг осознавал (или постепенно догадывался), что работа в иерархическом аппарате далека от высоких идеалов коммунистического строительства, что здесь царит скука удручающей рутины.

Приведем два примера, относящихся к разным годам. Они указывают на наиболее характерные симптомы этой болезни. Известный чекист Иван Ксенофонтов обратился 4 ноября 1924 г. к Лазарю Кагановичу, в то время кандидату в члены Политбюро, с просьбой освободить его от занимаемой должности управляющего делами ЦК партии.

Большевик-ленинец с 1903 г., Ксенофонтов в период с марта 1919 по апрель 1921 г. был заместителем председателя ВЧК, в 1920-1921 гг. представлял ВЧК в Верховном трибунале при ВЦИК, принимал участие в подавлении Кронштадтского мятежа, а позже - «наводил порядок» в стране. В аппарате Центрального комитета партии Ксенофонтов проработал более трех лет. Внешне все выглядело благополучно, но поскольку его работа сводилась к сплошной рутине, он хотел получить другое назначение, где угодно, только не в области экономики, торговли или кооперации, которые его не привлекали[1-11]. В то время с подобными просьбами еще можно было обращаться, не опасаясь последующих репрессий, - хотя, вероятно, писать Кагановичу о том, что партийная работа крайне неинтересна, было не особенно осмотрительно. Дело кончилось тем, что Ксенофонтова назначили на работу в сферу образования.

Второй случай произошел десятью годами позднее, в ноябре 1934 года. Некто Хавинсон, заместитель заведующего отделом пропаганды, сообщил своему начальству о неком «товарище Слепченко». Дисциплинированный и вполне надежный работник, отвечавший в парткоме «за списки членов», Слепченко просил перевести его на производство. По словам Хавинсона, он заявил, что «работа в аппарате» угнетает его. И это было сказано именно тогда, когда Слепченко получил предложение стать помощником заведующего отделом промышленности Центрального комитета, что могло бы решить все его личные бытовые проблемы. Но так же, как Ксенофонтов, он обратился к Кагановичу с письмом, утверждая, что за три года аппаратной работы так и не смог к ней привыкнуть. «С каждым ушедшим днем, - смело писал Слепченко, - я теряю свою личность». Хавинсон, пересылавший Кагановичу эту просьбу, высказал мнение, что следует пойти человеку навстречу и отпустить его[1-12].

1934-й год был (как мы увидим) благоприятным для просьб и высказываний подобного рода, несмотря на то, что они содержали скрытую критику работы партийного аппарата. Но оба приведенных примера являются всего лишь выразительным дополнением к третьему случаю, который содержал откровенную, скрупулезную и хорошо аргументированную критику всей системы власти.

Автором этого документа был Христиан Раковский, член ЦК партии с 1919 по 1927 г. Мы уже упоминали его имя, когда он, являясь главой украинского правительства, в 1923 г. выступил против сталинского плана автономизации образования СССР. Обвиненный в троцкизме, Раковский был снят с дипломатической работы (в 1923 г., обвиненный в «строптивости», направлен в Англию полномочным представителем СССР, а в 1925 г. получил эту же должность во Франции). В 1927-м Раковского выслали в Астрахань, климат которой был вреден при заболевании сердца, которым страдал Раковский. Он пробыл в Астрахани до 1934 г., занимаясь критическим исследованием советской государственной системы, но в конце концов был вынужден «капитулировать», поскольку остро нуждался в лечении. Однако не болезнь убила Раковского: в 1941-м он оказался узником орловского централа и вместе с другими заключенными был расстрелян при спешном отступлении Красной армии под натиском гитлеровских войск.

Суть вынесенного Раковским диагноза тяжелейших недугов, поразивших партийно-государственный аппарат СССР, состояла в следующем. По его мнению, Коммунистическая партия, представлявшая совокупность сотен тысяч людей, объединенных не столько общей идеологией, сколько тревогой за собственную судьбу, была по сути абсолютно аморфной и могла быть излечена только благодаря восстановлению внутрипартийной демократии. Правда, Раковский прекрасно понимал: надежды на исцеление бесполезны, возрождение старой партии - иллюзия. В другой части своего письма, возможно, написанного несколько позднее, он прокомментировал проходящую в партии дискуссию о перспективах второго пятилетнего плана (1933-1937 гг.), который, согласно официальным заявлениям, должен был стать «умеренным пятилетним планом». Точка же зрения Раковского состояла в том, что за годы «умеренной» пятилетки произойдет «окончательное отделение бюрократии от рабочего класса» и обнаружится ее превращение в «правящий слой, поддерживаемый государственным аппаратом»[1-13]. Спустя 30 лет в широко известной книге югославского публициста Милована Джиласа этот факт как бы оказался обнаруженным заново - теперь в качестве теоретической новации, что СССР управлялся так называемым новым классом[1-14].

Случаи утраты иллюзий в среде влиятельных кадров, близких к коридорам власти, следует дополнить сведениями о том, каким образом освобождение от энтузиазма происходило в среде простых людей. Принято считать, что при Сталине выйти из партии было невозможно без того, чтобы не навлечь на себя репрессии. Но после открытия партийных архивов выяснилось, что случаи выхода из партии все-таки были, и немало, однако их так упорно замалчивали, что долгое время об этом никто ничего не знал. Доступные ныне архивные материалы свидетельствуют, что за период с 1922 по 1935 г. партию покинуло около полутора миллионов человек[1-15].

Некоторые просто отказывалась платить партийные взносы.

Другие меняли место работы и жительства, но не вставали на учет в местных партийных организациях.

Большинство и тех и других впоследствии оказались в числе исключенных, но можно считать, что они сами покинули партийные ряды.

На многих предприятиях число выбывших из партии превышало число тех, кто в ней остался. Вместе с партийцами, исключенными из ВКП(б) при проверке членских билетов на волне чисток 1935-1936 гг. они стали мишенями атаки «большого террора». Полтора миллиона человек сыграли роль колоссального резервуара «врагов народа», в который НКВД регулярно забрасывал свои сети.

Несколько замечаний по поводу партийной и государственной администрации. На протяжении 1930-х гг. структура партийного аппарата разрослась и значительно усложнилась. Поскольку на любом заседании и в любой инстанции за Сталиным оставалось первое и последнее слово, в некотором смысле это упрощало принятие решений и их исполнение. Но упрощение - каким оно представлялось прежде всего вождю и учителю - на деле оборачивалось обманом. Партийный аппарат продолжал разбухать, мешая результативности и качеству рассмотрения принятых к производству дел.

Количество народных комиссаров также непрерывно росло. В 1924 г. их насчитывалось десять, в 1936-м - восемнадцать, а в 1941-м - сорок один. Это же относилось к так называемым государственным комитетам со статусом народных комиссариатов - Госплану, комиссариатам по закупке зерна, высшему образованию и по делам искусства. Их штат разрастался в темпе, характерном для всего партийно-государственного аппарата.

Логика партийного контроля того времени требовала, чтобы новички приспосабливались к соответствующей работе. На каждом уровне, и особенно в центре, любая партийная организация создавала свой аппарат, имевший собственный персонал: председателей, заведующих отделами, всевозможных заместителей, инструкторов, технических работников.

К 1939 г. аппарат Центрального комитета включал в себя обширные управления по каждой из областей государственной администрации, а также огромный отдел кадров (управление кадров). К тому времени, когда Григорий Маленков стал секретарем Центрального комитета, ЦК состоял из 45 отделов, контролировавших практически любую сферу государственной деятельности.

На республиканском уровне партийные аппараты также постоянно расширялись, однако здесь принцип соблюдения иерархии был еще более жестким.

Ведение любых внутрипартийных дел оказалось к концу 1930-х гг. строго централизованным. Все дела, представлявшие даже незначительную важность, включались в повестку дня Политбюро, на котором принималось окончательное решение. При менее централизованной системе многие сотни вопросов никогда бы не получили разрешения на таком уровне.

При этом очевидно, что, имея перед собой столь широкий спектр проблем, Политбюро не имело времени и возможности по-настоящему вникать даже в наиболее значимые из них. Был найден следующий выход из ситуации: передать дела из Секретариата в Оргбюро. Одновременная перегруженность «наверху» и неудержимое расширение партийного аппарата и государственной администрации представляли собой заколдованный круг. Эффективность системы неизбежно оказывалась чрезвычайно низкой. Очевидно, что при росте штата, предназначенного для контроля за многообразной, неуправляемой действительностью в условиях постоянного недостатка продовольственных запасов и низкого жизненного уровня людей, этот заколдованный круг не мог быть разорван. Понять и уяснить себе справедливость такого «бездействия» очень легко, если принять точку зрения тех, кто находился на нижней ступени иерархической лестницы.

В крайне мрачном письме, написанном Александром Щербаковым, в то время (1932-1936 гг.) бывшим заместителем заведующего и заведующим отделом кадров Центрального комитета, образно отмечено, что увиденное им напоминает «железнодорожный вокзал в состоянии полнейшего хаоса». Это письмо было написано после поездки с целью проверки краевой партийной организации Дальнего Востока (Далькрайкома).

За один год (с 1 января 1933 по 1 января 1934 г.) численность членов партии в регионе упала с 44 990 до 23 340 человек; из них 7651 человек был исключен из партии; 1892 - понижены до уровня «сочувствующих»; 1557 уехали при наличии разрешения и 6328 - без разрешения (просто исчезли). Среди последней группы были люди с солидным партийным стажем, а также незаменимые специалисты, необходимые для работы на местах.

По мнению Щербакова и сопровождавшего его в поездке инструктора ЦК, причинами столь вызывающего бегства стали «крайний бюрократизм», царящий в областном партийном комитете по отношению к рядовым членам; а также - отсутствие возможностей для отдыха и удовлетворения культурных потребностей и нечеловеческие условия жизни рабочих и специалистов. Некоторые размещались в землянках, одна семья жила в общественной уборной, другие семьи занимали «отвратительные помещения; пять человек ютятся в одной комнате на шести квадратных метрах» и т. д. В регион ежегодно направлялись квалифицированные рабочие, строительные материалы, но положение с возведением жилья по-прежнему оставалось достойным сожаления. Общественные службы - бани, детские ясли, больницы, театры - полностью отсутствовали. Ситуация с продовольствием была также очень плохой. Но областной партийный комитет ничего не предпринимал. Он просто постоянно перебрасывал людей с места на место и исключал из партии тех, кто уехал. На тот момент никто точно не знал, какова в действительности численность членов партии[1-16].

Аппаратчик, написавший столь мрачный отчет, требовал, чтобы ситуация была изучена Оргбюро ЦК или включена в повестку дня ЦК с целью найти меры для ее исправления.

Весьма неприглядным оказалось положение дел в отдаленном, не имеющем большого значения регионе, руководство которым было возложено на второстепенных и даже третьестепенных партийных лидеров. Но столь же прискорбными и болезненными были подобные срывы в местных партийных организациях, административных органах и многих центральных регионах.

Постоянное увеличение числа задач и трудные жизненные условия заметно опережали возможности партийных кадров решать возникающие при этом проблемы. Почти все регионы жили в условиях постоянного чрезвычайного положения, с которыми местное партийное руководство справлялось как получится, примерно так же, как упомянутый ранее Далькрайком.

Аппарат контроля за партией постоянно расширялся, но единственное, что он умел - писать отчеты, и был бессилен что-либо исправить по существу.

Мы уже видели, что путаница, часто провоцируемая политикой центра, безжалостно вменялась в вину нижестоящим кадрам. Любая неудача, трагедия, катастрофа или хаотичная ситуация могла легко и быстро интерпретироваться как саботаж. Когда речь заходила о саботаже, партийные аппаратчики не имели никаких привилегий. Как любые другие кадры, их считали потенциально виновными, и чем более солидное положение они занимали, тем больше была предполагаемая степень вины. Чем выше уровень ответственности, тем больше вреда от них ожидалась. Вполне естественно, что их держали под постоянным неусыпным подозрением.

Система управления, основанная на такой параноидальной подозрительности, имела дополнительный «вывих». Считая опасным и опрометчивым ждать, когда гипотетическая опасность материализуется, верховное руководство предусмотрительно занималось «превентивным лечением». Уже рассмотренный анализ сталинской «кадровой философии» - разруха и человеческие страдания в период до 1933 г., ставшие следствием провалов коллективизации, головоломной индустриализации, голода на Украине и в некоторых областях России - свидетельствуют о том, что применению «превентивного лечения» в форме кровопускания в масштабах страны удивляться не приходилось.

Такая политика партии и правительства порождала бурю протестов, в фокусе которых оказался и Сталин. Такое положение вещей явилось для него настолько невыносимым, что для повсеместного подавления недовольства была запущена театрализованная кампания массовых репрессий. Через некоторое время подобные кампании стали обыденным явлением - и тогда на горизонте замаячило нечто более грандиозное. На заседании Центрального комитета в январе 1933 г. в речи о положении в стране Сталин заговорил о банде врагов, подтачивающих, подобно термитам, основы социалистического режима. Пока это был только зловещий сигнал - «интерлюдия» 1933-1934 гг. оказалась более неожиданной и значительной, чем можно было предположить.

Испытывающая муки голода страна не хотела мириться с мыслью, что глава правительства ничего не предпринимает. Предстояло исправить экономическое положение и восстановить престиж Сталина до того, как будет развязан массовый террор, намеченный в качестве демонстрации силы государства. Вождь планировал оргию убийств и методично готовился к ней.

«Интерлюдия». XVII съезд партии был собран в апреле 1934 г. Окрещенный «съездом победителей», он вознес ритуальные хвалы главному победителю - Сталину и наметил инициированную годом ранее линию на умиротворение внутренней ситуации в стране. Возможность высказаться перед делегатами съезда предоставили даже бывшим оппозиционерам, правда, в основном для того, чтобы они на публике покаялись в собственных ошибках.

Знаменательным событием съезда стало решение существенно снизить темпы второго пятилетнего плана (1933—1937 гг.), а также призыв к соблюдению законности в стране. Эту «новую линию» провозгласили под гром фанфар. Ее следовало считать сигналом, что режим твердо встал на ноги.

В том же году прошел I Всесоюзный съезд писателей, на котором не только обсуждали проблемы литературы, но и выбрали секретариат Союза писателей СССР. Увлекшись зрелищными выступлениями Николая Бухарина, Карла Радека, Ильи Эренбурга и других, немногие обратили внимание на короткую речь Андрея Жданова, обязавшего представителей «всех видов искусств» придерживаться линии «социалистического реализма».

Между тем фигура нового секретаря ЦК была знаменательной даже для тех, кого мы условно называем аппаратчиками. Член партии с 1915 г., Жданов прошел все ступени аппаратной карьеры. Кандидат в члены ЦК с 1927 г., член ЦК с 1930-го, в 1934 г. он стал секретарем ЦК, не гнушался должностями заведующего сельскохозяйственным и планово-финансово-торговым отделами. После убийства Сергея Кирова в течение десяти лет (1934-1944 гг.) Жданов числился первым секретарем Ленинградского обкома и горкома. С 1935 г. Жданов стал кандидатом в члены Политбюро, а с 1939-го и до своей смерти - членом сталинского ареопага. Его карьера знаменовала торжество явных возможностей для тех, кто демонстрировал усердие и преданность. А из материалов I съезда советских писателей наиболее востребованной и «изучаемой» долгие годы оставалась именно речь этого «серого кардинала», затмившая интеллектуально глубокие и эмоционально яркие выступления коллег-партийцев и писателей, жизнь и судьба которых оказалась во многом зависимой от слова и дела этого партийного «червя».

Ряд шагов, предпринятых сталинским партийным руководством в начале 1930-х гг., стал составляющим «новой линии». Ее появление сигнализировало о своеобразной стабилизации и более эластичной внутренней политике власти. Как показывает письмо Ильи Эренбурга, написанное Сталину 13 сентября 1934 г.[1-17], часть советской интеллигенции серьезно отнеслась к этим сигналам.

В своем письме Эренбург отмечал определенный поворот внешней политики СССР - присоединение к Лиге Наций, создание «единого фронта» коммунистов и социал-демократов перед угрозой надвигающегося фашизма. Но вместе с этим жаловался на советские организации, ответственные за связь с иностранными литераторами. В этих организациях процветали чинопочитание и ссоры, неизбежно отталкивавшие писателей с мировым именем. Только некоторые из них, в том числе Андре Мальро и Жан-Ришар Блок, были приглашены на съезд советских писателей. По мнению Эренбурга, других и приглашать было не надо. Он сообщал Сталину, что в обстановке роста агрессии фашизма считает целесообразным создать на Западе антифашистскую ассоциацию писателей, которая бы привлекла в свои ряды крупнейшие фигуры мировой литературы и способствовала защите Советского Союза. Такая инициатива, настаивал Эренбург, ныне более реальна, чем прежде. Серьезный открытый обмен мнениями между коммунистами и беспартийными произвел большое впечатление на иностранных участников съезда, убедил их в том, что в СССР процветают культура и литература. Эренбург подчеркивал, что во главе новой организации не должно быть вероотступников.

В указании Кагановичу, написанном от руки, Сталин согласился с тем, что создать на Западе антифашистскую ассоциацию писателей, пожалуй, стоит. Ее деятельность надлежит сосредоточить на двух направлениях: движении антифашизма и защите СССР. Со своей стороны, Сталин предложил имена тех, кого, по его мнению, надлежало привлечь к данной работе, и указал, что ждет незамедлительного ответа.

Этот эпизод позволяет увидеть «делового Сталина», резко отличающегося от того, который всюду искал «термитов». Интерлюдия 1934-го шла своим чередом, и Лазарь Каганович, второй человек в Политбюро, активно проводил «новую линию», направленную в том числе на укрепление уважения к закону. В то время довольно часто цитировали следующее заявление Кагановича: «Мы можем ныне наказывать людей, не прибегая к чрезвычайным мерам, как в прошлом. Многие дела, ранее рассматривавшиеся ГПУ, теперь будут переданы в суды».

Это заявление Каганович сделал 1 августа 1934 г. на специальной конференции в Генеральной прокуратуре, сферой деятельности которой была объявлена именно «законность». В заявлении Каганович подчеркивал, что ГПУ претерпело соответствующие изменения и преобразовано в новую правительственную структуру - Народный комиссариат внутренних дел. А центральным институтом системы правосудия отныне является Генеральная прокуратура, в которой после образования НКВД количество рассматриваемых дел должно резко возрасти. С этого момента главная задача партии - научить население и юридический персонал уважать закон.

Именно это, сказал Каганович, характеризует линию Сталина, однако главным препятствием на пути ее реализации является отсутствие образованных юристов внутри правовой системы. Даже приговоры отдельных судей, которые должны принимать решения исходя из статей Кодекса, на деле иногда выглядят сомнительными. Теперь каждый обязан изучить текст закона. «Граждане, - заметил он, - должны знать, что существуют законы, и что они также относятся и к аппарату».

Заметим также, что в связи с увеличением загруженности аппарат правосудия потребовал значительного увеличения жалования. Реакция Кагановича была резкой: новая линия не предусматривает поощрение таких эгоистических шагов...

Излияния по поводу умеренности, уравновешенности и здравого смысла не давали ни малейшего намека на процессы, которые затевались и оглушительно взорвались после убийства Сергея Кирова в начале декабря 1934 г. «Либеральная интерлюдия», которую, как правило, связывают с именами многих партийных лидеров, на самом деле была делом Сталина. Как, впрочем, и то, что за ней последовало.

Доступные сегодня документальные свидетельства указывают, что Сталин никогда не забывал и не прощал критики в свой адрес. Взять хотя бы дело Николая Бухарина. Его, казалось, простили и назначили главным редактором газеты «Известия». Он продолжал дружески переписываться со Сталиным и считал возможным публиковать любые мнения по поводу индустриализации, коллективизации и НЭПа, зачастую давая аналитические оценки, отличные от официальных установок. Например, делал упор на тот факт, что высокий темп инвестиций в тяжелую промышленность чреват пагубными экономическими последствиями, в то время как другие, на первый взгляд, менее многообещающие альтернативы могли бы позволить их избежать.

Можно сказать, что в 1928 г. Бухарин увидел Сталина таким, каким тот был на самом деле, но в 1934-м вновь начал играть с огнем, быть может, действительно поверив, что временное затишье означает желание Сталина исправить негативные последствия, на которые указывал Бухарин, за что и пострадал.

Возможно, Бухарин искренне считал, что «новая сталинская линия» узаконивает его оппозицию Сталину (1928— 1929 гг.)

Более того, возможные предположения Бухарина действительно соответствовали тому, как сам Сталин оценивал ситуацию. Но Бухарин не подозревал, что ему готовят ловушку. С одной стороны, Сталин поощрял других выступать в печати против Бухарина[1-18], с другой - распространял о нем в Политбюро ядовитые замечания, но тщательно скрывал, что на самом деле думает об этом человеке.

Наслаждаясь игрой, Сталин был абсолютно убежден, что каждый, включая его нынешнее окружение, был либо им когда-то «обижен», либо входил в различные оппозиционные фракции, либо говорил о нем пренебрежительно, либо, наконец, просто хорошо отзывался о Троцком. Все это отпечатывалось в его недоброй памяти. Что касается дела Бухарина, нельзя исключать, что именно его речь на съезде писателей и произведенное ею впечатление вызвали негодование Сталина.

Поэтому, кто бы ни был ответственным за убийство Кирова, ясно, что Сталин был к тому времени готовым в одночасье поменять «свою» линию и написать главу под названием «сталинизм» - самую кровавую и раскрывающую его истинную суть. Мысль о том, чтобы руководить страной «по-своему», уже созрела в его голове и готова была стать реальностью. Интерлюдия явилась ничем иным, как паузой между спазмами. Можно только предполагать, являлись ли подъемы и спады политической напряженности и террора отражением неустойчивости психики Сталина...