Глава 5. Социальные перемены и «системная паранойя»

В 1928 г. число женщин в категории «рабочие-служащие» возросло до 2 795 000 и достигло 13 190 000 в 1940 г., или 39 % среднегодовой рабочей силы (43 % в промышленности). Аналогично их число увеличилось в тяжелой и добывающей промышленности. Можно сказать, что роль женщин в индустриализации страны стала решающей

П. Н. Филонов, Ударницы на фабрике «Красная Заря»

Социальная структура. Оставим на время проблемы личности и обратим внимание на отношения, существовавшие в советском социуме 1930-х гг. Вкратце мы уже касались этой темы, рассказывая о положении рабочих на Дальнем Востоке.

Государство и его «душа» продолжали противостоять феноменам, характерным для этих бурных годов. Именно они создали матрицу отношений, которые мы сейчас можем назвать «социальной паранойей» (подробнее этой темы коснемся в дальнейшем).

1930-е годы были временем беспрецедентных социальных перемен, вызванных коллективизацией крестьянства и такими бурными темпами промышленного развития, что им удивлялись даже «плановики», составлявшие план пятилеток. Эксперимент экономического строительства новой державы был запущен с мощностью, не имевшей аналогов в истории мировой экономики. Однако прогнозы последствий эксперимента не составлялись. В итоге страна осталась без продовольствия - все силы были брошены на беспрецедентный индустриальный рывок. Решение провести коллективизацию было по сути обусловлено той же идеологией «большого строительства», требовавшей принести еще одну жертву промышленному скачку.

Казалось, стоит поставить сельское хозяйство на индустриальные рельсы, как отсталость России уйдет в прошлое и запасы продовольствия, как при царизме, будут переполнять закрома. При этом была оставлена без внимания одна «маленькая деталь» - многомиллионный класс крестьянства. Между тем именно крестьянам предстояло решить задачу, направленную против них самих. В итоге это привело не к индустриализации сельского хозяйства, а к его национализации государством. С таким видом прогресса, свойственным сталинизму, мы уже сталкивались.

Население и рабочая сила. Для того чтобы представить очерк «социальной панорамы» 1930-х и ее трансформации, следует, пожалуй, начать со статистики. Но простого воспроизведения цифр двух переписей народонаселения - 147 миллионов на 17 декабря 1926 г. и 170,6 миллиона на 17 января 1939 г. - явно недостаточно. Механическое подведение итогов только наводит глянец на драматические коллизии и утраты, выпавшие за эти годы на долю жителей огромной страны.

По указанию руководства первая перепись была проведена в 1937 г. Однако ее данные оказались ниже ожиданий - всего 162 миллиона человек. Статистиков обвинили в искажении «лучезарной действительности», их ряды «подчистили», а на повестку дня поставили организацию новой переписи. Казалось, ее результаты заранее предопределены.

Можно сказать, что выжившие статистики совершили настоящий подвиг. Несмотря на явно неблагоприятные условия для работы, они и на этот раз привели данные в 167 305 749 человек - ни одним человеком больше, ни одним меньше. Когда в 1992 г. итоги этой переписи были пересмотрены, эксперты представили несколько большую цифру - 168 870 700 человек, опираясь на незначительные статистические поправки и дополнения. Согласно им опубликованные ранее данные не были искажены. Цифры соответствовали расхождениям, обычным в ходе любой переписи[1-19]. Несмотря на то, что руководству страны было что скрывать, дабы избегнуть ответственности за гибель людей при раскулачивании, чистках и голоде 1932-1933 гг., знаменательно, что демографам все-таки удалось убедить Кремль, что вопиющая фальсификация скомпрометирует власть сильнее, чем правда.

Следующие цифры касаются стратегически важной категории граждан - имеющейся в наличии рабочей силы. В 1928 г. приблизительное число несельскохозяйственного трудового контингента достигало 9,8 миллиона рабочих и 3,9 милллиона служащих, что составляло 17,6 % населения (12,4 % рабочих и 5,2 % служащих). В промышленности оказалось занято 3 593 000 рабочих и 498 000 служащих - инженеров и технического персонала, подпадающего под категорию ИТР (где «р» означает работники в противоположность рабочим).

Картина принципиально изменилась к 1939-1940 гг. К этому времени рабочие и вольнонаемные составляли от 31 до 33 миллионов человек, из которых более 21 миллиона были рабочими и 11-12 миллионов - служащими. Вместе они представляли более половины трудового контингента нации. Доля служащих выросла с 5,2 % до 16 %. В основном секторе промышленности число рабочих увеличилось с 3,5 миллиона до 11 миллионов, а служащих - с 400 тысяч до 2 миллионов. Аналогичная ситуация наблюдалась в сфере транспорта, строительства и связи.

Такие глубокие структурные сдвиги вывели на сцену категории работников, существенно изменившие трудовой контингент и обусловившие непредусмотренные изменения классовых отношений с властными структурами. К этому следует добавить массовое вхождение женщин в мир труда рабочих. Этот пункт необходимо подчеркнуть, поскольку участие женщин в производстве выходило далеко за пределы их традиционной занятости в текстильной промышленности и в качестве обслуживающего персонала. В 1913 г. в крупной промышленности, главным образом в текстильной отрасли, женщины составляли 24,5 % рабочей силы. В 1928 г. число женщин в категории «рабочие-служащие» возросло до 2 795 000 и достигло 13 190 000 в 1940 г., или 39 % среднегодовой рабочей силы (43 % в промышленности). Аналогично их число увеличилось в тяжелой и добывающей промышленности. Можно сказать, что роль женщин в индустриализации страны стала решающей.

Но эти знаменательные перемены, на первый взгляд кажущиеся прогрессивными, были искажены явлениями, делавшими эмансипацию сомнительной. Новое положение в промышленном секторе, преобладание в медицине, начальной школе и средней школе, одинаковая возможность (наравне с мужчинами) получить образование, увеличение числа женщин-лаборанток в научно-исследовательских лабораториях - были, конечно, достижением. Но вместе с тем женщины практически не имели доступа к административной власти, в том числе в больницах и школах, где составляли подавляющую часть служащего персонала; они были всецело исключены из политики (помимо отдельных постов, ради чисто символического присутствия во власти).

Неравенство полов было очевидным. Более того, многие работы в тяжелой промышленности и других отраслях производства часто производились без механизации и требовали немалых физических усилий. Непосильные для женщин условия труда оказывали вредное влияние на рост рождаемости и увеличивали число абортов. Ситуация была отягчена еще и тем, что ничего не было сделано для того, чтобы снять с женщин тяготы ежедневного труда в семье. Цена, которую женщины заплатили за выход на рынок труда, оказалась чрезвычайно высокой. Патриархальные традиции в обществе были очень глубокими и в равной степени пронизывали весь советский истеблишмент, день ото дня становившийся все более консервативным.

Статистические данные за период 1928-1929 гг. представляют собой более «трезвые» оценки, чем результаты переписи 1926 года. Но поскольку наша цель - прежде всего показать интенсивность перемен, а не их статистическую «физиономию», мы будем (здесь и далее) пользоваться сведениями разных авторов[1-20], взятыми из различных источников, даже если эти данные и оценки не всегда совпадают между собой.

Служащие - специалисты - интеллигенция. Qui pro quo. Термин служащие широко применялся ко всем, кто не вписывался в категории рабочих и крестьян, и был достаточно неопределенным. Адекватно он подходил лишь для тех, кто трудился в учреждениях.

К служащим причисляли специалистов, чья работа была стратегически важной для развития страны - специалистов, имевших высшее техническое образование, и специалистов средней квалификации.

В 1928 г. прослойка служащих насчитывала 521 тысячу человек (из них 233 тысячи - с высшим образованием и 288 тысяч - со средним специальным). К 1 января 1941 г. их число достигло 2,4 миллиона (приблизительно 4 % от всех людей, получавших зарплату) и составляла 23 % от общего числа служащих. Из них 909 тысяч имели высшее образование и 1492 тысячи - среднее. В промышленности они представляли 310 400 человек, главным образом это были инженеры и техники. За двенадцать лет численность служащих возросла в пять раз.

У нас имеются аналитические данные по этой категории «специалистов». Эти сведения, относящиеся к концу 1940 г., представляют информацию о лицах технических профессий, медиках, экономистах и юристах, но почти не касаются учителей, библиотекарей и людей других профессий этой категории, не включают также ученых, артистов и писателей. Если принимать в расчет и эти профессии, мы сможем в первом приближении оценить реальную численность «советской интеллигенции» - «лукавой» категории государственной статистики и пропаганды.

Прибавив к полученной нами цифре данные из других источников о людях, работавших в сфере культуры (на 1 января 1941 г.), мы получим, что к категории «специалистов» можно отнести примерно 2 539 314 человек[1-21]. Некоторые официальные источники, правда, говорят о 5 миллионах - видимо с целью показать, что провозглашенная партийным руководством «культурная революция» была реальностью. Для этого «на круг» вывели еще одну новую группу— «людей, занятых интеллектуальным трудом», категорию более широкую и еще более неопределенную.

Относясь к интеллигенции вне всякой логики, эта категория позволяла свободно манипулировать цифрами, дабы продемонстрировать так называемый культурный подъем страны. В начале 1937 г. на основе этих данных Вячеслав Молотов заявил о громадной численности советских «интеллектуалов». На столь же неопределенных показателях основывались, вероятно, и преждевременные заявления советских исследователей (которые, впрочем, были обязаны их делать) о том, что «к началу 1940-х проблема народной интеллигенции была решена». Но большинство из них хорошо знало, что люди, имевшие диплом о высшем образовании, составляли весьма скромный процент среди тех, кто был «занят интеллектуальным трудом». Многие «интеллектуалы» в действительности являлись практиками, то есть овладевали профессией в процессе работы или на курсах интенсивного обучения и не имели профессионального образования, несмотря на то, что их работа требовала специальных знаний.

К началу 1941 г. принципиально разный уровень образования был широко распространенным явлением среди тех, кто работал в промышленности и числился «инженером». На каждую тысячу рабочих приходилось 110 инженеров и техников, но только 19,7 % из них имели высшее образование и 23 % - среднее школьное; 67 % являлись практиками, возможно, так и не окончившими курса средней школы.

Аналогичная картина наблюдалась и в других профессиональных группах. Все они были вовлечены в процесс роста численности образованных людей, превосходящего реальные возможности страны дать своим гражданам означенное образование.

Основной причиной фальсификации, равно как и других экономических и социально-культурных недочетов описываемой нами панорамы, явился ускоренный темп индустриализации. Если в 1929 г. промышленные рабочие имели за плечами в среднем 3,5 года начального школьного образования, увеличившегося к 1939-му до 4,2 года, то уровень образования «занятых интеллектуальной работой», или, проще говоря, тех, кто служил в учреждениях, не существенно от них отличался, особенно, если «интеллектуалы» не подпадали под категорию «специалистов». На самом деле считаться «специалистами»[1-22] могли только 3,3 % «служащих», составлявших 16,6 % работающего населения. Большинство из них имели неполное среднее образование, что, впрочем, нимало не смущало некоторых «бытописателей» послесталинской эпохи, причислявших их к «интеллигенции».

Общие данные относительно образовательного уровня активного населения городов и деревень в 1939 г. помогают прояснить проблему. Статистика показывает, что из каждой тысячи рабочих 242 человека получали начальное или среднее образование в городах, среди населения деревни эта цифра достигала 63 человек. Из этого количества высшее образование получили 32 жителя городов и трое жителей деревни; среднее образование соответственно - 210 и 60 человек. Но и эти показатели сомнительны. Ведь статистика предусматривает полное и неполное среднее образование. Естественно предположить, что большинство людей, скорее всего, полного образования не получили.

Выход на сцену новых социальных групп с широким образованием и численный рост тех, кого можно законно включить в эту престижную категорию, сомнений не вызывает[1-23]. Тем не менее мы не можем выбросить из поля зрения тот факт, что режим, в определенных пределах, завышал эти цифры. Целью манипуляций (возможно, как следствие самообмана) было приукрасить куда менее привлекательную, разочаровывающую реальность: в целом низкий образовательный уровень рабочих, служащих и тех, кто занимал ответственное положение. Об этом не следует забывать, ибо низкий культурный уровень советского общества составлял реальный социальный фон сталинизма. Думаю, что высшее руководство страны достаточно ясно отдавало себе в этом отчет. Завышенные цифры - 5 миллионов интеллигентов - также выявляют одну из основных характеристик советского эксперимента, особенно характерного для периода сталинизма, а именно - стремление к количественному преувеличению.

Перепись 1939 г. оценила число «занятых интеллектуальным трудом» людей в 13 821 452 человека. Анализ образовательного уровня в каждом секторе занятости снижает эту цифру примерно до 5 миллионов (по самой точной оценке - 4 970 536 человек). Но и это число включает в себя каждого, кто имел хотя бы минимум среднего образования. Большинство из «занятых» занимали посты, требующие специального, даже высшего образования, которого у них не было. Следовательно, они являлись просто практиками, самой массовой социальной категорией тех лет. Это положение в большой степени сохранялось и после войны. С подобным мы столкнемся и после смерти Сталина, хотя к тому времени картина начинала меняться.

Итак, за годы между двумя переписями в советском обществе возникли весьма широкие слои малообразованных служащих - торговых работников, кассиров, телеграфистов, - труд которых оплачивался выше (иногда значительно), чем труд рабочих. В 1940 г. средняя ежемесячная зарплата рабочего фабрики или завода составляла 30,7 рубля, в то время как служащий в учреждении получал 53,5 рубля. То же самое имело место по отношению к инженерам и техникам (ИТР). Но работник учреждения все же получал больше. Поэтому можно сказать, что даже низшая квалификация или простое умение читать и считать было великим преимуществом на фоне громадного трудового контингента, способного выполнять лишь черную работу, и еще более обширного сельского населения, которое было еще менее грамотным, чем городские рабочие. Но даже в этой категории образование так называемых интеллектуалов редко превосходило семь классов школы[1-24].

Данные о денежном преимуществе служащих учреждений, завышенные цифры численности так называемой интеллигенции свидетельствуют об одном - страна имела чрезвычайно невысокую стартовую позицию. Низкий образовательный уровень не означал социальной уравниловки, особенно в бюрократических учреждениях. Здесь социальная дифференциация набирала обороты, и люди остро ощущали это на себе. Когда жизненные стандарты низки, даже сравнительно небольшие преимущества возбуждают среди «отверженных» слезливое чувство несправедливости. Так же, как в среде «допущенных к благам», они порождают солидарность и, одновременно, неприязнь к тем, кому эти блага недоступны. Для бедняка даже кусок хлеба может стать вопросом жизни или смерти - эта истина стара как мир.

Социальный слой, получивший название служащих, в свою очередь был далек от однородности. Фактически он представлял собой «не смешиваемые жидкости» - социальную реальность, включавшую в себя как «специалистов», так и иерархию официоза любого ранга всех сфер жизни, постоянно и резко выявлявшего собственную значимость. Они обладали привилегиями и значительной властью. В повседневной жизни неравенство, растущее внутри правящего слоя, рано или поздно должно было проявить себя, особенно вследствие того, что еще к середине 1920-х и в начале 1930-х гг. мощная и устойчивая тенденция его роста стала осознанной мотивированной политикой контроля над обществом.

В 1930-х гг. социальное и идеологическое расслоение усилилось, черпая силу в социальной политике, которую лучше всего определить как «статусную революцию». Для служащих она означала лихорадочную заносчивость и жажду привилегий, при том что пиетет в отношении «интеллигенции» и руководителей (начальников учреждений) был выражен довольно ярко. Категории «интеллигенции» и «руководителей» постоянно перекрещивались, но по идеологическим соображениям это тщательно скрывалось. Ведь политика была направлена на нормализацию социального климата и придание устойчивости режиму.

Но никто из оказавшихся в привилегированном положении не знал покоя в те годы. Отношения «счастливчиков» с верховной властью были, мягко говоря, неровными. Высшие и низшие слои официозных учреждений служили козлами отпущения и приносились в жертву народному негодованию при любом политическом и идеологическом просчете лидеров государства. Выкопать пропасть между простыми гражданами и привилегированными чиновниками было легче легкого, особенно если чиновники несли политическую или экономическую ответственность. «Привилегии», которых страстно добивались те, кто жаждал подняться по социальной лестнице, становились опасной ловушкой в условиях политической жизни того времени.

Рассмотрев категории служащих, специалистов и интеллигенции, попробуем нарисовать облик тех, кто ими руководил - менеджеров, или чиновников.

Чиновники. По советской статистической классификации, чиновники или руководители, облеченные ответственностью, именовались руководящими работниками, иногда от-ветполитработниками, а позднее просто ответработниками. Чтобы попасть в эту категорию, нужно было возглавить структурную единицу с несколькими подчиненными в административном органе государства, партии, профсоюза или другой официальной организации.

Согласно переписи 1926 г., в сфере торговли, строительства, в административных органах и их отделах таких работников было 364 816 человек. По данным переписи 1939 г. - 445 244 человека. К ним надо добавить 757 010 человек, занимавших начальственные посты на низовом уровне: 231 000 директоров фабрик, а также другие крупные должностные лица в промышленности; 165 191 начальник цехов и менее значимых подразделений; 278 784 председателя и заместителя председателя колхозов (совхозные администраторы проходили под грифом «торговля»), В целом - 2 010 275 человек (из них в сельской местности - 924 009 человек).

В высших инстанциях партии и государства республиканского и районного уровня мы обнаруживаем примерно 67 670 человек, возглавлявших различные организации в городах, и 4968 - в деревнях, то есть всего 72 638 начальников по всей стране. У них в подчинении находились руководители, о которых мы упоминали; под началом последних - должностные лица низшего звена, а также технический и служебный персонал (транспорт, ремонт, уборка).

Теперь нам предстоит вернуться к «интеллигенции» и выявить ее составные компоненты - писателей, ученых, архитекторов, изобретателей, экономистов и других экспертов, в которых (помимо прочих отраслей экономики) испытывал острую нужду военно-промышленный комплекс. Этот слой социально и политически все сильнее сближался с теми, кого мы только что обозначили как начальников высшего уровня, и становился их элитой, а точнее - одной из главных составляющих элиты страны.

Категории руководителей и «интеллигенции» важны, потому что дают возможность идентифицировать социальные слои, обладавшие влиянием, способные четко сформулировать собственные интересы, оказать давление и зачастую добиться требуемого. Сталин с беспокойством наблюдал за появлением этих социальных групп, способных овладевать ступенями власти и отстаивать свои интересы, и стремился к предотвращению таких потенциально опасных явлений.

Неудержимая урбанизация: города, трущобы, бараки. Перемены социопрофессионального ландшафта, которые, как мы видели, включали рост числа рабочих и интеллектуалов, расширение административных и технических слоев были очевидны во всей экономике, в том числе, хотя и в меньшей степени, и в сельском хозяйстве. Промышленность, строительство и транспорт, образование и наука всегда напрямую связаны с урбанизацией. Индустриализация страны выступила столь же мощным фактором урбанизации СССР, как увеличение образовательных, научных, медицинских и административных институтов.

В свою очередь урбанизация стала двигателем всеобъемлющего процесса, обозначившего критическую фазу русской истории: исчезновения одного типа общества (изучением которого мы, собственно, занимаемся) и рождения другого общества, совершенно отличного от того, каким оно было раньше.

Наблюдение за изменением численности городского и сельского населения помогает нам войти в курс дела. После непродолжительного осмысления сложившегося положения был совершен быстрый, решительный поворот, на начальных стадиях которого (в 1930-х гг.) обнаружился ряд феноменальных проявлений, характерных для переходной эпохи и обусловленных столкновением и смешением социальных слоев и культур. Их суть могла проявиться лишь с течением времени, хотя бы и незначительного. Как бы то ни было, 1930-е гг. стали периодом дестабилизирующего импульса, воздействие которого повсеместно ощутила вся система.

Вероятно именно поэтому постоянным предметом горячей дискуссии статистиков, демографов и политиков стали численность и сравнительный вес сельского и городского населения. Согласно результатам переписи 1926 г., городские жители составляли 2 631 114 человек (17,9 %), в то время как сельское население достигало 120 718 801 жителя (82,1 %). Известный специалист по истории советского крестьянства Виктор Данилов считал, что реально это соотношение было выше (84 %). Он утверждал, что переписчики и демографы включали в перечень «городов» населенные пункты, которые в то время были большими деревнями, таким образом искусственно увеличивая вес городского населения. Его поправка свидетельствует об одной из характерных черт этого периода: непрерывная урбанизация происходила на фоне самой настоящей деревенской жизни, уходящей корнями вглубь истории России[1-25].

Это отмечалось и многими иностранцами, наблюдавшими в конце 1920-х гг., как в городах (в том числе в Москве) «город и деревня все еще играют в прятки» (Вальтер Беньямин). Среди городского населения повсеместно отмечалось преобладание выходцев из деревни, и эта социоисторическая реальность была весьма далекой от того, чтобы сойти на нет, несмотря на коллективизацию и другие стратегии «модерна».

Преувеличение численности «интеллигенции», велеречивые заявления об успехах планирования, триумфальный гром фанфар по случаю строительства «социализма», провозглашение 1937 г. «годом чудес» (Сталин) указывало на решимость, по крайней мере на словах, ускорить завершение исторической стадии построения социализма, все еще укорененной в прошлом. Это ускорение ни в коей мере не убавляло напряжения и мучительности переходного периода, скорее наоборот.

Перепись, проведенная в январе 1939 г., констатировала: население СССР (в границах до сентября 1939 г.) составляло 170,5 миллиона человек, из них 114,4 миллиона проживало в сельской местности (или 67 %) и 56,1 миллиона - в городах (или 33 %). Согласно этим данным, за 12 лет городское население страны удвоилось, увеличившись на 30 миллионов человек. Эти цифры являлись показателем чрезвычайно быстрого темпа урбанизации. Ежегодный прирост городского населения тоже говорил сам за себя: 2,7 % за период с 1926 по 1929 г.; 11,5 % - с 1929 по 1933 г.; 6,5 % - с 1933 по 1939 г. В среднем за годы между переписями 1926 и 1939 гг. прирост городского населения составил 9,4 % в год.

Столь же красноречивыми являлись данные так называемой неупорядоченной статистики: с 1926 по 1929 г. городское население увеличивалось на 950 тысяч человек в год; с 1929-го по 1932-й - на 1,6 миллиона в год; с 1932-го по 1939-й - на 2,34 миллиона человек. В 1940-м население городов составило 63,1 миллиона (эта цифра включает 7 миллионов, проживавших на недавно присоединенных территориях).

В результате коренных перемен в жизни деревни рост городов и бегство крестьян в города приняли гигантские размеры. За три года (1936-1939 гг.) города пополнились на 29,6 миллиона жителей, из них 18,5 миллиона были вновь приезжими; 5,3 миллиона пришлись на естественный прирост; 5,8 миллиона прибавилось как следствие административных решений, преобразовавших крупные сельские поселения в города. Только в 1939 г. новых горожан, только что приехавших из деревни, насчитывалось 62 %; рождаемость в городах и «сельских населенных пунктах» составила 17,8 %; оставшиеся 19,5 % граждан стали городскими обитателями благодаря административным преобразованиям; примерно 5,8 миллиона крестьян приобрели этот статус, не трогаясь с места[1-26].

Этот процесс не ограничивался 640 городами, унаследованными Советами от царской России. На протяжении 30 лет после 1917 г. в стране появилось около 450 новых городов. Население от 100 до 500 тысяч человек насчитывалось в 71 городе, в то время, как в 1926-м таких городов было всего 28. В восьми городах страны численность жителей превысила 500 тысяч человек (против трех в 1926 году).

В период с 1897 по 1926 г. наиболее быстрорастущими были крупные города. В 1926-1939 гг. вследствие индустриализации стали бурно развиваться средние города с населением 50-100 тысяч человек. Многие из них строились «на пустом месте», вокруг новых промышленных объектов. В 1926 г. городское население составляло 17,4 %, спустя 13 лет его доля выросла до 32,9 процента[1-27].

Однако ни цифры среднего ежегодного роста, ни общее число - более 30 миллионов новых городских жителей - не могут передать того напряжения и беспорядка, которые явились следствием бурной урбанизации. 18,5 миллиона крестьян не просто переезжали с места на место, оседая в городах. Эта громадная цифра говорит о том, что население двигалось в разных направлениях. Миллионы крестьян уходили в города; богатые крестьяне, «кулаки» искали там убежище от преследований. В то же время массы людей бежали из городов. Это был настоящий человеческий водоворот.

Страна оказалась не готовой к массовой миграции. Из-за плохих урожаев и кризиса заготовок зерна жизненные стандарты упали. Одновременно возникшая жилищная проблема приобрела поистине драматический характер. Часто люди находили приют в бараках или в углу чьей-нибудь комнаты. Если же семье удавалось заполучить собственную комнату в перенаселенной коммунальной квартире, это считалось чудом.

Но подобные трудности не останавливали переселенцев. Серьезность положения подтверждают цифры учета жилья: рабочие бараки (часто просто крыша над головой, без «удобств») и растущее число коммунальных квартир (одна комната на одну семью и одна кухня на четыре и более семей) стали на многие годы отличительной чертой жизни советского мегаполиса.

В 1928 г. жилище считалось «нормальным» и соответствующим санитарным нормам гигиены и комфорта, если на человека приходилось 6 квадратных метров жилья. Но даже это скромное пространство оставалось мечтой: цифра как норма была заложена в первый пятилетний план, но так и осталась на бумаге. Рабочим приходилось довольствоваться жалким пристанищем или снимать углы в соседних деревнях далеко от места работы. Жилье приходило в негодность и даже приблизительно не соответствовало минимальным стандартам гигиены. На 6 января 1936 г. жители новых городов Европейской России в среднем имели 4,4 квадратных метра на человека, в Сибири - 3,2 квадратных метра.

Данные о сфере услуг и санитарном состоянии жилья были еще более ужасающими. В Европейской России и Сибири уровень обеспечения канализацией, водоснабжением и центральным отоплением оставался до чрезвычайности низким. Исключением стало лишь электричество: электрическое освещение было подведено к 92,3 % домов России (70 % в Западной Сибири). По контрасту, только 22,8 % домов в России и 5 % в Сибири имели канализацию и лишь в 43 % и 19 % соответственно - подавалась вода.

Эти данные наглядно живописуют стандарты бытовой жизни тех лет. Они дают представление о трудностях совместного проживания в перенаселенных квартирах, где уединение было невозможным, а личная и семейная жизнь оказывалась напряженной до предела.

Рождаемость и смертность. Недоедание, плохие жилищные условия, отсутствие гигиены, физическое и нервное истощение женщин из-за слишком короткого отдыха, не говоря об общественном труде, участие в котором женщины делили наравне (если не больше) с мужчинами, - все это объясняет упадок рождаемости в 1930-х годах.

В первые годы этого десятилетия экономические трудности, особенно голод 1932-1933 гг., и другие тяготы снизили рост населения. Скудное питание, карточная система, интенсивная миграция, «раскулачивание», постоянный приток и отток городского населения расшатывали традиционный семейный уклад и внутрисемейные отношения.

С 1923 по 1928 г. прирост населения был беспрецедентно высоким - 4 миллиона человек в год - благодаря низкой смертности и высоким темпам рождаемости, особенно в деревне. В 1928 г. уровень рождаемости составил 42 человека на тысячу, смертности - 18 при темпе роста населения в 24 %. Совершенно иную картину можно увидеть в 1928-1940 гг.: темпы роста населения упали, особенно в 1930-1931 гг., и продолжали неуклонно снижаться. В 1932 г. рождаемость превышала смертность всего на 5,6 %. А в 1933 г. в городах Европейской России впервые был зафиксирован отрицательный демографический баланс. Период с 1930 по 1935 г. был в этом плане особенно тревожным.

Только в 1938 г. темпы роста населения в этих регионах вернулись к уровню 1929 г. и составили 20 %. Затем они вновь упали до 19,2 % в 1939-м и 13,2 % в 1940-м из-за угрозы войны и небольшого числа людей брачного возраста, что явилось эхом людских потерь во время Первой мировой и Гражданской войн[1-28].

Трудно сказать, насколько соответствует истине данная статистика, взятая из советских источников. Действительно, спад рождаемости может быть частично отнесен на счет определенной тенденции. Но факт, что правительство принимало резкие меры для того, чтобы сдержать и выправить этот спад, говорит о том, что оно располагало более тревожными цифрами. Даже попытка улучшения жизненных стандартов к концу 1930-х не привела к нужным результатам. Жесткий упор на драконовские меры вроде запрещения абортов (27 июня 1936 г.) также оказался неэффективным. Не принесла желаемых изменений и неуклюжая попытка государственного стимулирования рождаемости путем создания образа «матери-героини». Матерям, воспитавшим не менее десяти детей, вручались специальные удостоверения и медаль, дающие право без очереди совершать покупки в магазинах, - но это лишь породило множество шуток. Рождаемость несколько возросла, когда было введено жесткое наказание за подпольные аборты, о чем официально объявили на пике массовых репрессий «большого террора» в 1937 г., однако на короткое время. В 1939-м последовал новый спад до уровня 1935 г., когда к уже перечисленным причинам добавился новый фактор - объявление о мобилизации мужчин в Красную армию.