Глава 16. Лавина урбанизации

Наталья Павловская, Из серии «Цветовое единство бюрократов и зданий»

Рассмотренные нами перемены в жизни советского общества, особенно в сфере пенитенциарной политики и так называемой десталинизации рабочих мест, происходили на фоне все возрастающей урбанизации. Это был влиятельный фактор, превалирующий в истории СССР.

После войны, конечно не сразу, урбанизация начала оказывать могущественное влияние на общество, культуру, менталитет и даже государство. Ускоренный переход от преобладающего деревенского общества к городскому где-то на пол-пути прошел через фазу, когда оба типа общества перемешались. Часто несовместимые, они сосуществовали как взрывоопасная смесь, и историческая дистанция между ними оставалась очень значительной. Советский Союз стал «полугородским» в начале 1960-х, но Российская Федерация пересекла этот порог ранее.

До 1958 г. не существовало официального определения таких образований, как город или поселок городского типа, которое было бы принято на всей территории Советского Союза. Каждая республика определяла это по-своему. В 1958 г. официально было принято: город должен насчитывать не менее 12 тысяч жителей, а поселок городского типа - не менее 2 тысяч, причем 50 % процентов населения в них не должны были быть напрямую связаны с сельским трудом. Эту промежуточную фазу можно рассматривать как историческую стадию и для страны, и для режима. Сельское население, представлявшее основную массу нового городского населения, привнесло «деревенскость» в города, и лишь потом они «переварили» сельчан. Это произошло только в послесталинский период, не без трений и многочисленных побочных эффектов.

Хотя и не без вмешательства правительства, но все же эти процессы были спонтанными. Они обязывают нас временно отойти от идеи жесткого партийно-государственного доминирования и контроля буквально всего и вся и указать на то, что было упущено в большинстве исследований: спонтанность (стихийность - термин греческого происхождения) этого явления. В любом серьезном исследовании истории СССР стихийность должна учитываться, хотя это и представляется неприемлемым для аналитиков, чьи воззрения всецело политизированы.

Действительно, урбанизация, едва ли гладкий процесс, была кардинальной новацией российской истории XX века; можно считать, что она закончилась в середине 1960-х гг. К этому времени большинство населения России, Украины и Прибалтики стали горожанами. Некоторые города были старыми, но большинство возникло недавно.

Один наугад взятый показатель свидетельствует об условиях этой урбанизации: в советских городах 1960-х гг. 60 % семей жили в государственных квартирах с общими кухнями и туалетами. Свидетельствуя о низких жизненных стандартах, эта статистика также подчеркивает чрезвычайно быстрый и, можно спокойно сказать, «внеплановый» темп урбанизации.

Как всегда в таких случаях, последствия были многообразными и несхожими. Но, несмотря на специфические особенности этого процесса в СССР, он все-таки в некоторых чертах напоминает то, что происходило в других странах при столь же стремительной урбанизации. Мы вернемся к этому, когда будем рассматривать другие данные, но рискнем уже сейчас утверждать, что на данном стыке истории страна вступила в новую стадию: она стала новым обществом, чьи взаимосвязи с государством приняли различные формы. Наложение этих двух тем приводит нас к рассмотрению параметров, оказавшихся решающими для жизненности, долголетия и смерти системы.

Мы уже имели дело с мобильностью труда и появлением рынка труда, ставшего общепризнанной реальностью. Чтобы представить картину всего общества, следует учесть важнейшие проявления спонтанности в действии: мощные миграционные потоки, которые власти уже не могли контролировать прежними рутинными запретами и ограничениями. В условиях массового движения народа следовало прибегнуть к иным стратегиям.

Следующие статистические данные о подобных потоках населения в 1965 г. могут укоротить длинное повествование.

Во все города СССР прибыли 8 026 572 человека, из них: 4 321 731 человек прибыли из других городов, 793 449 - из сельской местности, 2 911 392 - неизвестно откуда.

Из всех городов СССР убыли 6 414 887 человек, причем 4 338 699 человек - в другие города, 1 423 710 - в сельскую местность, 652 478 - неизвестно куда.

Итак, баланс сложился в пользу города: 16 968 человек, сельской местности - 1 487 682 человека, неизвестно кого - 140 971, всего - 1 611 685 человек.

Эти цифры не представляются особенно высокими, но нужно внести ясность исходя из специфики Советского Союза: данные включают только тех, кто был зарегистрирован милицией. Но многие приезжали в города, иногда оставались на долгий срок и не регистрировались; другие вообще переселялись навсегда, ничего не сообщая административным властям.

Миграция населения за 1961-1966 гг. только в Российской Федерации впечатляет: почти 29 миллионов человек уехали в города, а 24,2 миллиона их покинули; таким образом, в целом получается 53,2 миллиона мигрантов. В Западной Сибири их было всего 6 миллионов; в Восточной Сибири - 4,5 миллиона; на Дальнем Востоке - 4,5 миллиона.

Из этих цифр становятся понятными некоторые тревожные явления. Подчас люди ехали на восток страны, не намереваясь там осесть. Они потоками возвращались из этих регионов, где испытывали суровую нужду, прежде всего из-за отсутствия жилья, а иногда и крайне низких заработков. Согласно многочисленным справкам с мест, 82 % одиноких людей и 70 % женатых пар уехали по причине плохих жилищных условий: одни снимали комнаты, другие - только угол.

Такое положение было проблемой для всей страны. Изменение передвижений населения с неизбежностью ставило вопрос улучшения жизненных условий в бедных регионах. Но, несмотря на постоянные усилия, жилищная проблема повсеместно оставалась критической. В 1957 г. в Российской Федерации на человека в среднем приходилось 6,7 квадратных метра жилой площади: на Дальнем Востоке - 5,9; в Восточной Сибири - 6,1; в Западной Сибири - 6,3; на Урале - 6,3. Таким образом, на востоке страны, куда правительство стремилось привлечь рабочую силу, было меньше жилья, центрального отопления и водоснабжения, чем в среднем по России, и даже этот средний уровень для Центральной России был крайне низким.

Советское руководство и элиты всеми силами стремились побудить рабочую силу мигрировать на восток и селиться там. Проблема была в том, что такие передвижения населения невозможно было проконтролировать милицейскими или «тоталитарными» методами - об этом никто не думал всерьез. Новые социальные условия и реальности делали ситуацию крайне запутанной. С одной стороны, Сибирь обладала несметными богатствами, способными обеспечить процветание системы, и необходимая для их добычи рабочая сила в избытке имелась в населенных регионах. С другой стороны, было невозможно привлечь людей на восток и побудить их осесть. Населению Европейской части СССР были гарантированы хорошие заработки и достаточное снабжение; из бедных же регионов - например, из республик Средней Азии - никто не хотел уезжать из-за сильной привязанности к своей культурной среде.

Позже мы перейдем к другой, представлявшейся неразрешимой неразберихе, поскольку она проявляла себя на системном уровне. Однако пока следует остановиться на проблемах урбанизации, уделив особое внимание состоянию рабочей силы в период между 1953 и 1968 гг.

В середине 1960-х и еще в течение нескольких лет представлялось, что ситуация поддается разрешению благодаря улучшению координации и планирования рабочей силы, другими словами, коррекции избытка ее «здесь» и дефицита «там», путем подключения наличных резервов в некотором секторе и месте. Страна еще не столкнулась с общим острым недостатком рабочей силы, которую мы будем обсуждать в третьей части нашей книги.

Собственный Научно-исследовательский экономический институт Госплана СССР, замечательное междисциплинарное учреждение, был в состоянии понять и предсказать сложности и предусмотреть их при планировании. Он стремился понять настоящее для того, чтобы подготовиться к будущему. Его сотрудники были подготовлены интеллектуально лучше, чем прочие плановики и политики, для разрешения запутанных социально-экономических обстоятельств; и именно они объявили, что тучи сгущаются. В феврале 1965 г. в ответ на запрос Госплана они представили отчет по всему комплексу проблем состояния рабочей силы и демографии. Глава института Анатолий Ефимов уже не однажды ломал копья и возбуждал пыл реформаторов в сфере экономики. Но это были внутренние, неопубликованные тексты, которые часто подвергались критике со стороны других плановиков и чиновников. В год, ознаменовавшийся наиболее жаркими дискуссиями, Ефимов, бывший, вероятно, ставленником Алексея Косыгина, составил всесторонний обзор советской промышленности, представив веские аргументы в пользу перемен. Он предлагал детальное рассмотрение механизмов комплексного управления состоянием рабочей силы[2-25].

Ефимов останавливался на проблемах центра и регионов, не скрывая возникающих напряженностей; он вносил различные предложения, иногда ясно сформулированные, иногда намеками, о путях их преодоления. Его обзор чрезвычайно насыщен и эмпирически, и аналитически. Он содержит четкий диагноз и предупреждение о возможных тяжких последствиях в случае отсутствия реформ.

Вот нарисованная Ефимовым картина. Для начала он привлек внимание к растущему дисбалансу между наличной рабочей силой и ее использованием. Оказалось, что на протяжении 1959-1963 гг. потребность в работающем населении составляла 9 миллионов, в то время как наличная рабочая сила равнялась 1,7 миллиона. Другими словами, большинство работали дома или на частных участках. Основной объем дефицита (81 %, или 7,3 млн. дополнительных рабочих) покрывался именно ими, но это число продолжало сокращаться. Таким образом, этот источник скоро должен был иссякнуть.

На фоне общей картины были представлены регионы с дефицитом и избытком рабочей силы. В Средней Азии естественный демографический прирост поднялся до 27-33 % за последние годы, в два раза превысив средние союзные показатели. С 1959 по 1963 г. число людей, занятых в государственной экономике или проходящих обучение, росло в темпе 2,2-4,4 % ежегодно; вне государственного сектора было занято от 20 до 26 % (в среднем по всему Советскому Союзу 17,2 %). В большинстве среднеазиатских республик основная масса не занятых в государственном секторе принадлежала к этническому большинству. Демографический рост в Казахстане был ниже, но тоже большой процент населения работал в частном секторе: 21,8 %. Во многих регионах темпы роста населения и экономического развития расходились.

Подобные несоответствия вытекали из плохого использования трудовых ресурсов. Республики Средней Азии, Армения и Казахстан постоянно пополняли их переизбыток, в то время как республики Прибалтики, особенно Латвия и Эстония, вследствие низкого роста населения и быстрого темпа развития были вынуждены всюду выискивать рабочих. Значительный естественный прирост населения наблюдался также в Молдавии, на Западной Украине и Северном Кавказе, одинаково в городах и селах. В то же самое время происходил большой отток населения из Сибири в регионы с избытком рабочей силы.

Темпы роста занятости также различались в зависимости от величины городов - больших, средних или малых. В отчете, на котором Ефимов строил свой обзор, с сожалением констатировалось: при планировании регионального распределения промышленных объектов не учитывалось наличие рабочей силы. В результате складывались нестерпимые ситуации (это мои слова: автор отчета не прибегал к такому языку, адресуясь к вышестоящему начальнику). Крупнейшие индустриальные предприятия находились в регионах с незначительной рабочей силой; там, где было много женщин, строились предприятия, на которых требовались прежде всего мужчины.

В малых городах в поисках работы находилось 2,3 миллиона человек. Реальная цифра, вероятно, ближе к 3 миллионам, поскольку большие предприятия стремились иметь рабочий резерв. Большинство искавших работу имело минимальное образование и нуждалось в профессиональном обучении. С целью обеспечения рабочими местами женщин создавались детские ясли, иначе они могли бы работать только на дому. В республиках Средней Азии беседы с безработными людьми в малых и средних городах свидетельствовали, что они не хотят трудиться вдалеке от дома даже при наличии работы. Большинство из них - молодые женщины с детьми, не имеющие образования и профессии.

Особое внимание должно было быть обращено на молодежную занятость - но не только тех, кто достиг 16 лет, но и на четырнадцати- и пятнадцатилетних подростков, оставивших по разным причинам школу раньше. Часто для них не было работы, и рабочее законодательство запрещало прием на работу молодых людей, только что закончивших обязательное образование, в то время как лишь 60 % выпускников школ поступали в вузы. По данным ЦСУ, на 1 июля 1963 г. около 2 миллионов подростков в возрасте от 14 до 17 лет не учились и не работали. Дальнейшее исследование, проведенное тем же учреждением, дало на 1 октября 1964 г. даже большую цифру.

Ухудшение ситуации в сфере занятости за последние годы, по выводам вовсе не желающего называть виновных Ефимова, «частью было связано с просчетами планирующих и экономических органов, частью с ошибками в экономической политике». Эти дефициты снижали эффективность инвестиций, прежде всего в результате неправильного распределения регионами активов. Последние годы наметилась было переадресовка инвестиций на восток в добывающую промышленность и выработку электроэнергии (особенно в связи со строительством громадных гидроэлектростанций). Но эта политика не была поддержана соответствующими инвестициями с целью переместить рабочую силу на восток. В то же самое время регионы с избыточной рабочей силой испытывали недостаток инвестиций - другая ошибка.

Создание рабочих мест зависело от капитальных инвестиций, но их возврат сокращался, поскольку громадное количество ценностей было «заморожено»; неустановленное оборудование и брошенные стройки выливались в огромные суммы. Одно завершение этих проектов и открытие новых предприятий дало бы работу 15 миллионам человек, 10 миллионам из них - в промышленности. Эта цифра превышала в два раза число рабочих мест, созданных за всю пятую пятилетку. Плохое использование инвестиций вытекало также из того, что большая часть направлялась в региональные и республиканские центры; кроме того, крупные промышленные города уже начали испытывать недостаток в резервной рабочей силе. Результатом стало их расширение за счет сельской местности и малых и средних городов. Быстрый рост городов потребовал больших инвестиций в инфраструктуру и строительство жилья, хотя некоторые города имели его в достаточном количестве и не всегда могли должным образом использовать местную рабочую силу и даже разбазаривали ее.

Рациональному использованию рабочей силы препятствовало введенное Никитой Хрущевым ограничение размера приусадебных участков, результатом которого, по данным ЦСУ, стала потеря работы 3,5 миллиона человек в этом секторе, а также серьезный рост продовольственных проблем как в городах, так и в сельской местности. Оценки показывают: чтобы восполнить существующие ранее благодаря приусадебным участкам уровни потребления мяса и молочных продуктов, надо было повысить производство молока и молочных продуктов на две трети, мяса и жира - на три четверти, яиц - на 150 %, картофеля - на 50 %, овощей, дынь и тыкв - на две трети. Эти цифры подчеркивают, каким важным источником продовольствия и дохода государства были приусадебные участки (приблизительно половина того, что население получало от колхозов). Ограничение семейных участков административными мерами, особенно в малых и средних городах, где они играли очень большую роль, усилило проблему рабочей силы. Люди лишились ранее получаемого дохода, им потребовалась работа, которую нелегко было найти в городах. Безрассудное решение Хрущева вызвало недовольство и привело к волнениям, которые КГБ не сумел предотвратить.

Стихийный, экстенсивный приток сельского населения в города еще больше усложнил положение на рынке труда. За период с 1959 по 1963 г. около 6 миллионов сельских жителей перебрались в города. Большинство из них была молодежь в возрасте менее 29 лет. Само по себе это было положительным явлением, но оно совпало с замедлением роста производительности на селе. Большинство приезжало из регионов, где ощущался недостаток продовольствия, а вовсе не из мест с переизбытком рабочей силы.

Другая нелепость: миграция из деревни в город привела к тому, что горожан постоянно отправляли работать на полях, особенно в период уборки урожая. В некоторых районах этот сельскохозяйственный труд принял форму «шефства» города над деревней: феномен стал привычным. «Шефы» (большей частью заводы) брали на себя значительную часть сельскохозяйственного труда - обработку земли, сбор урожая и т. д. Они отдавали государству часть продукции, выполняли строительные работы и ремонтировали технику. Вследствие этого промышленные предприятия были обязаны содержать резервную рабочую силу для сезонных работ. В некоторых регионах все это не привело к подъему сельскохозяйственного производства, поскольку руководители колхозов и совхозов попали в зависимость от посторонней помощи. В то же время такая координация негативно отразилась на промышленных предприятиях, препятствуя им проводить мероприятия по подъему производства. В конце концов, результаты оказались плачевными для каждой из сторон.

Создание трудового резерва на городских предприятиях для сезонного использования в сельском хозяйстве повлекло за собой ненормальный процесс обмена рабочей силы. Многие колхозники, ранее трудившиеся на полях, предпочитали искать работу на заводах в близлежащих городах. Причина была простой: зарплата на промышленных предприятиях того же региона была в два-три раза выше, чем в колхозах.

Следует особо отметить один вариант решения этой проблемы, предложенный Научно-исследовательским экономическим институтом Госплана. В республиках Средней Азии, Казахстане и Грузии были высокие темпы роста населения, но не было экономических активов, кроме сельского хозяйства, семейных участков и мелких промыслов. Кроме того, их преимущественно мусульманское население не имело желания мигрировать. Именно сюда и требовались инвестиции, а не в более развитые регионы с низким ростом населения и недостатком рабочей силы.

Сам по себе встает вопрос: разве не требовалась рабочая сила для подъема богатой природными ресурсами Сибири? Вероятно, ученые предполагали, что их стратегия переадресования инвестиций в Среднюю Азию и на Кавказ даст значительный экономический эффект, который позволил бы государству предложить хорошую оплату рабочим в Сибири и привлечь их туда.

Можно представить, какие дебаты должны были разгореться по поводу этого предложения. Еще не преодолена была оппозиция исламистов, не желавших, чтобы женщины работали за плату. Языковые проблемы и профессиональное обучение было дополнительной головной болью. С другой стороны, приоритет развития нерусских регионов и отсрочка до лучших времен разработки богатств Сибири встретили бы жесткую реакцию со стороны русских националистов, сторонников централизованного государства, а также других аналогичных течений, с которыми нельзя было не считаться. Однако автор отчета без тени сомнения распространяет свое обследование на все регионы, в каждом отдельном случае предлагая специфическое решение, являющееся частью всесторонней политики - как бы говоря советскому руководству: «Если вы на самом деле хотите планировать, вот то, что вам надо делать».

Читателям уже ясно, насколько сложным был вопрос рабочей силы и к каким социально-экономическим результатам привели бы накопившиеся извращения. Необходимы были скоординированные меры, включая материальное стимулирование, которое должно было бы стать основой планирования. Институт Госплана резко заявлял, что «проблема не в отсутствии информации, а в том, что фактор занятости еще по-настоящему не учитывается при работе над планом экономического развития страны». Другими словами, Госплан не знал, как планировать занятость, ее распределение и стабилизацию; поэтому он ничего подобного не планировал. Он как бы застыл в эпохе, когда рабочей силы было с избытком и достаточно было определить капиталовложения и выставить цели; рабочая сила направилась бы в нужном направлении - или ее направили бы силой. Но времена были другие, и задачи постоянно усложнялись.

Здесь мы можем рискнуть сделать предварительное заключение. Вопрос о назревающем кризисе еще не стоял. Однако правительство должно было избрать иные методы планирования, которые не ограничивались бы постановкой количественных задач, а координировали, подсказывали и корректировали усилия производителей, которые сами знали, чего хотят и что им надо делать. Госплан и правительство пришли к выводу: рост рабочей силы является жизненно важным. Его нельзя игнорировать или пустить на самотек, иначе экономике грозит застой.

По следам этого анализа проблемы рабочей силы в 1965 г. мы можем дополнить нашу картину данными, относящимися к 1968-1972 гг.

16 сентября 1968 г., спустя три года после обзора Анатолия Ефимова, начальник отдела рабочей силы Российской Федерации Госплана СССР Касимовский (возможно, связанный с научно-исследовательским институтом Ефимова) произнес доклад для узкой аудитории правительственных экспертов. Изложим вкратце его главные пункты. Экстраординарная концентрация населения в городах за последние 20 лет значительно усложнила проблемы наличия и распределения рабочей силы. Повышенный рост наблюдается в больших городах; доля населения малых городов уменьшается. В период с 1926 по 1960 г. население городов с более 500 тысячами жителей выросло в 5,9 раза (в Российской Федерации - в 4,5 раза). Во многих случаях малые города и поселки городского типа, которые могли бы играть жизненно важную роль для населения региона, оказываются дестабилизированными неконтролируемой урбанизацией. Население всего района стекается туда в поисках работы; результатом становятся демографические проблемы.

Число малых городов не растет, и их население снизилось до 17 % в России (и до еще меньшего уровня по всему Союзу в целом). В Российской Федерации доля населения, живущего в городах с менее 10 тысячами жителей, снизилась с 9 до 1 % за период с 1926 по 1960 г.; одновременно в городах с населением от 100 до 200 тысяч жителей эта доля в целом выросла. В США наблюдается иная картина: количество малых городов и численность их населения остаются стабильными; средние города (10-50 тыс. жителей) растут; в больших городах население уменьшается. Американский путь, без сомнения, предпочтительнее, поскольку возделывание гектара земли значительно дешевле в малых городах. В России его стоимость 45-47 рублей против 110-130 в крупных городах.

В 28 крупнейших городах страны строительство новых заводов было запрещено. Министерства, либо получив льготы, либо просто нарушая постановления, возводили там предприятия для того, чтобы использовать улучшенную инфраструктуру, и тем провоцировали дефицит рабочей силы и в этих городах. Их население быстро растет, но создание новых предприятий (и, я рискну сказать, не только предприятий) опережает этот процесс. В более мелких городах картина иная: предприятия еще строятся, но уже очевиден избыток рабочей силы. Это порождает ряд сложностей, особенно проблему социально негативного дисбаланса между мужским и женским трудом[2-26].

Эта сложная ситуация была детально проанализирована вновь четыре года спустя другим специалистом по труду. В малых и средних городах тревожные экономические и социальные проблемы накапливались, что напрямую отражалось на использовании рабочей силы. Дисбаланс между занятостью мужчин и женщин вновь был подчеркнут.

В городах с новыми предприятиями пропорция неиспользованной рабочей силы снижалась. Наоборот, в тех из них, где не намечалось экономического развития, имел место отток населения в малые и средние города, страдавшие от дефицита рабочей силы. Кроме того, во многих городах односторонняя специализация приводила к превалированию женской или, наоборот, мужской занятости, и в результате образовывался дисбаланс полов. В одной России около 300 городов испытывали более или менее серьезные трудности такого рода при формировании состава населения. Исследование указывает на 70 городов в 20 крупных регионах, где стояла эта проблема.

В городах, где преобладала однополая занятость, другой пол не находил работу и трудился дома или на частном участке. Невозможность создать семью была причиной мобильности труда; возникал дефицит рабочей силы, отражавшийся в первую очередь на важнейших экономических предприятиях и нарушавший пропорциональное распределение профессий и квалификаций. Исследование показывает, что в городах с высокой женской занятостью безработица среди мужчин составляла 27-57 % при среднем показателе по стране в 13 %. Текучесть рабочей силы здесь была выше, чем где-либо еще, и автоматически сопровождалась исходом и дефицитом рабочей силы. Многие текстильные фабрики были вынуждены импортировать женщин - в основном молодых, в возрасте от 15 лет. Все меньше было местных женщин-работниц: не более 30 %, в то время как мужчин - 90-100 %. Но из-за неблагоприятного демографического баланса женщины в этих центрах не задерживались. Социологическое исследование крупного текстильного центра Иваново-Вознесенска указывает на это как на главную причину нестабильности женской рабочей силы в возрасте до 29 лет. Другим иррациональным моментом, характерным для городов с преимущественно женской занятостью, было то, что квалифицированным рабочим было нечего делать, кроме культивирования своих частных участков, - работа не требовала никаких повышенных навыков. В городах Владимирской области 20-30 % занятых в торговле или пищевой промышленности были мужчинами, в то время как в Российской Федерации эти данные составляли всего 15,1 процента.

В сумме все эти дисбалансы, особенно в распределении поколений и полов, производили негативный демографический эффект: низкий уровень естественного прироста населения, высокий автоматический отток населения и снижение роста населения в целом. В малых городах приходилось 125 женщин на каждые 100 мужчин (118 на 100 по всем городам Российской Федерации). В среднем избыток женщин проявлялся в возрасте более 40 лет, но в малых и средних городах он был уже очевидным с 15 лет и старше.

Следствием замедления демографического роста было старение населения: люди в возрасте от 20 до 39 лет составляли только 30 % жителей российских городов, в целом по республике, включая сельскую местность, они составляли 33 %. Этот отчет также касался проблем создания семей и семей с одним родителем.

Согласно автору отчета, решение этих сложных проблем было за пределами возможностей республиканских властей. Меры, предпринятые с целью выправить положение, оказались недостаточными. В числе причин указывалось плохое планирование, нежелание министерств создавать предприятия в малых городах, нестабильность планов и слабость строительных возможностей. Правительство Российской Федерации старалось убедить Госплан СССР помочь преодолеть это положение путем разработки специального плана для 28 «феминизированных» городов и пяти «мужских», но ничего не добилось. Госплан имел другие приоритеты[2-27].

Мы можем видеть, что эти сложные проблемы рабочей силы и демографии привлекали большое внимание и вызывали беспокойство; социологи и небольшая группа социальных психологов также приняли участие в дискуссиях. Национальные и этнические перспективы также создавали повод для тревоги.

Была ли советская система готова справиться с этой ситуацией? Конечно, она доказала свою способность определять приоритеты вроде ускоренного развития ключевых экономических секторов, обороны (связанной с ними многими нитями) и массового образования. Но в каждом случае было едва ли просто выделить специфические задачи. В 1960-х гг. особое значение приобрели вызовы совсем иного порядка, требующие ясной формулировки сразу нескольких планов. Другими словами, задача сама по себе усложнилась. Занятость стала частью социальной, экономической, политической и демографической головоломок, и ее именно так и следовало рассматривать.

Другие пороки экономической модели. После смерти Иосифа Сталина в экономике были произведены важные перемены, давшие положительные результаты. Крупные инвестиции в сельское хозяйство (особенно в целинные земли Казахстана) и рост цен на его продукцию удвоил денежный доход коллективных хозяйств за 1953-1958 гг. Прирост сельскохозяйственной продукции составил 55 % в 1960-м по сравнению с 1950-м; только одно производство зерна выросло с 80 до 126 миллионов тонн, причем три четверти - за счет урожая, собранного на целинных землях. Но они не представляли собой стабильного источника зерна на долголетнюю перспективу.

Для повышения стандартов жизни были сделаны инвестиции в жилищное строительство и производство потребительских товаров. За время с 1950 по 1965 г. объем городского жилищного фонда удвоился и сузилась пропасть между инвестициями в тяжелую промышленность - приоритет периода сталинизма - и инвестициями в производство потребительских товаров.

Большие достижения были и в области здравоохранения. Уровень смертности упал с 18 умерших на тысячу населения в 1940-м до 9,7 в 1950-м и 7,3 в 1965 г. Детская смертность, лучший показатель стандартов общественного здоровья, снизилась с 182 на тысячу новорожденных в 1940 г. до 81 в 1958-м и 27 в 1965-м.

Образовательный уровень также повысился: число учащихся, продолжающих свое образование после четырех классов средней школы, выросло с 1,8 миллиона в 1950-м до 12,7 миллиона в 1965-1966 гг. За эти же годы утроилось число студентов в высших учебных заведениях - оно выросло со 1,25 миллионов человек до 3,86 миллиона.

Доходы крестьян, крайне низкие в 1953 г., росли быстрее, чем у городских жителей. В городе установился приблизительно равный уровень; минимальные доходы и пенсии повысились, уменьшилась разница в заработной плате.

Но сохранялись старые приоритеты тяжелой промышленности и вооружений, и хотя делались попытки повысить жизненные стандарты и стимулировать технологический прогресс, проблемы все нарастали. В эти же годы Япония сравнялась с Советами по темпам роста и преуспела как в улучшении жизненных стандартов, так и в модернизации экономики. По контрасту, советские экономисты и плановики знали и говорили - по секрету, но также и в опубликованных работах - что экономическая модель страны, которая оставалась в своей основе сталинистской, чревата опасной неустойчивостью. Тем не менее Советский Союз достиг внушительных успехов, особенно в космосе. По словам Р. У. Дэвиса, «в 1965 г. Советский Союз уверенно смотрел в будущее, а капиталистические державы наблюдали за ним с заметным опасением»[2-28].

Но архивные материалы Госплана и других учреждений свидетельствуют, что плановики начали испытывать серьезное беспокойство, поскольку ближайшее будущее было много сложнее и тревожнее.

При анализе целей восьмого пятилетнего плана (1966-1970 гг.) некоторые просчеты уже были очевидными. Коллегия Госплана предупредила правительство, что эти изъяны окажут влияние на дальнейший план[2-29]. Хотя инвестиции из всех источников выросли на 1,7 % (10 млн. рублей), главный инвестиционный план, по которому устанавливался объем новой продукции (особенно в тяжелой промышленности), снизился до 27 миллиардов рублей (10 %). Сверх этого дополнительные 30 миллиардов должны быть потрачены на покрытие выросшей стоимости строительства производственных единиц, что не увеличит их производительную отдачу. Таким образом, цели плана относительно постановки на поток новых единиц были обеспечены на уровне 60 % угля и стали, 35-45 % химической промышленности, 42-49 % тракторов и грузовых машин, 65 % цемента и 40 % целлюлозы. Все это оказало бы влияние на рост показателей последующего плана.

Госплан обязал правительственные министерства найти резервы для расширения производства. Но большинство их не предусмотрело в своих планах на 1971-1975 гг. перестройку соответствующих секторов - и это несмотря на многочисленные предписания правительства поступить именно так и отыскать резервы.

Непрерывный рост экстенсивных факторов в экономике. Еще более ясный диагноз вновь был предложен Научно-исследовательским институтом Госплана. Его директор Котов 19 ноября 1970 г. направил письмо заместителю председателя Госплана Соколову. Он писал: в своих директивах к девятому пятилетнему плану (1971-1975 гг.) XXIV съезд КПСС постулировал, что экономический прогресс должен базироваться на интенсивном росте и введении новых технологий (это также относилось к сельскому хозяйству). Но данные свидетельствуют (прежде всего в сельском хозяйстве), что расходы, уже затраченные в ходе трудового процесса на заработную плату и социальные фонды, растут быстрее, чем продуктивность. Эта тенденция противоречит императиву экономического развития - а именно получению соотносительных сбережений в ходе общественного труда[2-30].

Перспективы следующего пятилетнего плана были далеко не благоприятными, и это следовало из снижения продуктивности капитальных активов. Существующий показатель возврата инвестиций был неполноценным, и экономисты из отдела сельского хозяйства не имели надежного инструмента определения этих активов и планирования требуемого капитала.

Котов сделал ряд расчетов, которые мы здесь приводить не будем; но на них основывается его предупреждение в адрес Госплана: «Экстенсивные факторы становятся сильнее в развитии советской экономики, прежде всего потому, что рост капитальных активов опережает рост производительности. Эта тенденция даже более очевидна в сельском хозяйстве, чем в других секторах».

Ученые были обеспокоены, потому что эта тенденция шла вразрез с современным промышленным и научным развитием. Нет сомнения, что те руководители страны, которые несли ответственность за прогресс экономической политики, также осознавали проблемы и то, что они предвещали.