Глава 8. Как правил Сталин?

Чувствуя, что уверенно сидит «в седле», Сталин позволил проявиться другой черте своего характера: странной очарованности - на грани притяжения и отталкивания - гением или великим талантом; страстным желанием управлять, использовать, унижать и в конце концов уничтожать - подобно ребенку, который приходит в восхищение от хорошей игрушки, а потом ломает ее.

Борис Игнатович, Портрет Б. Пастернака и К. Чуковского. 1935 год

Позвольте начать с простого, но удивительного открытия. Перед нами человек, для которого семья значила чрезвычайно мало, ибо он фактически не испытывал к ней интереса. Человек, чья личная жизнь оказалась чрезвычайно запутанной, хотя вряд ли его это по-настоящему волновало. Именно этот человек избрал способ правления, при котором верховная власть оказалась предельно персонифицированной, а затем повсеместно отданной на откуп в форме личной власти.

Власть - и ничто иное - была его жизнью. При осуществлении своего проекта он прибег к методу дробления ключевых политических институтов, вследствие чего они утратили свое значение.

Сначала поговорим о том, что происходило в партии. Здесь, на мой взгляд, дело представляется наиболее ясным. При Сталине партия утратила статус автономной организации, которым обладала при большевизме. Можно сказать, что ее фактически ликвидировали, трансформировав в бюрократический аппарат. Относиться к ней стали соответственно - с некоторой долей пренебрежения.

Симптоматично, что в начале 1932 г. отменили партмаксимум (право, по которому член партии, какую бы должность в иерархии он ни занимал, не мог получать больше, чем квалифицированный рабочий), а также некоторые другие «реликты» эгалитаризма прошлого. В ходу появилось новое словцо с пренебрежительным оттенком - уравниловка.

Причина происходящего была очевидной: по сути, эгалитарный аппарат представлял собой круг равных. Теперь аппаратчикам предстояло взбираться по лестнице, ведущей к привилегиям и... к ответственности. С одной стороны - стимул, с другой - контроль.

Нижестоящие партийные и государственные администраторы (как правило, члены партии) тоже перестали играть в «пролетарское братство». Верхам требовались жесткие авторитарные исполнители (Сталин называл их «командирами»), они и сформировали правящий слой (начальство), структурная иерархия которого стала определять систему должностных продвижений в стране.

«Командиров» всячески поддерживали и восхваляли, но не позволяли им закрепляться на определенном месте и таким образом укреплять свое положение. Это было одной из черт сталинской диктатуры, отошедших в прошлое вместе с окончанием сталинизма.

По мере того как Сталин сжимал тиски личной власти, он упразднял и многие консультативные органы, ранее периодически создаваемые Политбюро. Впрочем, он лишал политического веса любые властные институты, включая то же Политбюро, что немало поражало тех, кто не успел осознать смысл происходящего.

Политбюро в руках вождя. Назначение и структура этого главнейшего института остаются малопонятными, поэтому следует специально обратить внимание на его деятельность. Особенно в период 1935-1936 гг., ставших годами сильных политических сдвигов, предшествовавших настоящему землетрясению - 1937 году.

1 февраля 1935 г. пленум ЦК ввел в члены Политбюро Анастаса Микояна и Власа Чубаря. Андрей Жданов и Роберт Эйхе стали кандидатами в члены Политбюро. Шла формальная процедура заполнения пустых мест - об «умеренных» и «радикалах» временно забыли. Микоян и Чубарь сделались членами Политбюро, потому что до этого принимали участие в его работе в качестве кандидатов (с 1926 г. они занимали ответственные посты в партийной иерархии). Анастас Микоян заменил Сергея Кирова (он был убит), Влас Чубарь - скончавшегося Валериана Куйбышева. Жданов обязательно должен был попасть в число кандидатов: с 1934 г. он числился секретарем Центрального комитета, фактически исполнял обязанности члена Политбюро, кроме того, предполагалось, что он заменит Кирова в качестве секретаря партийной организации Ленинграда. Что касается Эйхе, то он, как руководитель обширного региона в Западной Сибири, не мог регулярно принимать участия в заседаниях.

Перераспределение функций и ответственности внутри Политбюро 27 февраля 1937 г. стало знаковым. Возможно, решение о нем было принято на предварительном совещании членов этого руководящего партийного органа со Сталиным. Андрей Андреев покинул пост комиссара путей сообщений и стал секретарем Центрального комитета. Лазарь Каганович принял его пост в комиссариате и остался секретарем Центрального комитета, но вышел из Центральной контрольной комиссии и Московского комитета партии. Андреев вошел в важнейший партийный орган - Оргбюро (готовивший материалы для заседаний Политбюро) и возглавил его. Но составлять повестку Оргбюро он должен был совместно с Николаем Ежовым, руководившим Центральной контрольной комиссией.

Андреев также отвечал за работу отдела промышленности ЦК (где сменил Ежова), курировал отделы транспорта и текущих дел. Одновременно Ежов был назначен на важнейший пост - стал главой отдела «главных органов партии». Другие отделы, в том числе отделы культуры и пропаганды, остались под непосредственным руководством Сталина. Кагановича оставили на должности куратора Московского городского и областного комитетов партии, но также вменили в обязанность работу в Комиссариате путей сообщения. Каганович умел жестко подавлять любые, в том числе едва назревающие конфликты, а в этом секторе требовалась твердая рука.

Эта реорганизация якобы свидетельствует об активности Центрального комитета, и прежде всего его важнейших отделов и главных представителей. Наш источник (данные Олега Хлевнюка) показывает, что подобное перераспределение обязанностей являлось продуманной политикой Сталина, стремящегося с помощью непосильных нагрузок истощить силы ближайших соратников.

Каганович, ранее считавшийся вторым человеком в команде Сталина, утратил свой статус. Формально он был заменен Андреевым, который в некоторых областях разделил обязанности с Ежовым. Андреев занимал важнейшие должности в Политбюро, но руководил наименее значимым отделом (промышленности), в то время как Ежов, который не был членом Политбюро, стоял во главе основных отделов и поэтому принимал участие в заседаниях. Сталин возложил на Ежова ответственность за работу Комиссариата внутренних дел, и тот умело организовал суд над Григорием Зиновьевым. Курируя НКВД, Ежов разработал директивные положения этого комиссариата, создал отдел контрразведки ГУГБ (Главное управление государственной безопасности) и в течение 18 месяцев эффективно контролировал НКВД, пока официально не стал комиссаром внутренних дел. Его первой работой в качестве главы ЦКК стала организация обмена партийных билетов - своего рода начало массовых репрессий, которые не заставили себя ждать и длились на протяжении полутора лет, за которые Ежова можно считать ответственным персонально. Жданова перевели «секретарствовать» в Ленинград, однако обязали каждый месяц проводить десять дней в Москве.

Следуя политике напрасного растрачивания сил ближайших соратников, Сталин решил, что достаточно трех секретарей Центрального комитета (Каганович, Жданов и Сталин собственной персоной) - до этого их было пять. Пост «заместителя» Сталина также упразднили. С этого момента, согласно жесткому расписанию, Сталин видел членов Политбюро гораздо реже и меньше времени проводил с Молотовым и Кагановичем. Нельзя сказать, что их статус понизили, но в 1935-1936 гг. Каганович по любому вопросу норовил заручиться советом (одобрением) Сталина. Его письма вождю полны подобострастия, а ведь раньше он сам принимал окончательные решения и обращался к Сталину без тени раболепия.

Сервилизм высшего уровня власти явственно отражает процесс потери влияния членов Политбюро и возрастание авторитаризма главы государства. Многие решения стали приниматься только на основании подписи Сталина, подтверждающей личное одобрение, а не путем голосования, как раньше. Время критики и оговорок, в прежние времена считавшихся обычными в кругу высокопоставленных вождей, подошло к концу. Просьбы об отставке, отказ подписать некоторые отчеты, ультиматумы в целях защиты интересов каких-либо органов исчезли без следа. Часто документы, содержащие важные решения, оставались в единственном экземпляре. На многих резолюциях стоит только печать Молотова. Другие решения принимались немногими членами Политбюро, посещавшими Сталина на отдыхе в Сочи.

Иногда для резолюции достаточно было телеграммы от Сталина. Знаменитое письмо о назначении Николая Ежова на пост главы НКВД и снятии Генриха Ягоды, который уже четыре года готовил грандиозные репрессии, было подписано Сталиным и Ждановым. Каганович получил копию 25 сентября 1936 г. «Бедный» Ягода, так и не понявший, что же он «опоздал» сделать в 1932 г., был казнен в 1938-м.

Власть Сталина стала могущественной и непререкаемой - с ним не отваживались спорить, «глотали» любую блажь. Обвинение против Ягоды - показательный пример: в 1932 г. Ягода не смог бы развернуть широкомасштабные репрессии без соответствующего указания Сталина.

Работа Политбюро была примером техники фрагментации, применяемой даже в этом немногочисленном органе власти. Согласно прихоти Сталина, оно функционировало не в полном составе - на заседания созывались трое, пятеро, семеро человек. Из посторонних приглашали лишь тех, у кого были особые дела к главе государства. Часто заседания происходили на даче верховного вождя во время обеда, в кругу «друзей». По словам Микояна, до 1941 г. в Политбюро существовал квинтет (Сталин, Молотов, Маленков, Берия и сам Микоян), руководивший внешней политикой и всеми текущими делами[1-33]. После войны в эту группу вошел Андрей Жданов, а позднее - Николай Вознесенский. Клим Ворошилов, ставший «избранным» в начале войны, был выведен из их числа в 1944 году.

В означенном составе существовало так называемое узкое Политбюро. В него не входили Лазарь Каганович, Михаил Калинин и Никита Хрущев, занимавшие ответственнейшие посты вне Политбюро. «Привычка» собираться маленькой группкой надежных соратников возникла во время борьбы триумвирата (Иосиф Сталин, Григорий Зиновьев, Лев Каменев) против Льва Троцкого. Она укоренилась во время идеологической битвы против возглавлявшего Совнарком Алексея Рыкова - правда, уже в ином составе.

В 1930-х гг. Сталин неоднократно направлял Молотову письма, в которых просил рассмотреть очередной важный вопрос и обсудить его с «друзьями». Не все члены Политбюро попадали в категорию «друзей», никто не надеялся остаться в ней навсегда. Перед войной на эти «интимные» тайные собрания не приглашали ни Яна Рудзутака, ни Михаила Калинина, ни Иосифа Косиора и Андрея Андреева, хотя они, наверное, знали об этих заседаниях.

Можно сделать вывод, что Политбюро состояло из людей, которых Сталин назначал лично и использовал по собственному усмотрению.

Партийный аппарат. По мере того как партия теряла свое партийное лицо, ее аппарат - главная цитадель системы - все более усложнялся. С целью «упрощения дела» и обеспечения большего контроля был создан «сверхаппарат». В разное время его именовали его по-разному: «особый» отдел, «политический» отдел, «генеральный» отдел. Но как бы ни называли «сверхаппарат», ему надлежало обслуживать лично Сталина - без ведома остальных. Штат отдела постоянно рос и требовал значительных расходов, которые покрывались безропотно. Возглавлял его личный секретарь Сталина, вездесущий и осмотрительный Александр Поскребышев, приобретший благодаря своему посту большое значение.

Достаточно мощным учреждением выглядел Совнарком с его отделами, специалистами и консультантами, однако его реальный статус был значительно слабее. В результате подковерных игр, конспиративных технологий, принятых в верхах, Совнарком оказался фактически отстраненным от дел: решения принимались в другом месте непосредственно Сталиным и Молотовым. Способ общения между ними можно назвать образцом конспиративной коммуникации: Молотов передавал свои предложения Сталину, тот их поправлял, одобрял или отвергал и по тем же каналам отправлял Молотову ответ, имевший силу приказа, чрезвычайно скрытно! Мы знаем о таких деталях только благодаря Олегу Хлевнюку и его команде исследователей советских архивов.

Делая обзор сложной и постоянно расширяющейся системы власти Сталина, можно прийти к выводу, что мы имеем дело с «государством безопасности», возглавляемым человеком, организовавшим свой собственный «культ» и тщательно, до малейших деталей, разработавшим систему контроля и управления всем гигантским предприятием. Требовалось не только обеспечить его бесперебойную работу, но также на любом уровне закрыть другим представителям официальной власти возможность присваивать себе реальные властные полномочия. Это достигалось дроблением высших институтов государства, обессмысливая их работу. Такой способ управления - в противоположность ожидаемому при данных обстоятельствах - приводил, как и следовало ожидать, к провалам, на которые центр отвечал чрезвычайными мерами.

Стремясь быть в контакте с жизнью, правительство - лично Сталин, Политбюро, Оргбюро и Секретариат - увязали в мелочах повседневной жизни того или иного района, области, города или даже отдельного завода. Это выглядело как попытка при помощи микроскопа управлять из центра, расположенного в Москве, целым континентом.

Пробуя разобраться в том, как вожди и их команды исходя из сиюминутных локальных проблем могли распоряжаться социальными группами, учреждениями, народами и материальными ресурсами, остановим внимание на двух главных органах Центрального комитета - Секретариате и Оргбюро. Их обязанностью была подготовка материалов для заседаний Политбюро, в которых из-за множества дел и документов, которые надлежало обработать, они постоянно запутывались.

Лучшей иллюстрацией того, чем на практике оказалось управление, построенное на преувеличенном внимании к мелочам, является масса телеграмм, написанных или подписанных Сталиным в адрес партийных или государственных органов во все концы страны. Телеграммы полны указаний, как поставить партию гвоздей на стройку, которая в них остро нуждается, или проложить внутреннюю железнодорожную линию на заводе, или найти колючую проволоку, которой в те годы всегда не хватало. Добавим, что эти бесчисленные поручения облекались в форму ультиматума.

Секретариат и Оргбюро работали, контролируя подобным образом дела до малейших деталей. Их труд впечатлял - особенно попытки обучить и переучить рабочих, специалистов и вообще решить проблему подготовки профессиональных кадров всех профилей: создавать курсы, школы и академии, пополнять списки студентов и преподавателей. В ЦК сходились все нити обеспечения страны необходимыми кадрами с последующим направлением специалистов в те области и районы, где их не хватало.

По сути функции высокоцентрализованного государства сводились к контролю за массой мелких задач, часто оказывавшихся невыполнимыми. Система страдала от патологической «сверхцентрализации». Единственным лекарством от нее могло стать делегирование власти на нижестоящие уровни, в то время как за центром осталась бы разработка главной политической линии. Но в данной системе верховный правитель отождествлял собственную безопасность с безопасностью страны и считал, что любой провал или ошибка наказуемы, а такой вождь, бесспорно, должен был казаться всемогущим. В результате страна, остро нуждавшаяся в кадрах, получила заведомо ложную формулировку - «незаменимых нет».

Власть над талантами. Перечисленные выше способы управления, в том числе и «практический менеджмент», в равной степени применялись и к политике, и к управлению культурой, и, как следствие, к взаимоотношениям правительства с наиболее выдающимися деятелями науки и культуры. В этом плане диктатура Сталина пошла на некоторые нововведения.

Взаимоотношения Сталина с писателями, учеными и военными свидетельствуют об этой разрушительной склонности. Некоторых из них он пощадил (что было совершенно непредсказуемо), но сам факт интереса с его стороны всегда оказывался зловещим и представлял опасность.

Эти странные отношения с деятелями культуры помогают почувствовать другую грань неутолимой страсти Сталина к созданию собственного мира - он обратился к людям искусства, обладающим возможностью проникать в умы и души, в эмоциональный склад характера человека благодаря художественному мастерству романа, пьесы или фильма. Сталин понимал (и завидовал) могуществу писателя, способного сильнее овладевать мыслями и чувствами миллионов людей, чем любая агитация и пропаганда. Он видел в искусстве инструмент, который мог бы напрямую служить ему при условии, что творцы будут соответствующим образом выдрессированы, а их творения лично просмотрены вождем. Сталин выступал в качестве редактора и советчика, обсуждал с авторами поведение их героев. Читатель, без сомнения, поймет, что герои должны были повиноваться... Объяснять писателю «почему», необходимости не было.

Сталин не был ученым, однако лично редактировал для печати лекцию Трофима Лысенко в Академии наук. Его слово было последним в дискуссиях по экономике и лингвистике, а также в истории России. Здесь было нечего возразить. Раз Сталин сам вершит историю, почему бы ему не отредактировать школьный учебник? Можно сказать, что труды Сталина обрели патологические пропорции: его целью стало создание некой сложной универсальности, причем собственными силами и на своих условиях, чего до этого еще никому не удавалось. Может быть, он считал себя гением?

Мы уверенно можем сказать, что его очаровывали великие таланты. Утешало ли его зависть сознание, что он при желании мог бы уничтожить всех талантливых людей? Или он просто испытывал удовольствие, доказывая, что в состоянии находить ошибки и давать советы? Представить однозначный ответ означало бы спрямить ситуацию. Можно только сказать, что все это имело прямое отношение к патологии политического властвования, которая и является нашей темой.

Сталинская «апология» Тухачевского. Его расправа с блестящим маршалом Михаилом Тухачевским в 1937 г. - первый пример резкой перемены отношения к талантливым людям.

Мы знаем, что Сталин был высокого мнения о себе как о военном стратеге. Когда в 1929-1930 гг. Тухачевский поставил перед руководством вопрос о новых военных технологиях и грядущих изменениях характера ведения войны, Сталин поддержал негативную реакцию Ворошилова и даже написал ему, что Тухачевский «погряз в антимарксизме, оторванности от жизни, даже красном милитаризме»[1-34]. В то время три тысячи бывших царских офицеров были уволены со службы и арестованы. У одного из них НКВД вырвало «свидетельство», что Тухачевский, сам бывший царский офицер, принадлежал к организации правых уклонистов и участвовал в заговоре.

Все сведения такого рода Сталин брал на заметку. И хотя ему было тяжело вспоминать кампанию против Польши (1920 г.), когда в его адрес сыпались обвинения, в том числе и со стороны Тухачевского, что он является виновником поражения, час мести еще не настал.

Сталин написал Молотову и другим, что он лично проверил обвинения против Тухачевского и пришел к выводу, что последний «на сто процентов чист». В 1932 г. Сталин даже оправдал Тухачевского, изменив формулировки в письме к Ворошилову, посланном в 1930 г. (было снято упоминание о «красном милитаризме»). Иосиф Виссарионович даже обвинил себя в том, что поступил крайне несправедливо - редкий случай, не сказать больше. Фактически Сталин принял точку зрения Тухачевского относительно технологии ведения войны, хотя в этой области, как и во многих других, цели, поставленные в 1932 г., оказались далекими от осуществления. В апологии не упоминались обвинения, сфабрикованные НКВД против маршала в 1930 г. Она была откровенно неискренней, и двуличность Сталина не ускользнула от внимания Тухачевского. Этот жест, по сути дела, означал: «Ты мне нужен в настоящее время, но над твоей головой занесен меч...».

Было ли это наивностью или безрассудством, но Тухачевский оказался единственным, кто на XVII съезде партии в 1934 г. закончил свою речь, не вознеся обязательной «хвалы вождю». Время сведения счетов наступило в 1937-м, когда Сталин уничтожил высшее военное командование. Особая участь была уготована и Тухачевскому, возможно, самому яркому уму среди прочих. «Информация из немецких источников» - полнейшая фальшивка - была предъявлена как «доказательство», что цвет армии предал свою страну. Зверски избитого Тухачевского доставили к Сталину для очной ставки со своими обвинителями. Его вина была заранее очевидной, поскольку ее предъявлял маньяк, ломающий дорогую вещь только ради того, чтобы показать, что ее можно сломать. Отдав предпочтение бездарному, но льстивому Ворошилову и уничтожив высшее военное командование, Сталин совершил грандиозную ошибку. Одно это оправдало бы смертный приговор...

Невозможно узнать, мучили ли Сталина воспоминания о его жертвах. Но стратегии Второй мировой войны были блестяще предсказаны Тухачевским, который забрасывал вождя меморандумами и статьями о необходимости готовиться к войне и создавать массированные технологические ресурсы, а также о том, что мобильные армии, предназначенные для прорыва и окружения, будут играть в этом сражении первостепенную роль. Все это требовало новой системы командования и координации войск. Как известно, немцы в начале войны применили эту стратегию против советской армии и добились громадного успеха. Конечно, никто не задал Сталину неудобные вопросы: почему он погубил самых блестящих генералов? Кто был настоящим предателем? С военачальниками, подобными Михаилу Тухачевскому, Василию Блюхеру, Александру Егорову, трагедии 22 июня 1941 г. можно было бы избежать.

Можно только упомянуть один случай, когда Сталин получил «моральную пощечину», хотя неизвестно, было ли это замечено окружающими. После ликвидации высшего военного командования Сталин и Ворошилов присутствовали на совещании командного состава военно-воздушных сил, где обсуждались способы их вывода из тяжелого положения, в котором они оказались вследствие репрессий. Офицеры высказывались резко. Они утверждали, что самолеты, вооружение, запасные части, горючее, провизия, финансы и администрация - все находится в плачевном состоянии, а то, каким образом обучают летчиков, внушает настоящий страх. Сталин внимательно слушал, требовал подробностей и задавал конкретные вопросы, для того чтобы показать компетентность и знание предмета.

Ворошилов играл менее активную роль, но именно он закрыл совещание, гневно заявив в лицо офицерам, что они забыли «очевидный факт»: ситуация спровоцирована саботажем и предательством старого высшего командования, понесшего справедливое возмездие. Между тем во время всего совещания никто из выступавших офицеров не произнес слова «саботаж». Такое молчание с очевидностью свидетельствовало, что военные имели иную точку зрения: ужасное состояние военно-воздушных сил было следствием гибели самых способных офицеров. Яростное негодование Ворошилова, возможно, было вызвано тем, что умалчивание подразумевало осуждение его как руководителя, а также, видимо, боязнь перед вероятной реакцией Сталина на то, что его подчиненные утратили бдительность по отношению к врагам СССР.

Мы не знаем, что Сталин сказал Ворошилову. В конце концов, он, без сомнения, понял, что воздушные силы далеки от состояния боеготовности, но сохранил невозмутимость.

Еще один случай, также касающийся авиации, показывает характер Сталина с иной стороны. Произошедшее упомянуто в воспоминаниях писателя Константина Симонова. В начале войны Сталин присутствовал на совещании высокого уровня, посвященного огромному числу аварий и большим потерям среди летного состава. Выйдя вперед, один из молодых генералов военно-воздушных сил очень просто объяснил причину происходящего: самолеты сделаны плохо и являются «летающими гробами». В то время Сталин уже был Верховным главнокомандующим. При таком прямом обвинении его лицо исказилось от гнева. Он сдержался, но тихо сказал: «Вам бы лучше промолчать, генерал!». В тот же день смелый молодой человек исчез навсегда[1-35].

Не тихо течет Дон. Обратимся к свидетельству писателя Михаила Шолохова, ставшего после смерти Иосифа Сталина рупором националистических и консервативных кругов, чем вызвал сильную антипатию. События, о которых будет рассказано, произошли в 1933 г., когда Кубань, столь дорогой Шолохову казаческий регион, оказалась в тисках голода, подобно многим другим областям России и Украины.

Шолохов послал Сталину письмо, в котором жестко обрисовал трагедию кубанских крестьян, у которых заготовительные отряды силой отобрали зерно, несмотря на подступающий голод. Писатель высказался отчаянно смело, но вождь по какой-то причине терпимо отнесся к драматическому описанию результатов собственной политики.

Здесь, видимо, скрывался расчет. Сталин буквально заставил себя прочитать яростные обличения Шолохова - описание обреченных на голод крестьян, притеснений и произвола местной администрации, провокационной деятельности НКВД. После этого он приказал снабдить регион зерном в том количестве, которое, по мнению Шолохова, смогло бы предотвратить бедствие. Сталин даже стал защищать писателя от гнева местных властей (в том числе и от НКВД), которые делали все, что было в силах, дабы дискредитировать прямую связь этих двух людей, причиняющую им множество неприятностей.

Эту игру можно назвать поистине дьявольской, и Сталин с блеском провел ее до конца. Он устроил фальшивую очную ставку, сделал вид, что лично проверил все факты, и распорядился освободить друзей Шолохова. Он сделал это для того, чтобы получить в собственное распоряжение писателя, обладавшего высоким авторитетом у русского народа. Михаил Шолохов был настоящим русским казаком - Сталин не был ни русским, ни казаком; Шолохов являлся великим писателем и хорошим оратором - эти качества тоже не были сильными сторонами Иосифа Виссарионовича. Поэтому вождь сделал вид, что прислушался к фактам и критике, хотя вся эта история вызывала у него откровенное раздражение.

Когда игра окончилась, в коротком пассаже (выдержке из, по-видимому, дружеского письма) Сталин дал выход своему гневу. И это был подлинный Сталин.

Обратившись к другой стороне вопроса - кто кого морил голодом в 1933-м, - мы прочтем в этом письме (и Шолохов тоже это увидел) выражение подлинной политики Сталина - политико-идеологический призыв к оружию против саботажа «уважаемых хлеборобов». В аналогичных выражениях этот крестовый поход был объявлен вождем в январе 1933 г. на совещании в ЦК, когда он призвал партию и страну мобилизоваться против «скрытых врагов», которые «ловко подкапываются» под самое основание режима. В письме Шолохову он намекал, что крестьянство, как еще более сильный враг, объявило системе войну до победного конца.

Похоже, что Шолохов понял ненадежность своего положения. По сути дела, Сталин инкриминировал ему защиту «скрытых» врагов, которых ненавидел всем своим существом. Могущественный адресант Шолохова дал понять, что жизнь этого сочинителя может оборваться в любой момент.

По всей вероятности, Сталин ненавидел Шолохова, но тот был ему необходимым для осуществления собственных идей.

Сталина не волновали страдания народных масс. Однако он знал, что несет за них ответственность и что его авторитет серьезно пострадает, если крестьянство выступит против него. Это вызвало бы мгновенный отклик в армии и милиции, где в основном служили молодые люди из деревни, которые вряд ли стали бы молчать, узнав, что их родители умирают от голода или терпят притеснения от властей.

Сталин забавлялся тем, что творил собственный образ. Положение над схваткой, на пьедестале, гарантировало его безопасность и власть лучше, чем ватага телохранителей. Чем еще можно было во времена голода и преследований крестьян сильнее способствовать созданию собственного образа, как не вынужденным публичным заявлением защитника вроде Шолохова, что Сталин лично приказал направить тонны зерна для спасения жизни людей? Таковой была суть дела, и именно эту информацию Шолохов сообщил прессе, причем ни на йоту не солгав.

Жизнь наверху (1940-е). Сталин работал над созданием и другого портрета: вождь в образе рачительного хозяина. Отчасти это соответствовало его подлинному характеру: даже в кругу ближайших соратников он был нетерпимым к человеческим слабостям вроде пьянства, внебрачных связей, любви к роскоши. Он хотел, чтобы окружающие были уверены - ему известно обо всем, что происходит в их домах и квартирах, благодаря слежке, установленной за членами Политбюро, он знает их подноготную и, когда будет необходимо, использует эту информацию.

Воспоминания Алексея Косыгина позволяют заглянуть в планы Сталина (конец 1940-х гг.). Звезда Косыгина взошла в конце Второй мировой войны - он имел за плечами достижения, обеспечившие ему кредит высочайшего доверия: эвакуацию промышленных предприятий с территорий, оккупированных нацистами, и организацию снабжения осажденного Ленинграда.

Косыгин не пользовался особой популярностью среди аппаратчиков, поскольку его стремительная карьера вызывала зависть. Сталин взял его под свое крыло и поручил деликатную задачу - составить список привилегий, которыми пользовались члены Политбюро. Впоследствии Косыгин рассказывал своему зятю Джермену Гвишиани, что Сталин однажды сказал ему во время заседания Политбюро, что имеет подробные данные о том, сколько семьи Молотова, Микояна, Кагановича и другие тратят на себя, охрану и обслугу, и в гневе обронил: «Это просто отвратительно». Именно в то время члены Политбюро получали сравнительно небольшую зарплату, но имели неограниченный доступ к товарам потребления. Естественно, когда Сталин поручил Косыгину навести порядок, это не могло не вызвать ярости...

Очевидно, что никто из названных лиц не возразил Сталину. Отдельные руководители, в том числе Микоян, понимали, что это попытка поставить их по стойке «смирно». Возможно также, что это был предлог, отложенный с тем, чтобы при необходимости избавиться от некоторых из них. Сталин всегда строил такие козни.

Косыгин также рассказал Гвишиани, что одним из пунктов обвинения против Вознесенского, председателя Госплана и заместителя председателя союзного правительства (до ареста в 1950 г.), было хранение оружия. Тогда Косыгин и Гвишиани осмотрели свои квартиры на предмет находившихся в них ружей и пистолетов и выбросили их в озеро, попутно они стали искать прослушивающие устройства и нашли их в квартире Алексея Косыгина (хотя, возможно, они были установлены для слежки за маршалом Георгием Жуковым, который ранее занимал эту площадь). Неудивительно, что в эти годы (1948-1950) каждое утро Косыгин - кандидат в члены Политбюро - прощался с женой и напоминал ей, что делать, если он вечером не вернется. Однако скоро семья пришла к выводу, что ему ничего не грозит[1-36]. Сталин чувствовал к Косыгину своего рода симпатию, и тот вскоре понял, что может считать себя счастливчиком. Да и другие вожди, наивные или чересчур самоуверенные, сделали соответствующие выводы, проанализировав собственный опыт или опыт своих коллег.

В 1934 г., после убийства Кирова, статус членов высшего партийного руководства (по отношению к положению Сталина) резко изменился. Члены руководства поняли это практически сразу. Прийти к такому заключению можно благодаря переписке Сталина с Кагановичем, «вторым номером» в Политбюро. С указанного времени самоуверенный и крайне прямолинейный Каганович полностью сменил свой тон, заявив, что в высшей степени «благодарен судьбе», подарившей ему такого друга, вождя и отца. «Что бы мы делали без него?» - вопрошал он в послании к одному из своих соратников.

Очевидно, что несколько ранее Каганович сделал еще одно «открытие». Он понял, что Сталин был информирован обо всем, что содержалось в любой «дружеской» переписке. То, что высокопоставленные государственные деятели оказались в подобном положении, по-своему уникально, - в анналах истории нет аналогичных ситуаций. Даже в окружении Адольфа Гитлера после «ночи длинных ножей» (речь идет о расстреле в ночь на 30 июня 1934 г. руководителей штурмовых отрядов СА, потенциальных политических соперников Гитлера) не было ничего подобного. Мы видим в этой ситуации инициированный в верхах тщательно разработанный деспотический режим.

Формируя свой образ, Сталин прибегал к разным методам. Для фильмов, речей и биографий он лично подбирал в свой адрес хвалебные слова. Следил за тем, чтобы использовались его любимые выражения, запрещал восхваления, придуманные другими, дабы продемонстрировать скромность. Выбирал для себя титулы и ордена. Ритуалы съездов и других публичных мероприятий разрабатывались им до мельчайших деталей. Наконец, история была переписана так, чтобы все события вращались вокруг его персоны.

Сталин ощущал себя самодержцем и не желал ни с кем делить ни своего положения, ни своих заслуг перед историей, прошлой и будущей. В его глазах другие вожди не были с ним одного ранга, их можно было не принимать во внимание и заставлять раболепствовать. Начиная с 1934 г. Сталин превратил их в подобие смертников, ожидающих исполнения приговора, откладываемого со дня на день. Когда придет время казнить, обвиняемому будет представлен необходимый компрометирующий материал. Иногда Сталин преследовал членов семей своих соратников, чтобы испытать их верность: трое братьев Кагановича были расстреляны, жены Молотова и Калинина, так же как и сыновья Микояна, - арестованы.

Иногда на своей даче Сталин разъяснял гостям: «народ» хочет генералиссимуса, царя. Можно предположить, что именно этого он и хотел.

Спектакль с клятвой у гроба Ленина в 1924 г. стал началом культа Сталина. Суть фетишизации становится более ясной, когда мы рассматриваем отношение вождя к собственному революционному прошлому. Бесспорно, он пытался его стереть, чтобы создать другую систему, других богов и другое прошлое. Иосиф Виссарионович постоянно находился в поисках того, что можно назвать историческим алиби, и стремился придать этому алиби историческую и юридическую законность. В отличие от Гитлера он излагал свою стратегию и программу отрывочно, а не целиком. Нам также известно о его злобе и зависти по отношению к другим лидерам большевистской партии, не удостаивавших его признанием, на которое он рассчитывал.

История свидетельствует, что подлинным вождем партии был Ленин. В глазах партии Сталин не принадлежал к категории отцов-основателей, да и его заслугам не давали рассчитывать на этот статус. Поэтому прошлое надлежало искоренить. И Сталин с завидным успехом добивался ошеломительного признания результатов своего труда.