Глава 14. «E pur, si muove!»

Вовсе не партия развернула кампанию за либерализацию уголовного судопроизводства; она перестала вмешиваться в эту сферу. Министерство юстиции также не было ее движущей силой. Инициатором стал высший эшелон судебной системы - Верховный суд СССР и его республиканские аналоги; этот орган начал оказывать давление на суды низших инстанций, побуждая их выносить больше приговоров, не предусматривающих заключения

Сергей Смирнов, Прогулка Никиты Хрущева по Кремлю. 1960 год

Шестидесятые, как и тридцатые, оставались годами сталинизма, однако наблюдались и некоторые признаки, свидетельствующие, что конец режима уже близок. Режим продемонстрировал большую жизнеспособность во многих областях, но с начала 1970-х гг. темпы роста в Советском Союзе пошли на спад, а вслед за ним начался период застоя. Хорошим показателем меняющегося состояния здоровья системы являются личности ее лидеров: Никите Хрущеву и Юрию Андропову был свойственен определенный динамизм, в то время как приход к власти Леонида Брежнева, а затем и Константина Черненко знаменовал собой ее упадок.

Подобные исторические повороты сами по себе не являются чем-то новым. Поступательное развитие Советского Союза с самого начала было неустойчивым. Однако здесь мы рассмотрим конечную фазу движения по нисходящей, которая представлялась и новой, и зловещей, и все же не испытывала недостатка в элементах интриги.

Следует повторить то, что стало уже очевидным: Россия, вступив во Вторую мировую войну в 1941 г., только после победы в 1945-м реально встала на путь превращения в индустриальную державу с преимущественно городским населением. Даже обретя некоторые характерные черты современного государства, она все еще оставалась затянутой в трясину своего деревенского прошлого - и социологически, и, во многих аспектах, культурно. «Примитивный» - вот то прилагательное, которое приходит на ум для характеристики послевоенного периода и последних лет жизни Сталина. Все предпринимаемые режимом усилия были сосредоточены на двух направлениях: на достижении довоенного уровня жизни и восстановлении советской системы на обширных территориях, временно оккупированных немцами.

На начальном этапе реконструкции царил невообразимый хаос. Тысячи управленцев, посланных на освобожденные территории, зачастую не были подготовлены к решению ожидавших их проблем. Среди тысяч других, набранных на местах, было немало бывших коллаборационистов. Кроме того, режим столкнулся с многочисленными врагами - на Украине, в Латвии и Литве партизанские отряды нападали на части Красной армии.

Восстановление системы и подавление беспорядков заняло продолжительное время и было сопряжено с большими потерями. Экономическая жизнь оживилась, планы энергично претворялись в жизнь. Но тем не менее, хотя к 1953 г. во многих областях и был достигнут довоенный уровень производства (1940 г.), рост не коснулся сферы потребительских товаров. Если говорить о продовольствии, то в 1945-1953 гг. СССР все еще оставался страной с голодным или по крайней мере плохо питающимся населением.

Следует отметить и еще одну специфическую черту: экономические достижения, довольно впечатляющие в некоторых сферах - прежде всего в области производства вооружений, и особенно атомного оружия, - совпали с восстановлением сталинизма, уже проявившего себя как деградирующая и с трудом функционирующая система. Это означало и возврат к бессмысленному террору - главному политическому инструменту стареющего диктатора, и пропаганду реакционной националистической «великодержавной» идеологии. Открыто принятая диктатором во время войны, она была затем «усовершенствована» по самодержавному лекалу имперской России.

Режим был диктатурой человека, награжденного почти царскими титулами, который, как мы уже отмечали, ввел для высшей бюрократии подобие «Табеля о рангах» Петра Великого. Обращение к «Великой и Святой Руси» как к высшему символу государства и его идеологии в национальном гимне СССР увенчало этот вроде бы новый, но взятый из прошлого риторический формат. Террор обеспечил народное согласие. Ничто так ярко не характеризует эту якобы успешную сторону восстановления советской системы, чем численность ГУЛАГа: сократившись до 800 тысяч во время войны, к 1953 г. она достигла 3 миллионов заключенных. Если к этой цифре прибавить высланных и находящихся в тюрьмах, мы получим в целом 5 миллионов человек - рекорд на все времена.

Иосиф Сталин продолжал производить замены в своем окружении, и никто из входящих в него не знал, какой (и когда) его настигнет конец. Вячеслав Молотов и Анастас Микоян были убеждены, что их вскоре ликвидируют. Бесконечные назначения и реорганизации, напоминающие о «министерской чехарде» последних дней умирающего самодержавия, свидетельствуют о смятении, охватившем верхи. Другими словами, невозможно признать, что в те годы в СССР существовало реальное правительство.

Когда Сталина свалила тяжкая болезнь, члены Политбюро по очереди дежурили у его постели (или в соседней комнате). Осознав, что его положение безнадежно, они взялись за решение своих политических задач. Большинство из них уже вынашивали собственные амбициозные планы и начали искать выгодные позиции и союзников. Но каковы бы ни были складывающиеся комбинации, новые правители унаследовали режим, уже принадлежавший прошлому.

После смерти Сталина перемены последовали почти сразу, и отдельные меры вскоре превратились в последовательные волны реформ.

Об этих реформах мы будем говорить позднее. Сейчас же нам важно понять, что исчезновение Сталина дало возможность другим механизмам системы создать правящую группу, способную оживить режим. Верхи были и оставались сталинистами, так что нет ничего удивительного в том, что одним из первых деяний стало выполненное по классическому сталинистскому сценарию уничтожение одного из своих - Лаврентия Берия, а также значительного числа высокопоставленных работников службы безопасности, которых расстреливали или сажали на основании торопливо сфабрикованных бессмысленных обвинений.

Дело Берии частично объясняется ходом событий. Сталин умер 5 марта 1953 г. В тот же день совместное заседание пленума Центрального комитета, Совета министров и Верховного Совета постановило, что МГБ (Министерство государственной безопасности) и МВД (Министерство внутренних дел) снова сливаются в единое МВД во главе с Берией, который становился заместителем председателя правительства. Эти решения были утверждены Верховным Советом 15 марта. В этот же день Совет министров назначил людей, близких к Лаврентию Берия и Георгию Маленкову, на различные посты: Сергей Круглов, Богдан Кобулов и Иван Серов стали первыми заместителями Берии, Иван Масленников - заместителем министра внутренних дел, и все они были назначены членами коллегии МВД (внутренний консультативный орган, существующий в каждом министерстве).

Доподлинно причина этих назначений остается неизвестной. Но фактически Берия при покровительстве своего мнимого союзника Маленкова получил ключевое положение в правительстве и обрел контроль над всем репрессивным аппаратом и его воинскими соединениями, насчитывающими более миллиона человек.

Что-то в этой быстрой череде событий взволновало Хрущева. Не ясно, как ему удалось убедить Маленкова убрать своего партнера, но Берия был арестован 26 июня на заседании Политбюро; затем произошли аресты других высших чинов МВД. Было принято решение о демонтаже промышленных структур министерства, и 1 сентября были ликвидированы-внесудебные «особые совещания». Последовали и дальнейшие перемены.

Однако подлинная суть дела Берии и его сообщников не была предана огласке. Более того, никто бы этому не поверил. Наоборот, народу была преподнесена классическая сталинистская «стряпня». Точно узнать, собирался ли Берия в самом деле уничтожить всех или некоторых из своих коллег, было невозможно. Ведь большинство - или даже все! - лидеры в свое время подписывали смертные приговоры невиновным и, следовательно, ныне рисковали быть разоблаченными. Верховный вождь - без сомнения, наиболее виновный, - и фигуры меньшего масштаба несли общую ответственность за преступления сталинизма, и они пока еще не знали, чем обернется их кровавое прошлое. Тем не менее факт очевиден: кошмарные следствия, лживые обвинения и судилища - прежде всего печально знаменитое «дело врачей» - были прекращены в одночасье. Подсудимые были полностью реабилитированы, и врачи вернулись на свое место в Кремле. Скоро последовали другие реабилитации и освобождения, но обставленные с меньшей помпой.

Налицо был ясный сигнал - происходит нечто знаменательное. Илья Эренбург назвал эти перемены «оттепелью» в повести под таким же названием; перемены начались, несмотря на то, что на вершине власти все еще находились люди, верные Сталину и так и не пожелавшие покаяться до конца жизни. Когда в 1956 г. Никита Хрущев выступил с сенсационными разоблачениями Сталина на XX съезде партии, советское общество, и особенно интеллигенция, поняли, что время сталинистских показательных судов, произвола, незаконных арестов и казней ушло навсегда. Но «оттепель» не началась с решений XX съезда; интеллигенция, как и все вокруг, была потрясена, а многочисленные сталинисты, находящиеся в этой среде, пребывали в состоянии шока.

Никто не ожидал такой бомбы - и так быстро!

Ответный удар был нанесен год спустя: поддержанная большинством в Президиуме ЦК (новом высшем органе партии, заменявшем какое-то время Политбюро), состоялась попытка дворцового переворота и свержения Хрущева. Ее успеху помешал союз военных и большинства Центрального комитета; новый руководитель страны остался у власти и укрепил свое положение. Далее произошло неслыханное: заговорщикам не были вынесены смертные приговоры, они даже не были арестованы - их просто сместили с должностей. Одного из них, Клима Ворошилова, даже простили, он остался на своем чисто церемониальном посту.

Все это - и многое другое, о чем мы пока не упоминали - не имело прецедентов, но отныне стало правилом для правящих кругов и при Хрущеве, и после его смещения.

Произошла и другая решительная перемена, которой большинство историков еще не дали должной оценки: прекратились бесчисленные аресты по обвинению в «контрреволюционной деятельности». Из Уголовного кодекса исчезла даже эта формулировка; ее заменили на другую - «преступления против государства», эта статья была направлена на пресечение оппозиционной деятельности.

Подавление политической оппозиции продолжалось, но (как будет видно далее) репрессии приняли совсем иной масштаб и стали менее жестокими. Отныне, и это было знаменательно, обвиняемый действительно должен был что-либо совершить, прежде чем оказаться под арестом. Конечно, репрессированным приходилось тяжко, и сравнения с прошлым мало утешали, но факт остается фактом: перемены в системе наказаний были существенными. Выражение протеста больше не было самоубийственным шагом; люди сохраняли жизнь и выходили из заключения после окончания срока приговора. Существовали некоторые общественные и частные каналы для противодействия произволу властей.

Теперь следует обратиться к рассмотрению более глубоких системных перемен. Они являлись частью политики правительства, но были также подготовлены постоянными изменениями в советской действительности. Разговор идет о социальной триаде «милитаризация - криминализация мобилизация», характеризующей сталинистскую власть.

Говоря о масштабах кардинальных изменений тюремной системы, следует упомянуть демонтаж сердцевины прежнего режима - ГУЛАГа - как системы принудительного труда, поскольку он находился в состоянии углубляющегося кризиса (об этом мы уже писали ранее). Эта система продержалась 20 лет. Многие считали, что она существовала всегда, другие не верили в ее исчезновение. К демонтажу ГУЛАГа приступили уже в начале 1954 г., хотя некоторые ключевые структуры прекратили свое существование годом раньше. Самое большое значение имела ликвидация (об этом уже говорилось) экономико-промышленного комплекса МВД, главнейшего элемента империи принудительного труда - ГУЛАГа.

С передачей гражданским министерствам большинства его промышленных объектов (автомагистрали, железные дороги, лесозаготовки, шахты и т. д.) этот зловещий репрессивный комплекс, заинтересованный в постоянном притоке неоплачиваемой рабочей силы, заметно уменьшился. Трудящийся контингент уже состоял не из рабов, а из оплачиваемых рабочих, находившихся под защитой трудового законодательства, значительно обновленного в этот период.

Параллельно столь масштабной «экспроприации» МВД происходило постепенное, шаг за шагом, превращение структуры ГУЛАГа в реформированную тюремную систему под новым именем; оно сопровождалось уменьшением числа заключенных в лагерях (теперь называемых колониями, тюрьмами, поселениями). Их численность упала с 5223 тыс. человек на 1 января 1953 г. до 997 тысяч на 1 января 1959 г. (за исключением тюрем); численность отбывающих наказание за «контрреволюционную деятельность» снизилась с 580 до 11 тысяч. С начала 1960-х несанкционированные аресты перестали быть широко распространенной практикой.

Эти реформы не протекали гладко, но общественное давление, требовавшее ускорить нормализацию ситуации, поддерживалось Министерством внутренних дел и Генеральной прокуратурой, при этом последнюю не устраивало управление тюрьмами МВД и она оказывала давление на это министерство с тем, чтобы заставить его исполнять решения партии и правительства относительно системы наказаний.

В этом смысле чрезвычайно показательны два отчета (разница между ними - четыре года). Первый, датированный 1957 г., был написан министром внутренних дел Николаем Дудоровым (находившимся второй год на этом посту) и посвящался «проблеме лагерей и новой политике в сфере исполнения наказаний». Второй принадлежал заместителю генерального прокурора СССР Александру Мишутину и относился к 1961 г. Начнем с него, поскольку в этом документе перечисляются шаги, предпринятые в 1953-1956 годах.

Остановимся на главных пунктах отчета Мишутина. До 1953 г. администрация лагерей не занималась «исправлением и переобучением» заключенных. Население тюрем рассматривалось прежде всего как рабочая сила, и следовательно, МВД пренебрегало своими основными обязанностями. В продолжение ряда лет законодательства, касающегося сферы исполнения наказаний, фактически не существовало. Доступ в эти учреждения для представителей общественности был закрыт, а надзор прокуратуры ограничен. 10 июля 1954 г. Центральный комитет одобрил резолюцию, обязывающую улучшить положение в лагерях и колониях МВД. Это министерство подверглось критике за то, что оно сосредоточило внимание исключительно на экономических результатах, его сотрудники забыли, что их главная задача - вовлечь заключенных в производительный труд и таким образом подготовить их к возвращению в общество. 24 мая 1955 г. Центральный комитет вскоре вслед за президиумом Верховного Совета одобрил «законодательный акт о прокурорском надзоре» в СССР, пятая статья которого посвящена надзору за местами заключения. Согласно ей лагерные прокуроры должны были обращаться в территориальные отделения Генеральной прокуратуры, а не непосредственно к Генеральному прокурору. Такая мера сама по себе несколько разряжала ситуацию, хотя в лагерях она оставалась все еще неудовлетворительной[2-1].

25 октября 1956 г. было принято совместное постановление Совета министров и Центрального комитета относительно «мер по улучшению работы МВД СССР» и соответствующих министерств союзных республик, которые обвинялись в пренебрежении своими обязанностями по перевоспитанию преступников, свидетельством чему служили многочисленные случаи повторных арестов. Правительство требовало ускорить меры по сокращению числа заключенных, дальнейшему упразднению системы исправительно-трудовых лагерей и созданию совместно с исполнительными комитетами местных Советов органов надзора для наблюдения за жизнью в колониях (такое название теперь получили места заключения).

Протоколы заседания коллегии МВД под председательством Дудорова в начале 1957 г. отчасти освещают сложившееся положение. Типичный аппаратчик, назначенный главой МВД партийными органами с целью улучшить работу этого ведомства, Дудоров не был удовлетворен положением дел в управлениях лагерей и колоний своего министерства, особенно когда дело касалось перевоспитания и использования рабочей силы[2-2].

Почти 6 % заключенных не были заняты на каких-либо работах, поскольку ее для них не было, что же касается работающих, то система вознаграждения за труд находилась в полнейшем хаосе. В 1956 г. МВД уделяло много внимания обеспечению порядка. Министр надеялся, что 1957-й станет годом, когда будут окончательно решены проблемы тюремной системы, чего и требовал от ведомства Центральный комитет партии. Он отметил, что в колониях уже производятся товары повседневного спроса (одежда, мебель, предметы быта, некоторое сельскохозяйственное оборудование) и зеки могут зарабатывать деньги для себя и своих семей.

И все же Дудоров рисовал несколько приукрашенную картину. Опыт показал (и это отметит он сам), что заключенным не следовало выдавать все заработанные деньги на руки, поскольку многие тут же проигрывали их в карты или их просто обворовывали другие заключенные. Некоторые зеки сами предпочитали иную форму оплаты, и Дудуров закончил свой отчет выражением надежды, что управление и коллегия решат эту проблему в 1957 г. (кстати, организация колоний должна была занять немного больше времени).

Возвращаясь к тексту Мишутина 1961 г., можно понять, что начальная либерализация зашла слишком далеко, и это было обусловлено сбоями системы; необходимо было отрегулировать ее работу (кое-что становится ясным из рекомендации Дудорова не выдавать заключенным слишком больших денег).

Местным властям приходилось искать рабочих, которые бы заменили тех, кто подлежал освобождению, и 8 декабря 1957 г. правительство одобрило закон, разработанный совместно Генеральной прокуратурой и МВД, об «исправительнотрудовых колониях и тюрьмах Министерства внутренних дел». Закон требовал строгого разделения различных категорий заключенных, чтобы впервые осужденные не общались с закоренелыми преступниками. Он предписывал пересмотр процедуры досрочного освобождения, основанной на расчете рабочих дней, и резко понижал число заключенных, которым разрешалось выходить за пределы колонии без сопровождения, вводил неденежную оплату, а также предусматривал некоторые другие меры.

С 1953 г. число заключенных регулярно уменьшалось. В 1953-1957 гг. президиум Верховного Совета объявил несколько амнистий для различных категорий заключенных, в том числе одну - в 1955 г. - для лиц, сотрудничавших с немецкими оккупантами.

В 1957 г. в ознаменование сороковой годовщины Октябрьской революции была объявлена новая амнистия, коснувшаяся большого числа осужденных.

В 1956 и 1959 гг. в республиках создавались комиссии для пересмотра дел осужденных за антигосударственные, должностные и экономические преступления, а также за менее значительные проступки непосредственно в тюрьмах. Генеральный прокурор СССР способствовал осуществлению этих мер и контролировал их исполнение.

К январю 1961 г. число заключенных значительно снизилось, а также изменился их состав (по категориям преступлений). В 1953-м 10,7 % заключенных были осуждены за организованные преступления, грабеж, предумышленное убийство и насилие; в 1961-м эта цифра составила 31,5 %. Это означало, что основная доля заключенных приходилась теперь на уголовников, причем костяк составляли рецидивисты и особо опасные преступники. 5 ноября 1959 г. Центральный комитет предписал Генеральной прокуратуре усилить борьбу с такими преступниками и создать для них соответствующий тюремный режим.

Спустя два года правительство все еще не было удовлетворено положением дел. 3 апреля 1961 г. новое постановление Центрального комитета и Совета министров предписывало республиканским министерствам внутренних дел уделять больше внимания тюремной системе, внимательно проанализировать ее состояние и усилить меры по разделению различных категорий преступников. Оно также запрещало досрочное освобождение за хорошую работу. Доступные документы свидетельствуют, что эти и другие меры обсуждались в течение почти пяти лет, но не всегда осуществлялись. Либеральные и консервативные политики и юристы, а их было много, боролись за каждый пункт.

Другой важной мерой было создание 27 февраля 1959 г. коллегии Генеральной прокуратуры и ее аналогов в республиках; вслед за этим последовали многочисленные инспекционные поездки и различного рода лекции и семинары ведущих функционеров Генеральной прокуратуры СССР с целью усиления борьбы с преступностью и совершенствования тюремной администрации.

У нас нет возможности подробно остановиться на том, как различные правительственные органы претворяли в жизнь эти решения - для детального освещения необходимы свидетельства специалистов. Но можно сделать некоторые предварительные заключения. Сталинистская система тяжелого неоплачиваемого рабского труда заключенных, среди которых большинство были уголовниками, но многие и так называемыми контрреволюционерами, не совершившими никаких преступлений, ныне отошла в прошлое.

То же относится и к ссыльным поселениям, где обитали почти 2 миллиона человек. Многие сосланные пожизненно уже в 1960 г. получили право покинуть их. В дальнейшем подобные приговоры уже не выносились. С другой стороны, нормализация тюремного и пенитенциарного комплекса не могла гладко протекать в системе, унаследовавшей склонность наказывать, не удосуживаясь должным образом доказать вину. Эта система не имела ничего общего с юстицией; в 1960-е была сделана попытка создать надлежащую правоохранительную систему. Это ясно видно, если обратиться к интенсивной работе над вариантами уголовного и тюремного кодексов, предлагаемыми пенитенциарными институтами и государственными органами, курирующими их.

Дискуссии и требования дальнейших перемен начались сразу же после начала войны, разгорелись при вхождении Хрущева во власть и продолжались до самого конца советской системы. Беглый обзор законодательства, бывшего в силе в 1984 г., создает картину юридических принципов, на которых основывалось обращение с правонарушителями вплоть до 1991 г.

Следует обратить особое внимание на пенитенциарную политику и «тюремное трудовое законодательство», как оно сформулировано в соответствующих кодексах и комментариях к ним. Это трудное дело, но после открытия кодекса Хаммурапи историки усвоили, сколь содержательными могут быть тексты законов - даже если им не всегда следовали. Изменения, предложенные в этих документах, нельзя недооценивать[2-3]. Это особенно относится к ныне узаконенному праву заключенных встречаться со своими адвокатами без ограничения времени и без присутствия охраны. Это и более широкое понимание прав заключенного, основанное на предпосылке, которой кодексы и юриспруденция уделили много места: заключение не влечет за собой утрату статуса гражданина и, следовательно, гражданских прав. Конечно, наказание ограничивает эти права, но заключенные продолжают оставаться в сообществе граждан. До этого ограничения были серьезными: жена заключенного могла развестись с ним, не дожидаясь его освобождения; он лишался права голоса, не мог свободно распоряжаться своими деньгами и т. д.

Вместе с тем поправки в исправительно-трудовые кодексы (союзный и республиканские) предоставили зекам элементарное право критиковать и жаловаться на тюремную администрацию. Они могли делать это непосредственно в письме администрации, которая была обязана ответить им. Они могли также обращаться в другие инстанции (партийные и государственные) через тюремную администрацию. По всей вероятности, тюремное начальство будет стремиться убедить заключенного не подавать жалобы, но если он будет настаивать, они обязаны уступить, ведь в противном случае заключенный расскажет обо всем семье или друзьям. Тюремная администрация не имеет права вскрывать письма заключенных прокурорам и обязана доставлять их в течение 24 часов.

Как указано, важным достижением было право заключенного встречаться с адвокатом без ограничения времени. Другой источник указывает, что посещения заключенных адвокатами подпадали под рубрику «права на посещения»[2-4]. Но эти права регулировались «исправительно-трудовыми кодексами» республик, а не союзным кодексом. Если не было особых оговорок, встречи с адвокатами имели место по письменной просьбе заключенного, члена его семьи или представителя общественной организации. Они проводились в рабочие часы, и адвокат должен был иметь соответствующие полномочия. По просьбе заключенного или адвоката встреча могла происходить без свидетелей (должен признаться, что с большим удивлением узнал об этих предусмотренных законом условиях из текстов конца 1970-х и начала 1980-х гг.).

Существуют многочисленные свидетельства прокуроров, судов и местных органов о большом числе жалоб заключенных, полученных самим Министерством внутренних дел, правительственными органами надзора (центральными и местными), региональными учреждениями и общественными организациями. Все они были более или менее внимательно рассмотрены или переданы компетентным властям[2-5].

Указание заставить уважать закон в местах заключения было адресовано ряду органов, из которых наибольшими возможностями обладали Генеральная прокуратура и государственные контрольные органы (под любым наименованием). МВД также имело штат внутренних инспекторов, облеченных реальной властью, они могли производить детальные расследования. Понятно, что они подчас смотрели сквозь пальцы на нарушения, поскольку тюремная система подчинялась министерству. Тем не менее высшие министерские чиновники были хорошо информированы о положении дел.

Контроль, осуществляемый высшими судами над соблюдением законности в системе правосудия, оказывал влияние на органы, ответственные за пенитенциарные учреждения. Эти суды рассматривали дела о нарушениях, допущенных тюремной администрацией, апелляции, а также дела, предусматривающие пересмотр судебного приговора. Конечно, их деятельность способствовала оздоровлению атмосферы тюремной системы в целом. Право социальных органов интересоваться судьбой заключенных приводило к аналогичному результату, потому что теперь у заключенных были права и, соответственно, больше возможностей начать новую жизнь.

Политическим заключенным, в том числе и хорошо известным диссидентам, не было полностью отказано в юридическом пересмотре дел, им не перекрывались каналы для подачи жалоб. Протесты ученых и других представителей интеллигенции, адресованные непосредственно Центральному комитету и прочим высшим инстанциям или переданные по конфиденциальным каналам, были хорошо документированы. Некоторые из них производили сильный эффект. Международное давление также оказывало влияние, ускоряло решение властей, заставляя их лишать диссидентов гражданства и высылать из страны, а не гноить в тюрьмах. К этому мы еще вернемся.

Нежелание властей и судей, чтобы совершившие незначительные преступления оказались в одной компании с опасными преступниками, - принцип демократической юриспруденции - привело к созданию учреждений для различных категорий заключенных с соответствующим режимом. Лица, осужденные впервые, были отделены от рецидивистов всякого рода. Существовали специальные учреждения для женщин и несовершеннолетних. Наконец, в тюрьмах особого режима в условиях строгой изоляции содержались осужденные за «особо опасные преступления против государства», «особо опасные рецидивисты» и осужденные на смерть, но получившие помилование или подпавшие под амнистию. Иностранцы и лица без гражданства также содержались в отдельных тюрьмах. Республики имели право потребовать отдельного содержания других категорий. Однако эти различия не распространялись на тюремные больницы, распорядок которых контролировался Министерством внутренних дел совместно с местной прокуратурой.

В целом система состояла из четырех категорий исправительно-трудовых колоний, подразделяемых по внутреннему режиму: общий, усиленный, строгий и особый. К ним следует добавить колонии-поселения различных категорий. Строгий режим предназначался для осужденных за особо тяжкие преступления против государства и для лиц, уже отбывших один срок наказания; особый - для большинства осужденных и женщин, осужденных на смерть, но получивших помилование. В колониях-поселениях находились лица, переведенные из других колоний, чей срок истекал в скором времени.

Тюрьмы составляли шестую категорию; в них по постановлению суда содержались преступники, совершившие наиболее гнусные преступления, и особо опасные рецидивисты. Сюда также направлялись лица из колоний в качестве наказания за плохое поведение; обслуживающий контингент также состоял из заключенных, отправленных сюда вместо колонии. Тюрьмы были двух режимов - общего и строгого (в них заключенный не мог содержаться более шести месяцев, пребывание беременных или имеющих малолетних детей женщин не допускалось вовсе).

В тюрьмах общего режима заключенные содержались в общих камерах, хотя по решению начальника тюрьмы и с согласия прокурора их можно было перевести в одиночные камеры. Им разрешалась часовая прогулка (получасовая при особом режиме). Осужденные из числа обслуживающего персонала могли иметь деньги, получать посылки (согласно нормам общего режима), покупать пищу и получали право на кратковременные посещения.

В исправительно-трудовых колониях для несовершеннолетних, представлявших другой важный сектор, было два режима - общий и усиленный (за особо серьезные преступления).

Наконец, в колониях-поселениях, где существовал надзор, но не было охраны, обитатели могли свободно передвигаться со времени утреннего подъема до вечернего отбоя. В случае необходимости эта свобода простиралась до границ административного района. Поселенцам разрешалось носить гражданскую одежду, иметь деньги и тратить их по своему усмотрению, приобретать ценности. С разрешения администрации они могли жить со своими семьями в колонии; имели право купить дом и обрабатывать участок земли. Состоявшие в браке мужчины и женщины могли жить в одной колонии, хотя первую половину срока они отбывали раздельно.

Все здоровые поселенцы были обязаны работать; при этом учитывалось состояние здоровья. Если представлялась возможность, они трудились по своей профессии. Работа предоставлялась на предприятиях, находящихся в пределах колонии. МВД создавало для поселенцев фабрики и мастерские, но они могли работать и на другие ведомства. Экономические органы были обязаны помогать исправительным институтам достигать своей цели.

В принципе особый режим означал, что обитатели должны выполнять тяжелую работу. На самом деле им предоставлялась работа на ближайших предприятиях, а это означало, что работа не обязательно окажется тяжелой, причем заключенные с физическими недостатками получали более легкую работу. Целью было исправление и перевоспитание, поэтому предполагалось, что труд не должен причинять физических страданий. Чрезмерный труд противоречил положению о том, что работа не является наказанием. Медицинские комиссии оценивали физические возможности обитателей, учитывали состояние их здоровья, предыдущую работу и т. д. В работе по специальности можно было отказать только по приговору суда. Всем следовало выполнять полезный труд и свести к минимуму работу внутренних служб колонии.

Здесь надо отметить, что тяжелый труд в колониях особого режима неоднократно порождал дискуссии, а это свидетельствует, что юристы сами не имели об этом ясного представления. Они пытались так или иначе обойти проблему тяжелого труда.

Неопределенность категории «тяжелый труд» проявляется еще четче при чтении статей внутреннего распорядка о питании заключенных. На особом режиме предусматриваются маленькие, лишенные разнообразия нормы. Возникает подозрение, что эти заключенные обрекались на вечное голодание. Недостаточность питания заключенных, осужденных на тяжелый труд (или даже право налагать такое наказание) постоянно замалчивалась юристами, комментировавшими уголовные кодексы. Однако сколь бы отвратительными ни были их преступления (речь идет о наиболее опасных преступниках), неизбежно возникал широкий простор для произвола. По контрасту, для беременных женщин и больных предусматривалась улучшенная пища. Кроме того, женщинам (особенно при наличии малолетних детей), подросткам и инвалидам предоставлялись лучшие условия, и на них обращалось повышенное внимание. Отсюда, по-видимому, вытекает предписание: причины смерти ребенка должны быть расследованы в обязательном порядке.

Труд в колониях. У заключенных был восьмичасовой рабочий день, выходными были воскресенья и государственные праздники. Но они не имели отпусков, и годы, проведенные в заключении, не учитывались при начислении пенсии. В то же время такие положения законодательства о труде, как ограничения по состоянию здоровья, требования безопасности и т. д., в колониях сохраняли силу. Люди, ставшие нетрудоспособными в период заключения, после освобождения получали пенсии и компенсации. Труд заключенных оплачивался по гражданским нормам, но из этих сумм удерживалась стоимость содержания (пища, одежда) и, в случае особого постановления суда, производились другие вычеты.

Из исследований западного специалиста по советскому законодательству У. И. Батлера можно почерпнуть дополнительную информацию, а также проследить хронологию принятия законодательных актов, регулирующих и регламентирующих трудовые проблемы в пенитенциарных учреждениях[2-6].

26 июня 1963 г. в республиках СССР были созданы дополнительные пенитенциарные учреждения - колонии-поселения для заключенных, доказавших на деле свою готовность вернуться в общество.

3 июня 1968 г. был принят внутренний распорядок трудовых колоний для несовершеннолетних.

Хотя тексты не были доступны заключенным, так как не публиковались, подобные законодательные меры способствовали дальнейшему движению пенитенциарных учреждений в сторону снижения излишней суровости при исполнении приговора. Юристы также сказали свое слово[2-7]. Среди них можно выделить научную школу, стремившуюся направить ход дел в позитивном направлении, но она с очевидностью нуждалась в поддержке сверху.

МВД СССР разработало процедуру направления осужденных в то или иное пенитенциарное учреждение или, при согласовании с прокуратурой, в психиатрические институты. Медицинская помощь в тюрьмах и колониях осуществлялась совместно МВД и Министерством здравоохранения.

В 1977 г. МВД приняло «Правила внутреннего распорядка в исправительно-трудовых учреждениях», действующие на всей территории СССР. Правила, определяющие режим места заключения, могли быть приняты Советом министров СССР или республики, а также министром внутренних дел или его заместителями. Но советские юристы открыто выступали против предоставления прерогатив начальникам отделов внутренних дел среднего уровня или директорам самих учреждений. Их подход был реалистическим, они стремились уменьшить прерогативы МВД при определении тюремного режима, поскольку (это моя гипотеза) многие пенитенциарные учреждения находились далеко от Москвы и их администрация состояла из сторонников суровых методов. Эти юристы знали историю страны и людей, работавших в пенитенциарных органах.

Некоторые принципы, выдвинутые советскими юристами в рамках «социалистического гуманизма», имели целью не только интерпретацию закона. Требуя исполнения закона во имя охраны общества от преступников, они также стремились продвинуть многогранную политику реформ, перевоспитания и ресоциализации заключенных. Соединение наказания с трудом - ключевой момент их credo - представлялся наилучшим путем возвращения заключенного к нормальной жизни.

Уважение человеческого достоинства, снижение приговора за хорошее поведение, соединение принуждения с убеждением, дифференциация наказаний различных категорий заключенных и соответствие суровости приговора тяжести преступления - вот те принципы, которые они всегда отстаивали и за которые боролись. Из шести категорий тюремного режима, которые уже перечислены, два самых строгих применялись к сравнительно небольшому числу заключенных (к сожалению, точные цифры неизвестны). Юристы также продвигали принцип индивидуализации - другими словами, адаптации наказания и перевоспитания к личности каждого заключенного на основе убеждения, что переделать можно любого человека.

Конечно, нельзя думать, что эти принципы были приемлемы для консерваторов всех оттенков. Даже некоторые либерально мыслящие люди не верили, что тюремные стражи и администрация смогут перевоспитать любого; они опасались, что такие меры будут иметь негативные последствия.

Нет смысла останавливаться на других проблемах, относительно которых юристы ломали копья. Но один пункт, о котором уже говорилось, достоин повторного обсуждения: речь идет о базовой предпосылке, что заключенный остается гражданином. Сама по себе она бросает вызов советской тенденции подавления. Категория «врагов народа» и особое обращение, применяемое к тем, кто попал в нее, были косвенно - и часто открыто - осуждены в многочисленных публикациях начиная с 1960-х годов.

Статьи, согласно которым людей репрессировали за «контрреволюционные преступления» или причисляли к «врагам народа», были изъяты из Уголовного кодекса, и сами формулировки исчезли из законодательной терминологии.

В 1961 г. они были заменены в Кодексе шестью статьями, касающимися «наиболее опасных преступлений против государства», которые создали базис для последующего преследования политических оппонентов - но в отличие от неистовых времен сталинизма не предусматривали смертного приговора. Некоторые подобные преступления карались лишением советского гражданства и выдворением из СССР (что, по сути, не было зверством). Виновность должна была определяться согласно советскому Уголовному кодексу. Таким образом, прямой произвол перестал быть правилом. Но сам факт преследования политических оппонентов, даже просто критикующих строй граждан ставил советское правительство в затруднительное положение и на международной арене, и внутри страны.

Нелегко выяснить, насколько дух и буква закона соответствовали практике. Я не знаю достойной доверия монографии о постсталинистской тюремной системе, помимо исследований условий заключения политических узников, прежде всего диссидентов. Они содержались в двух чрезвычайно охраняемых колониях особого режима в Мордовии и на Урале. Условия были крайне суровыми, и непростые отношения между заключенными - а некоторые из них были решительными и непокорными - и жестокой тюремной администрацией делали лагерную жизнь особенно тяжелой. Потребуются исчерпывающие исследования для того, чтобы выяснить истинную картину в этих лагерях: их число, исполнение приговоров, несчастные случаи и т. д.

У нас имеется некоторая информация, любезно предоставленная организацией Amnesty International («Международная амнистия»), но там ничего не говорится о многих правах, которые упоминаются в цитированных нами юридических текстах.

Эта организация приводит данные о нарушениях прав в допуске адвокатов к работе с подследственными, но ее представителям ничего не известно о возможности доступа адвоката к уже осужденным лицам в период исполнения приговора[2-8]. Можно предположить, что осужденные за «особо опасные преступления против государства» и находящиеся в чрезвычайно охраняемых тюрьмах строгого режима политические заключенные имели меньше прав, чем другие обитатели подобных мест. Например, если гуманное положение закона позволяло содержать большинство заключенных в регионе, где проживают их семьи, то относительно диссидентов закон был прямо противоположным. При отсутствии доказательств иного нет оснований полагать, что они рассматривались как полноправные граждане.

Положение большого числа заключенных тюрем ощутимо улучшилось, но, не имея дополнительной информации, трудно сказать, в какой степени это связано с новым законодательством. Из-за разбросанности колоний на обширной территории, низкого уровня и жестоких привычек тюремной администрации - не говоря уже об очевидных трудностях во взаимодействии с закоренелыми преступниками, - вероятно, что в разных местах условия были неодинаковыми, подчас весьма далекими от того, что требовало законодательство.

И все-таки наличие уголовных кодексов и властных институтов, обязанных следить за их исполнением, общественное мнение и большой опыт самих заключенных, научившихся приспосабливаться и использовать соответствующие пункты статей законодательства, - все это заставляет предположить, что в результате реформ возникла система, в корне отличная от сталинской. Это касается и политических заключенных - проблема, к которой мы еще вернемся. Такой вывод сделан на основании громадного объема материалов: жалоб, писем прокурорам и судьям, требований пересмотра дел со стороны заключенных или их семей, направленных в адрес партийных и государственных властей или различным органам следствия (те документы, которые иногда оказывались доступными для западных наблюдателей). Рассмотрение апелляций и вмешательство прокуроров или судов высших инстанций, использующих свою власть для пересмотра решений судов низших инстанций, вносили важные коррективы в судопроизводство и улучшали положение заключенных.

Другое важное направление, обусловленное рационализацией (можно ли говорить о модернизации?) пенитенциарной политики, выражалось в сильном давлении законодательных кругов и их политических союзников на систему с целью умерить ее карательный пыл, который - с этим были многие согласны - не только не решал проблемы, но и создавал новые.

У. И. Батлер изучил эту тенденцию, направленную на вынесение приговоров, пусть и суровых, но не предусматривающих заключения. Он проанализировал весь спектр «условных» приговоров, из которых самыми суровыми были различного рода запреты на проживание и ссылки в отдаленные места. Другие предусматривали исправительные работы (осужденные продолжали работать на прежнем месте, но с удержанием штрафной суммы из их заработка). Он изучал также помощь бывшим заключенным при их реинтеграции в общество. Выносились приговоры, не предусматривающие исправительных работ; они были введены в законодательство СССР и республик постановлением от 15 марта 1983 г., определявшим статус подобных приговоров и обязывающих прокуроров следить за их исполнением. Дополнительно к уже упомянутым штрафным мерам этот вид наказания предусматривал запрет на определенные должности и некоторые виды деятельности, конфискацию имущества, лишение воинского чина или звания, поручительство общественности по месту работы. Реформы судопроизводства 1970-х и начала 1980-х свидетельствуют, что тенденция эта набирала силу, и приговоры, не предусматривающие заключения, выносились все чаще.

Следует помнить, что число политических заключенных и опасных преступников, содержавшихся в тюрьмах или двух категориях колоний особо строгого режима, было сравнительно небольшим. Подавляющее большинство осужденных находились в учреждениях общего режима, и именно они стали объектом экспериментов, за проведение которых выступали отдельные судьи высших инстанций, юристы и некоторые правительственные круги. Целью этих экспериментов была широкомасштабная «депенализация» системы, традиционно склонной к вынесению приговоров, предусматривающих заключение. Борьба за либерализацию началась много ранее, в первые годы после смерти Сталина, а то и прежде. Но эти реформы приняли серьезный характер - и большей частью были успешными - в начале 1980-х. Выражение «в поисках депенализации», используемое Тоддом Фоглесоном[2-9] (у которого я заимствую эту информацию), всесторонне и целостно характеризует этот период.

Данные Министерства юстиции Российской Федерации показывают, что в 1980 г. приблизительно 94 % обвиняемых по уголовным делам были признаны виновными и почти 60 % из них отправлены в места заключения. В 1990 г. эти цифры снизились до 84 и 40 % соответственно. По мнению Фоглесона, подобные сдвиги крайне редки, и этот феномен трудно объяснить, основываясь исключительно на опубликованных материалах и интервью (архивы уголовных судов конца 1970-х и начала 1980-х остаются недоступными). Но позднее он предположил, и не без причины, что здесь сказался дефицит трудовых возможностей для заключенных; к этому мы еще вернемся.

Теперь необходимо обратить внимание на сделанное Фоглесоном важное открытие. В прошлом непосредственный надзор за судьями осуществляли партийные органы и министерства юстиции, а высшие суды сосредотачивались на решении юридических проблем. В 1970-х вовсе не партия развернула кампанию за либерализацию уголовного судопроизводства; она перестала вмешиваться в эту сферу. Министерство юстиции также не было ее движущей силой. Инициатором стал высший эшелон судебной системы - Верховный суд СССР и его республиканские аналоги; этот орган начал оказывать давление на суды низших инстанций, побуждая их выносить больше приговоров, не предусматривающих заключения. Ради этой цели он применял свою власть при рассмотрении апелляций и при надзоре, выступал с критикой и организовывал учебные семинары для судей.

Первые значительные перемены произошли в феврале и марте 1977 г., когда Верховный суд перестал считать уголовно наказуемыми целый ряд незначительных нарушений, которые ранее карались штрафами или заключением на 15 суток (минимальный срок приговора в то время). При рассмотрении дел, которые судьи не считали «социально опасными», они могли выносить приговоры с отсрочкой приведения их в исполнение, а также наказывать обязательным трудом (исправительные работы) на срок менее трех лет. В 1978 г. Верховный суд расширил категорию правонарушений, к которым могли применяться штрафы и приговоры, не предусматривающие заключения.

Следует отметить, что с аргументами в пользу подобного снижения наказаний за незначительные правонарушения выступили советские криминологи, сомневающиеся в эффективности краткосрочного заключения. Один из наиболее выдающихся представителей этого сообщества утверждал в течение ряда лет (начиная с 1967 г.), что рост преступлений связан с семейными неурядицами, разрывом социальных связей, невозможностью интеграции в более широкое социальное пространство и возрастающим давлением социальных привилегий. Тюремное заключение только усугубляет эти факторы. Другие, по словам Фоглесона, поддерживали приговоры без взятия под стражу, поскольку при этом человек не записывает себя в категорию преступников; в противном случае он на самом деле может им стать.

Таким образом, в 1977-1978 гг. выдающиеся юристы ратовали за «большую экономию репрессивных средств» и изменение уголовного законодательства с тем, чтобы эффективнее реализовывались основные задачи системы. Другие подчеркивали, что их поиски были научными, а политика в XX столетии должна базироваться на науке. Некоторые авторы уходили от карательной логики в сторону утилитарной философии; они считали, что возмездие по сравнению с достижением социальных целей вторично.

Хотя Верховный суд оказывал давление на суды низшей инстанции, принуждая их выносить дифференцированные приговоры и более тщательно вести уголовное расследование и поиски доказательств вины, общие результаты этой политики разочаровывали ее проводников. В ноябре 1984 г.

Министерство юстиции пришло к заключению, что некоторые судьи не прислушиваются к указаниям и обращают мало внимания на решения судов высших инстанций. Разумеется, старая политика была более понятной и приемлемой для репрессивного менталитета, распространенного в советских судах низшей инстанции.

Тем не менее должны были последовать другие перемены, поскольку реформа в пенитенциарной сфере задумывалась как широкомасштабная и шла полным ходом.

Стремление порвать с карательными тенденциями определялось не только законодательными, юридическими и идеологическими предпосылками. Растущий дефицит кадров, о котором мы будем детально говорить позднее, стал одним из определяющих факторов этой политики и порождал многочисленные дискуссии. В сталинистской системе «свободный труд» не был проблемой, поскольку трудящиеся были привязаны к своим рабочим местам многочисленными правовыми и юридическими нормами. Ситуация же 80-х годов определялась почти безостановочной спонтанной мобильностью труда, чему власти стремились противопоставить различные законодательные и экономические меры и кампании морального осуждения тунеядцев и летунов.

Здесь мы имеем дело с более широким феноменом естественного развития, которое невозможно было сдержать даже в самые глухие годы сталинизма и который, в конце концов, был легализован и признан в эпоху постсталинских перемен. Это можно назвать десталинизацией труда. Реформа пенитенциарной системы и тенденция выносить «условные» приговоры были частью этого обширного процесса. Мощные волны перемен, охватившие трудовые отношения, принудили пенитенциарную и социальную политику прийти в соответствие с этими переменами. Исследование трудового законодательства и практики его применения на заводах и в учреждениях, к чему мы собираемся приступить, показывает, как трудящиеся успешно добивались соблюдения своих прав de jure и de facto. Эти права были вписаны в законодательные документы, и в первую очередь в Трудовой кодекс.

Трудовое законодательство: исторический обзор. С первых дней советского режима трудовое законодательство было одной из главных составляющих правительственной программы: восьмичасовой рабочий день, двухнедельный оплачиваемый отпуск, пенсии, страхование в случае безработицы, болезни или потери трудоспособности. 9 декабря 1918 г. был обнародован (но никогда не публиковался) Трудовой кодекс Российской Федерации. Все граждане в возрасте от 16 до 50 лет, за исключением нетрудоспособных, были обязаны работать. Провозглашался принцип равной оплаты за равный труд и упорядочивались различные условия труда.

По мнению советских экспертов, условия Гражданской войны 1918-1921 гг. заставили заменить добровольные контрактные отношения трудовой повинностью; а в новом кодексе, принятом 30 октября 1922 г. и вступившем в силу 15 ноября того же года, трудовая повинность, как и обязанность трудиться, были вновь заменены работой по найму; следовательно, трудовые отношения основывались на добровольном соглашении.

Обязанность работать была предусмотрена в исключительных обстоятельствах (природные бедствия, неотложные общественные задачи). Отдельная глава была посвящена коллективным соглашениям и индивидуальным трудовым договорам. Трудящиеся и администрация могли в силу изменившихся условий пересматривать их основные положения. Общими делами занимались профсоюзы; трудовые споры рассматривались народными судами; были созданы различные комиссии по заработной плате, согласительные органы и арбитражные суды. Устанавливался восьмичасовой рабочий день и предусматривались компенсации за сверхурочную работу. Короче говоря, Трудовой кодекс 1922 г. был очень похожим на аналогичные кодексы западных стран, хотя касался в основном государственного сектора.

Переход к государственному экономическому планированию в 1929 г. внес изменения в некоторые положения трудового законодательства. Теперь государство было единственным работодателем, а профсоюзы стали частью экономического менеджмента. Начиная с 1934 г. и далее они уже больше не разрабатывали коллективные соглашения, а следили за обеспечением безопасности и соблюдением инструкций - этим ранее занимался могущественный Комиссариат труда. В 1933 г. его ликвидировали, считая, что он слился с профсоюзами, но они, естественно, не обладали таким влиянием, как комиссариат, входивший в правительство.

Обязательное предоставление работы выпускникам вузов было введено в 1930 г. в качестве одного из аспектов плановой системы.

В 1932-м контроль был ужесточен - один день прогула сразу же влек за собой увольнение. 1938-й вызвал дальнейшее ужесточение административных мер: опоздание на работу или преждевременный уход рассматривались как нарушения. Закон начала 1940-го запрещал уход с работы без согласия администрации. В свою очередь государство могло перемещать трудящихся без их согласия. Коллективные договоры были вновь введены в 1947 г.; несмотря на то, что заключение их прекратилось в 1935-м, они в той или иной форме продолжали существовать, что было доказательством их необходимости.

Рост заработной платы в большой степени зависел от централизованных решений, хотя некоторая гибкость допускалась на местном уровне. Таким образом, за период между 1930-м и 1940-м многие положения Трудового кодекса 1922 г. устарели; а его текст более не публиковался[2-10].

В послесталинскую эпоху некоторые из наиболее драконовских мер были отменены. Рабочие вновь получили право на увольнение и перемену места работы; новая редакция законодательства о труде (1957 г.) ослабляла жесткие положения, введенные во время войны. Началась работа над новым Трудовым кодексом. Первый вариант этого документа был опубликован для обсуждения в 1959 г., но как закон был принят только в 1970 г. и вступил в силу 1 января 1971 года.

Анализ этих текстов и их комментарии позволяют проследить развитие трудового законодательства вплоть до 1986 г. В основу было положено право оставить работу при аннулировании договора наемным работником; администрация не могла отказать. Трудовой договор стал серьезным документом с многочисленными гарантиями для обеих сторон и особыми статьями в пользу работников. Права администрации были ясно прописаны, в том числе и право налагать санкции в случае нарушений, детально оговоренных в Кодексе.

Аннулирование договора наемным работником (в случае постоянного договора) было уже включено в статью 16 Основ трудового законодательства (без изменений повторено в Трудовом кодексе Российской Федерации и далее повсюду). Наемные работники обязаны заранее, за два месяца, подать письменное заявление; если у них чрезвычайные обстоятельства, срок может быть снижен до месяца. Временный договор (раздел 2 статьи 10) может быть прерван работником до истечения срока в случае болезни, потери трудоспособности, нарушения условий индивидуального или коллективного договоров и по другим веским причинам (подробно оговоренным в новых версиях соответствующего раздела, предложенных в 1980 и 1983 гг.).

Версия 1983 г. также позволяла работникам уходить с работы до истечения двух месяцев после подачи заявления. Во всех случаях администрация обязана возвратить работнику его трудовую книжку и выплатить оставшуюся заработанную плату. Эти оговорки были очень подробными, и один комментатор даже добавляет, что работнику вовсе не обязательно объяснять, почему он хочет уйти с работы (в связи с тем, что в тексте 1980 г. устанавливается, что достаточно двух недель для предварительной подачи заявления - и только трех дней для сезонных рабочих). Лишь те, кто хотел уйти с работы в период исполнения вынесенного им приговора, не предусматривающего заключения, должны были получить разрешение органов, контролирующих исполнение приговора[2-11].

Трудовые споры. Много места во всесоюзном и республиканских трудовых кодексах уделялось трудовым спорам. Целостная система, включающая ряд установок и правил, была построена для того, чтобы предусмотреть любые возможные жалобы рабочих (в том числе и по поводу трудовых норм). Таким образом, каждому крупному предприятию или учреждению был нужен комитет по трудовым спорам с равным представительством профсоюза и администрации. На более мелких предприятиях или в учреждениях соответствующим органом были профсоюзные комитеты (профкомы), если они не могли разрешить спор, дело передавалось в местный (городской или районный) суд.

Споры работников высшего звена и технического персонала были в компетенции администрации предприятия. Если решение выносилось в пользу истца, администрация была обязана не только компенсировать ему понесенный ущерб, но и принять меры для искоренения причин подобных споров. Если против администрации выдвигалось обвинение в нарушении прав рабочих, дело могло завершиться в суде. В таких случаях оно рассматривалось в свете гражданского права. Прокуроры должны были принимать жалобы (согласно перечню чрезвычайно точных инструкций); они даже обладали полномочиями инициировать дела, если одна из сторон нарушала закон. Участвовавшие в споре работники одновременно могли апеллировать к администрации более высокого уровня на самом предприятии. Они имели право обращаться в суд, если решение профсоюзной комиссии предприятия не удовлетворяло их. Администрация обладала таким же правом.

Наконец, в случае увольнения работники могли обращаться непосредственно в суды, не проходя через профсоюзную комиссию или комитет по трудовым спорам; но и администрация могла обвинить их в нанесении какого-либо ущерба предприятию[2-12].

Кодекс был тщательно разработан и чрезвычайно детален. Он показывает, что работники могли выступать в судебных разбирательствах как сторона в процессе, если дело касалось производственных проблем; правда, встает вопрос: не были ли судебные процедуры слишком запутанными для рабочих и намного более понятными для администрации? Но доступная статистика позволяет сделать заключение, что рабочие также научились правильно вести дела в конфликтных ситуациях на любом уровне; они в громадном числе обращались в суды, которые гораздо чаще выносили решения в их пользу, чем в пользу администрации.

В любом случае трудовой договор заключался двумя сторонами. И если администрация обладала большой властью, то и работники имели в своем распоряжении гораздо более эффективное оружие, чем обращение в суды: они могли защищать свои интересы путем смены работы.

Феномен текучести рабочей силы детально изучен советскими социологами и статистиками. Администрация - не рабочие - была привилегированным классом; но на горизонте маячил дефицит рабочей силы, и бюрократия была вынуждена принимать меры для того, чтобы удерживать рабочих на своих местах. Крупные предприятия располагали большими средствами, они предоставляли жилье, клубы, ясли и прочие жизненные удобства или выжимали средства на это из городских властей, само существование которых напрямую зависело от этих предприятий (особенно при быстром количественном росте заводских городов - давно забытая глава истории западной индустриализации).

Только что упомянутый более широкий феномен - текучесть рабочей силы - оказывал влияние на все сектора. Статьи Трудового кодекса, сколь бы ни были они всеобъемлющими, имели дело со сложной и противоречивой реальностью: работодатель становился иным, шла миграция на новые места работы и обратно, если производственные, бытовые и климатические условия оказывались слишком суровыми. Такая тенденция ставила экономическое планирование перед серьезными проблемами. Сталинистский подход - мобилизация, принуждение и полицейские методы - теперь исключался. Система ныне должна была иметь дело с тем, что было бы законно назвать рынком труда; возникло молчаливое взаимопонимание между рабочими и работодателем-государством. Это нашло выражение в высказывании: «Ты получаешь столько, сколько ты стоишь» - или его сюрреалистическом варианте: «Они делают вид, что платят, а мы притворяемся, что работаем». Но термин рынок труда более соответствовал реальности, чем насмешки, обожаемые некоторыми интеллектуалами.

На самом деле шел открытый, прямой - и (или) частично неформальный, завуалированный процесс экономического торга, оправдывающий использование этого термина. Рост дефицита труда оказывал неумолимое давление, потому что работодатели не только нуждались в рабочей силе, но также, в силу парадоксальности положения, были заинтересованы в наличии ее резерва. Возникла интересная аномалия: рабочие, бросающие работу в климатически суровых районах на основании того, что государство не выполнило своих договорных обязательств, гарантирующих нормальные жизненные условия, могли вернуться в регионы, где был избыток рабочей силы, - и все же находили работу.

Описанные перемены - новая судебная и пенитенциарная политика, конец ГУЛАГа и массового террора, юридические кодексы и трудовые права - также оказывали влияние на государство, бюрократию и партию.

Возрождение консервативных настроений и сопутствующие им «колебания маятника» (в том числе и в КГБ) были ответом властей на широкие социальные перемены, особенно в мире труда. На фоне нарастающего общественного давления, требующего смягчения режима, кое-кому хотелось бы с помощью КГБ «завинтить гайки». Но еще труднее оказалось отыскать такие «гайки».