Глава 9. Репрессии и их «обоснование»

Все службы безопасности, включая внешнюю разведку, постоянно жили на грани катастрофы, таящейся в недрах режима, что было гораздо опаснее разведки или охоты за шпионами, поисков и задержания вооруженных контрабандистов, бандитов и прочего риска, связанного со спецификой их работы

Кузьма Петров-Водкин, 1919 год. Тревога. 1934 год

Необходимость обеспечить себе историческое алиби было, без сомнения, в числе причин, заставивших Сталина начать в 1937 г. репрессии против партийных кадров. Ему казалось необходимым уничтожить в памяти народа предшествующий исторический период и избавиться от тех, кто помнил, что происходило в те героические годы. Тщательно подготовленная месть не всегда осуществлялась хладнокровно. Иногда внутренняя энергия репрессий достигала огромного напряжения.

Проклятие Бухарина. Ликвидация такой фигуры, как Николай Бухарин, - политически слабого, но интеллектуально развитого человека, с уровнем образования, бесспорно, выше сталинского, виновного в том, что (несмотря на молодость) он оказался в числе отцов-основателей партии и ее «любимцем», - проливает свет на склад мышления вождя и на его подход к делу. Все происходило в соответствии с детально расписанным сценарием - начиная с длительной духовной пытки, предшествовавшей публичному бичеванию, и заканчивая показательным судом и казнью[1-37].

Первые «маневры» начались в 1936 году. Бухарин был напуган, но не покорен, и его реакция на происходящее дает возможность понять один немаловажный аспект разворачивающейся драмы. Сначала Бухарин полагал, что у него наверху еще остались друзья, и даже написал Климу Ворошилову отчаянное письмо, прося помощи и поддержки. В письме он заявлял о своей невиновности, заканчивая послание словами: «Я обнимаю тебя, потому что не чувствую за собой никакой вины».

Клим Ворошилов был совсем не тем человеком, к которому в тот момент надлежало обращаться. Он показал письмо Вячеславу Молотову, и тот посоветовал возвратить его Бухарину с припиской: «Тебе следовало бы лучше покаяться в своих черных делах перед партией» и оговоркой, что если Бухарин не подчинится, Ворошилов будет считать его «негодяем». Ворошилов так и поступил.

Отчаявшись, осознав, что стал жертвой чудовищного заговора, Бухарин 15 декабря 1936 г. написал Сталину. Вспомнив один из его псевдонимов времен нелегальной деятельности в дореволюционной Грузии, он, как в добрые старые дни, обратился к Сталину: «Дорогой Коба!» - и писал, как подействовало на него знакомство со статьей в «Правде», направленной против «правых», а значит, и против него самого. «Она сбила меня с ног!» - откровенно признавался Бухарин.

Письмо заканчивалось так: «Я погибаю из-за негодяев, человеческих отбросов, отвратительных мерзавцев. Твой Бухарин». Эта напоминающая проклятие тирада, будто бы направленная против анонимных поганцев, всецело относилась к Сталину - трудно вообразить, что Бухарин, как бы ни был угнетен, не знал, кто держит в руках все нити. И вождь, конечно, понял, кого именно автор письма считал «отвратительным мерзавцем». Его мстительный ответ на мольбу о помощи и завуалированные обвинения в адрес Бухарина прозвучали во время тщательно спланированного спектакля - февральско-мартовского пленума ЦК 1937 года.

То, как Сталин срежиссировал этот спектакль и какую роль он отвел себе, воскрешает в памяти полусумасшедшего актера, заставляющего партнеров и публику (аналогично - членов Центрального комитета и гостей пленума) погрузиться в атмосферу коллективного безумия и навязывающего им собственные фантазии. То, что говорил Сталин, было бессмыслицей. Но предстояло не только уничтожить «врага». Существовала еще одна негласная цель: испытать членов ЦК при помощи хорошо замаскированной уловки.

На голосование поставили три варианта резолюции относительно «виновности» Бухарина. Первая предусматривала «арест и передачу дел НКВД». Очевидно, именно она была для Сталина наиболее предпочтительной, ибо влекла за собой смертный приговор, который, не исключено, последовал бы после пыток. Вторая резолюция не требовала ареста, но обязывала НКВД провести расследование. Третья означала фактическую реабилитацию и освобождение Бухарина. Здесь и была ловушка для членов Центрального комитета. Ни один из них не посмел проголосовать за третью резолюцию, а тем, которые предпочли вторую, пришлось поплатиться жизнью.

Это лишь одна из иллюстраций невероятного кошмара репрессий 1937-1938 гг. Тех, кто несет ответственность за оргию арестов, показательных судов и приговоров без суда, происходивших в невероятных масштабах, лучше всего было бы назвать человеческими отбросами. Но имеются твердые основания считать, что события этих чудовищных лет готовились долгое время, возможно с 1933 г., и тщательно разрабатывались рядовыми партийцами. Олег Хлевнюк считает, что «пересмотр действительности», стоявший в повестке дня Центрального комитета в феврале - марте 1937 г., очень напоминает повестку пленума ЦК в январе 1933-го[1-38]. Уже тогда многие ораторы говорили то же, что, по сути, лишь повторили в 1937-м, надеясь доказать свою бдительность и правоверность.

Похоже, что Сталин уже в 1933 г. был готов объявить войну обществу и, можно добавить, - партии, при поддержке своих прислужников и репрессивного аппарата. Но, вероятно, были причины, заставившие его немного повременить. Тогда, как мы уже говорили, он выбрал «интерлюдию», несмотря на ненависть к своим врагам, включая «уважаемых хлеборобов», которые (как Сталин сообщил Шолохову) своим мельтешением напоминают ему «термитов».

Подготовка «железных» чекистов. Когда пришло время террора, потребовалось принять некоторые подготовительные меры. Помимо чистки административного аппарата, заключавшейся в проверке списков членов партии и их членских билетов, к решению гигантской и страшной задачи было необходимо подготовить «тайную полицию» (секретные службы), ее руководство и персонал. Наряду с материальными стимулами в ход пошли идеологические и этические мотивы. Пока пропаганда превозносила героизм чекистов, новый комиссар внутренних дел Николай Ежов поднял заработную плату работников НКВД всех уровней. Глава республиканского НКВД стал получать 1200 рублей в месяц (подобно другим высшим чиновникам), в то время как средняя зарплата рабочего не превышала 250 рублей. Руководящая верхушка союзного НКВД теперь зарабатывала до 3500 рублей в месяц. Ранее они делили с другим партактивом общие дачи и санатории, теперь получили индивидуальные загородные дома и значительные премиальные выплаты, называемые «больничными»[1-39].

Известный приказ НКВД № 0047, одобренный членами Политбюро 31 июля 1937 г., положил начало кампании и содержал план действий. Были определены категории жертв и предписаны меры их наказания: предстояло расстрелять 75 тысяч человек и 225 тысяч отправить в лагеря.

Существует несколько черновых вариантов этого приказа, и цифры в них несколько разнятся. Но находящиеся в нашем распоряжении документы показывают, что все «нормы» были перевыполнены по меньшей мере в два раза. Бюджет операции составил 85 миллионов рублей.

«Подкормка» аппарата НКВД подросла еще больше, когда в своей речи Сталин придал ему высший статус, назвав «вооруженным отрядом нашей партии»[1-40]. По словам Олега Хлевнюка, культ НКВД как особой, стоящей выше закона секретной службы достиг апогея именно в эти годы. Руководитель государства использовал верхушку НКВД, щедро награждая ее за верную службу, но одновременно контролировал ее железной рукой. И материальные награды, и суровые кары он распределял по своему усмотрению. Некоторые авторы усматривают в этом прямую аналогию с тем, как Иван Грозный использовал опричнину в борьбе против бояр.

Такое двойственное отношение - в природе Сталина. Чекисты - почетный термин, до сих пор не вышедший из употребления, как и опричники, были отделены от других членов партии и служили «государю» словом и делом. Но чекисты в отличие от опричников были автономны, отрезаны от общества, в том числе и социально, поскольку с этого времени имели свои дачи, клубы и места досуга. В декабре 1937 г. по всей стране прокатились праздничные мероприятия в честь славных традиций ЧК - ГПУ - НКВД в связи с двадцатилетним юбилеем этой одиозной организации.

Кремль призвал региональные партийные комитеты организовывать общественные суды над «врагами народа» в сельском хозяйстве, и НКВД дало указание «срывать маски» - фактически поставлять обвиняемых для этих судов. Подобным образом действовали в третью годовщину убийства Кирова (29 ноября 1937 г.). Сталин отправил телеграмму местным партийным властям с приказом «мобилизовать членов партии для безжалостного искоренения троцкистско-бухаринских агентов». Хлевнюк подчеркивает, что карательный аппарат и широкие слои общества оказались охваченными настоящей психопатической охотой за врагами: «тайная полиция» рано утром стучала в дверь, забирала свои жертвы и увозила их в зловещих черных фургонах навстречу неизвестной судьбе.

Преступление и наказание в НКВД (1935-1950). В недрах партии Народный комиссариат внутренних дел представлял собой символическую корпорацию, подчинявшуюся лично Сталину и стоявшую выше других партийных институтов. Отныне партия имела свою железную гвардию - крестоносцев, щедро осыпаемых почестями и наградами. Но сама партия, и особенно ее аппарат, стали «полицейским» органом с оговоркой, что секретные службы подчинены исключительно Сталину и никому больше. Они стояли над партией и представляли собой оружие, готовое в любую минуту нанести удар.

Можно задать дерзкий вопрос: если чекисты были доблестным отрядом на службе морали и идеологии, почему руководители этого отряда оплачивались в десять раз выше, чем рабочие? И настоящие чекисты эпохи Гражданской войны, неоднократно рисковавшие жизнью, получали гораздо меньше? Действительно ли было необходимо одаривать идеологический авангард страны деньгами, товарами, привилегиями? Ленин перевернулся бы в могиле - но его предусмотрительно забальзамировали...

Ирония истории зашла совсем далеко, когда превознесенный до небес НКВД стремительно стал превращаться в обычную бюрократическую организацию с присущей ей рутиной. Специальные инспектора усердно наблюдали за тем, чтобы он функционировал надлежащим образом. Их отчеты свидетельствуют, что внутри учреждения один за другим происходили бесчисленные сбои, нормой были профессиональная непригодность, недобросовестность и воровство; и мы имеем длинные списки преступлений, которые после расследования передавались в вышестоящие инстанции с требованием сурового наказания. Ряд примеров могут пролить свет и на эту сторону их деятельности.

В докладной записке начальнику отдела кадров НКВД товарищ Вейншток, принадлежавший к верхам государственной безопасности, перечисляет мелкие и крупные преступления, совершенные сотрудниками НКВД в 1935 году. Согласно данным, предоставленным органами, за первые 10 месяцев этого года было отмечено 11 436 правонарушений, около половины которых составляли обыкновенные проступки: по его сведениям, их насчитывалось 5639. Большая часть - 3232 - пришлась на счет городских отделений НКВД. Но самым тревожным был факт, что 2005 из них были совершены руководителями отделений. Проступки и преступления совершали все категории чиновников разных подразделений - военные, транспортники, главы администрации, их заместители, высший состав. Согласно Вейнштоку, административная политика региональных и местных органов НКВД страдала столь обширным набором недостатков, что проблему следовало обсуждать особо.

Докладная записка содержала и перечень принятых санкций. Из 3311 человек руководящего персонала городских и районных отделений были наказаны 2056 - 62 %. Вейншток считал этот факт неимоверным. 60 % санкций против региональных сотрудников были вызваны небрежностью, плохой работой, пьянством, дебоширством и другими проступками, дискредитирующими НКВД. Особое внимание следует обратить на высокий процент наказаний за неисполнение приказов (13 %), нарушение дисциплины (8,5 %) и несоблюдение процедурных норм (5 %). Были зафиксированы случаи растраты и незаконного присвоения средств, сокрытие социального происхождения (67 случаев), антипартийные и антисоветские поступки (17), убийства и изнасилования (78), утрата необходимой чекисту и члену партии бдительности (76), а также откровенная ложь.

Большинство наказанных были молодыми людьми, в основном из вспомогательных служб, и это должно было послужить сигналом для остальных. Но среди основного костяка сотрудников НКВД со стажем двенадцать и более лет службы число сотрудников, на которых были наложены санкции, также было слишком высоко (1171)[1-41].

Следующий отчет отдела кадров за период 1 октября 1936 г. - 1 января 1938 г. сообщал о «потерях» ГУГБ (независимого органа внутри НКВД). Среди причин этих «потерь» - 1220 арестов, 1268 увольнений и 1345 переводов в резерв. К этому следует добавить 1361 случай наказаний за принадлежность к контрреволюционным группам и контакт с контрреволюционерами (троцкистами), правыми националистами, предателями и шпионами; 267 - за «плохое содержание рабочего места» и 593 - за «моральное разложение». Наконец, 547 человек оказались «социально чуждыми» или служили в прошлом в Белой гвардии. В числе прочих причин ухода из ГУГБ были болезнь (544), смерть (138) или переход в другие органы (1258).

Отчеты показывают, что ничего не изменилось и после смерти Сталина. Органы инспекции продолжали свою работу, и подразделение финансового контроля по-прежнему могло многое сказать о частых случаях воровства и растрат, подделки счетов и фальшивой бухгалтерии. Особое внимание обращалось на хранилища и склады. В качестве дополнения велись ежегодные специальные бухгалтерские отчеты для нужд властей (и современных исследователей!) - по меньшей мере за период «сталинизма». С точки зрения профессиональной вменяемости, честности и уважения закона, органы безопасности были не лучше остальных. Предпринимались усилия улучшить качество персонала путем привлечения тысяч кадров из собственных школ НКВД. Но позитивные результаты сказались лишь спустя много лет.

Подобные документы собственной службы безопасности партии, призванной спасти страну от внутренних врагов, по-новому освещают мрачный период: секретные службы были переполнены элементами, сомнительными с точки зрения морали и профессиональной пригодности. Начальство подкармливали, однако оно было деморализовано и дезориентировано самим характером поставленной перед ним задачи. Ведь вести следствие и «доказывать» вину фактически было не нужно, от них требовалось выполнять и перевыполнять нормы в рамках плановой системы СССР, получать за это премии, награды и повышения по службе. Но дамоклов меч, под которым жило советское общество, висел и над их головами - отнюдь не по причине пьянства и дебоширства. Все службы безопасности, включая внешнюю разведку, постоянно жили на грани катастрофы, таящейся в недрах режима, что было гораздо опаснее разведки или охоты за шпионами, поисков и задержания вооруженных контрабандистов, бандитов и прочего риска, связанного со спецификой их работы.

«Охота на человека». Впервые подробности массовых арестов и казней вышли на свет благодаря работе специальной партийной комиссии, возглавленной секретарем ЦК Петром Поспеловым. Комиссия была назначена Никитой Хрущевым в 1955 г., до его «закрытого доклада» (1956 г.), но после начала процесса реабилитации (1954 г.). Об итогах работы комиссии стоит поговорить для того, чтобы оценить, как мало было известно об этих чудовищных событиях не только широким слоям населения, но и политической элите.

Комиссия Поспелова располагала документами из архивов секретных служб и показаниями многих следователей о том, какими способами они добывали признания у подследственных. Прокуратура, в свою очередь, также предоставила в распоряжение членов комиссии достаточное количество материалов. Личный вклад Сталина в массовые репрессии был задокументирован: материалы свидетельствовали, что многочисленные «тройки» (секретарь местного комитета партии, глава секретной службы и местный прокурор), которыми без суда и следствия было вынесено основное число приговоров, испытывали давление Москвы, требующей повысить квоты на аресты и казни, и успешно действовали в этом направлении. Когда Поспелов представил открытия своей комиссии Президиуму ЦК партии, «выяснилась жуткая картина, поразившая всех присутствующих»[1-42]. Можно предположить, что их реакция не была напускной.

Немногие имели представление о механизмах и масштабе тайных операций. Статистика в первую очередь учитывала вождей партии, обвиненных в измене, а также широкую категорию людей, арестованных за «антисоветскую деятельность», - главным образом государственные и партийные кадры. Отчеты за судьбоносные 1937-1938 гг. сообщали о 1 548 366 арестованных, из которых 681 692 были расстреляны. Верхи государства и партии оказались опустошенными на всех уровнях. Сменившим их, в свою очередь, тоже не удалось удержаться. Большинство делегатов XVIII съезда партии («съезда победителей») - 1108 человек - были арестованы, 848 из них - расстреляны. Уже одни эти факты ошеломляли, хотя Поспелов не приводил данных об основной категории репрессированных - «социально чуждых элементах».

В отчете комиссии приводились приказы НКВД, предписывающие сотрудникам, как и какими методами проводить репрессии. Среди них - откровенная фабрикация всевозможных антисоветских организаций и центров; чудовищные нарушения закона со стороны следователей; мнимые заговоры, устраиваемые самими сотрудниками НКВД; полный провал попыток прокуратуры осуществить должный надзор над НКВД; судебный произвол Военной коллегии СССР, не принимавшей во внимание «незаконное ведение следствия».

Комиссия Поспелова указала, что этому беззаконию положил начало ЦИК в декабре 1934 г., после убийства Кирова легитимировавший действия, выходящие за рамки юридических правил. В качестве прямолинейного приказа о развязывании массовых репрессий приводилась телеграмма Сталина и Жданова Кагановичу и Молотову, подготовившая почву для пленума Центрального комитета в феврале - марте 1937 года.

Персональная ответственность Сталина за широкое применение пыток была подтверждена многочисленными свидетельствами. Среди них были показания офицеров МВД, которые сами стали жертвами репрессий, и три документа, приложенных к отчету: телеграмма Сталина от 10 января 1939 г., подтверждающая законность «физических методов», докладная записка, дающая разрешение на казнь 138 высокопоставленных лиц, и письмо Роберта Эйхе (члена Политбюро), перед казнью написанное им Сталину. За 1937-1939 гг. Сталин и Молотов лично подписали около 400 списков приговоренных к смерти (всего на 44 тысячи человек).

Целью отчета Поспелова было не просто сделать обзор событий прошлого. Содержание отчета разожгло дебаты относительно политики и стратегии, которые станут предметом исследования во второй части нашей книги.