Глава 19. Двойное портрет в интерьере эпохи: Косыгин и Андропов

Реформа партийной структуры была бы важным шагом. Создалась бы совсем иная атмосфера, отличная от той, когда «избрание» фактически означало «назначение». Андропов открыто сказал, что ему хотелось бы видеть настоящие выборы. Следовательно, он знал, что так называемая партия фактически - труп, который невозможно воскресить и следует уничтожить. И стоящие у власти это хорошо поняли

Дмитрий Бальтерманц, Похороны Леонида Брежнева.

На первом плане Юрий Андропов; за ним Константин Черненко.

Из серии «Шесть генеральных». 1982 год

Алексей Косыгин. Он никогда не был главным политическим игроком и не отличался особой яркостью. Более того, никогда не стремился участвовать в «гонках» за пост генерального секретаря. Тем не менее именно Косыгин был абсолютно незаменимым благодаря своим исключительным административным способностям. В высших сферах было общепризнанным, что экономика покоится на его плечах - ни у кого другого таких широких плеч не было.

Карьера этого феноменального администратора прочитывается как история советского правительства. Он работал с ранних лет и достиг высших постов, в его биографии есть ряд по-настоящему героических глав, относящихся к годам войны. В их числе, как уже упоминалось, были эвакуация промышленных предприятий с территорий, захваченных немцами, и создание «дороги жизни» через Ладожское озеро, по которой снабжался осажденный город.

Он был также последовательно министром финансов, председателем Госплана, заместителем председателя правительства, его председателем и членом Политбюро; он был предметом восхищения и зависти многих генеральных секретарей, потому что лучше кого бы то ни было знал, как заставить работать административную машину. Люди из его окружения действительно работали! Но в правительственных кругах также было известно, что только он бросил вызов Леониду Брежневу, поскольку оспаривал право генеральных секретарей представлять страну за границей, считая это функцией главы правительства, как в любой другой стране. И некоторое время так и было - до тех пор пока Брежнев, не особенно жаловавший Косыгина, не положил этому конец. Конец был положен и запущенной им интересной экономической реформе; ее свели на нет консерваторы, затаившие против него зло.

Уже упоминавшийся нами сборник воспоминаний о Косыгине дает возможность многое понять в его жизни и ходе мыслей[2-44]. Преданный системе, он также хорошо сознавал, что она нуждается в реформе; и в 1964-м ему она еще казалась возможной. Он верил в полугосударственные компании и кооперативы, сознавал превосходство Запада и необходимость учиться у него, надеялся начать постепенные перемены, состоящие в переходе от «государственно-административной экономики» к системе, при которой «государство сохраняет за собой только ведущие предприятия».

Косыгин выступал сторонником многообразия форм собственности и менеджмента - и старался объяснить их преимущества Никите Хрущеву, а потом и Леониду Брежневу, но безуспешно. Хрущев полностью национализировал производственные кооперативы, и зять Косыгина Джермен Гвишиани был свидетелем, как тот пытался убедить Брежнева выработать подлинную экономическую стратегию и обсудить ее на заседании Политбюро. Как обычно, Брежнев прибегнул к тактике проволочек, которая в конце концов похоронила идею. После таких бесед Алексей Николаевич чувствовал себя полностью деморализованным, остерегал от слепой веры в мощь СССР и говорил об опасности «некомпетентной политики».

Косыгин резко критиковал опрометчивые планы «поворота сибирских рек» и был против вторжения в Чехословакию и Афганистан. Он громко заявлял, что громадные военные расходы или «помощь дружественным странам» не по средствам СССР. Однако Политбюро отказывалось решать реальные проблемы и вместо этого занималось «чепухой».

При Брежневе многие важные вопросы, включая внешнеполитические, решались на Старой площади, но там трудно было найти человека с большими интеллектуальными возможностями - значительную роль играли «серые кардиналы» вроде Михаила Суслова и Андрея Кириленко. Присутствовавший на многих заседаниях ЦК или его комиссий Гвишиани утверждает, что там никто ни слова не говорил. Все покорно сидели и молчали, пока не появлялся документ, начинающийся словами: «Политбюро (или Секретариат) считает, что...»

Никто и не думал приписывать роль проводника «интеллектуального подъема» или «ренессанса» такому сдержанному, не отличающемуся блеском человеку, как Косыгин. Однако именно такую роль он сыграл в связи с экономическими реформами в середине 1960-х (фактически с конца 1950-х). Осторожный Косыгин, никогда не сказавший на публике ничего еретического, вызвал, поддержал и взял под защиту настоящий ренессанс в экономической науке. Появилась фундаментальная экономическая литература с обширными данными; были опубликованы под невинными заголовками тексты, ранее считавшиеся подрывающими устои. Это вызвало настоящий творческий взрыв в области общественных наук, совпавший с экономической дискуссией, бросающей вызов различным «священным коровам» и их политической подоплеке. Все это происходило благодаря протекции председателя Совета министров СССР.

Дискуссия разобрала по косточкам все аспекты экономической системы. В 1964 г. академик Василий Немчинов, экономист и статистик, опубликовал в журнале «Коммунист» обвинительный акт системе материально-технического снабжения в СССР, показывая, что она является главным препятствием экономическому развитию страны. В дискуссии приняли участие многие широко известные экономисты, в их числе Виктор Новожилов, Леонид Канторович, Анатолий Ефимов, а также группа математических экономистов. Они напрямую атаковали Госснаб, показывая, что он просто отросток административно-плановой системы, управляющий экономикой на основе физических единиц и произвольно фиксированных цен. Инвестированный капитал предлагался бесплатно - отсюда мощное давление со стороны министерств, предприятий и местных властей, требующих все больше инвестиций, но без всяких гарантий относительно их продуктивного использования.

Это уже само по себе препятствовало расширению воспроизводства капитала на более высоком технологическом уровне. Сверхинвестиции были причиной падения темпов роста, и как неизбежное следствие один дефицит сменялся другим. При таких условиях планирование неизбежно выродилось в рутину.

Оживленные дискуссии 1960-х нашли отражение в многочисленных публикациях. Хотя их авторы избегали делать прямые политические выводы из своего анализа, они как бы подразумевались. Все знали о существовании политического «стража» экономики и системы, но держать джинна в бутылке было уже невозможно. Письмо в Центральный комитет трех диссидентов - Андрея Сахарова, Валентина Турчина и Роя Медведева - попало в Le Monde и было напечатано 12-13 апреля 1970 г. Оно предупреждало о маячащих на горизонте опасностях, если политические реформы задержатся слишком надолго. Производство оказалось в тупиковой ситуации; положение граждан было тяжелым; стране угрожала опасность превратиться во второстепенное государство.

По меньшей мере одна книга (Шкредов В. П. Экономика и право, опубликована в 1967 г.) содержала прямую критику государства и его идеологического фундамента. Это было тем более знаменательно, что автор оставался на позициях марксизма. Согласно Шкредову, государство - политико-юридический институт, претендующий быть собственником экономики, - забывает, что политико-юридический аспект (хотя и играющий важную роль в экономической жизни) отходит на второй план перед лицом подлинного состояния социальноэкономического развития страны. Следовательно, претензии собственника налагать свое видение на экономику, планировать и управлять ею непосредственно по своему желанию неизбежно принесут большой вред, если уровень экономического и технологического развития не позволяет еще (если вообще это возможно) административно планировать. Производственные отношения нельзя смешивать с юридическими формами, а именно таковой и является собственность. Это был бы прудонизм, а не марксизм. Государство-узурпатор, присвоившее себе право пренебрегать экономической реальностью, способно только порождать бюрократию и ставить преграды на пути экономического развития. Шкредов подчеркивал, что основные формы собственности не менялись на длительном промежутке истории, в то время как формы производства - и это показал Маркс - проходили различные стадии при становлении капитализма.

Книга получила положительную рецензию в «Новом мире» (№ 10, 1968); она была написана В. Георгиевым, сторонником Косыгина. Рецензент ставил в заслугу Шкредову то, что он взялся за главную проблему сегодняшнего дня - «преодоление волюнтаризма в управлении производственной системой страны» - и ввел ее в рамки более широкой теоретической проблемы - «взаимосвязи объективных производственных отношений и субъективной, волюнтаристской деятельности людей». Никто не был столь наивным, чтобы не уловить в этих словах заявления о том, что государство, управляющее экономикой по-старому, приносит громадный вред.

Не только экономика переживала в этот период расцвет. Другие области знаний также были на подъеме, открывая новые перспективы социальной и культурной жизни, ставя злободневные вопросы и опасно вторгаясь в политику. Журнал «Новый мир» стал рупором критически мыслящих людей во многих областях, не только в литературе. Его тираж достиг 150 тысяч экземпляров, и каждый очередной номер с нетерпением ожидали в самых отдаленных уголках страны. Он содержал богатую информацию, анализировал положение на Западе и был колыбелью социал-демократического мировоззрения в Советском Союзе. Сначала его патроном был Хрущев, Косыгин, как мог, покровительствовал ему, по меньшей мере до 1968 г. Уже сказано, что Твардовский был снят с поста главного редактора в 1970-м и в следующем году умер. Он был похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве под маленьким неприметным могильным камнем, окруженный роскошными надгробиями увенчанных лаврами ничтожеств.

Социологи также ломились в двери со своими исследованиями труда, молодежи и многих других тем, которыми ранее пренебрегали, особенно проблемами урбанизации (миграция, семья, женщины). Они поднимали проблемы становления нового общества, требовавшие новых подходов и новых решений.

Судебный мир, особенно криминалисты и юристы, выступали за реформу уголовного законодательства, которое больше не должно было быть только карающим инструментом. С этой целью была образована комиссия в составе трех полномочных министров и шести либеральных судей и ученых (в том числе члена-корреспондента АН СССР Михаила Строговича), которые, таким образом, составили большинство. Можно справедливо предположить, что кто-то в верхах позаботился о таком составе комиссии.

В 1966 г. уже упомянутый Строгович - представитель небольшой, но воинственной группы - выпустил свою книгу «Фундаментальные вопросы советской социалистической законности», в которой решительно выступал за соблюдение закона без поблажек и исключений. В книге были приведены четкие аргументы, подтвержденные многочисленными конкретными примерами, в защиту прав граждан в случае произвольных посягательств. В этой области предстояло многое еще сделать. Автор ополчился против отсталого, крайне репрессивного законодательства, скорее склонного карать, а не искать решения проблем, и не использующего иные доступные суду способы борьбы с преступностью. По сути дела, тюрьма превращает своих обитателей в закоренелых преступников.

Расцвет эконометрии и кибернетики, создание Государственного комитета по науке и технике (во главе с Джерменом Гвишиани), в основном укомплектованного реформаторами и пользующегося большим влиянием, - таковы были многочисленные знамения времени с его новыми идеями и надеждами. Можно предположить, что Косыгин был не против этого, даже если никогда открыто не выступал против status quo.

Говорили другие, и официальные средства массовой информации не смягчали их высказываний. Так, академик Немчинов заявил, что «система, которая настолько скована сверху донизу, опутает узами технологическое и социальное развитие; и она рано или поздно сломается под давлением реальных процессов экономической жизни».

Таким образом, неверно утверждение, что якобы никто не предсказывал коллапса системы, как часто говорят в последнее время. Слова Немчинова датируются 1965 годом[2-45]. Читатели уже поняли, что последующие годы стали известными как «период застоя»; а теперь знают, что этим годам предшествовало сильное интеллектуальное и иного рода брожение как в среде элиты, так и простых людей (последнее еще требует своего исследования). Прежде всего имеются в виду «шестидесятники», питавшие большие надежды однажды захватить контроль над партией и переделать Россию. Но все это закончилось, когда наступили «брежневизм» и «расслабленная зрелость». Когда Михаил Горбачев запустил перестройку, «шестидесятники» уже исчерпали себя.

Юрий Андропов. Юрий Владимирович Андропов, завершающий изучаемый нами период, остается малоизвестным политиком. Здесь мы коснемся различных аспектов истории режима, которые напрямую связаны с его личностью, затем кратко обрисуем его короткое пребывание на посту генерального секретаря, хотя архивы этого времени все еще остаются закрытыми.

В мае 1967 г., когда Андропов перешел с должности начальника международного отдела Центрального комитета на пост председателя КГБ, он стал щитом системы. Его биографы сообщают, что сцены, свидетелем которых он был в 1956 г. во время восстания в Будапеште, где находился в качестве посла, часто приходили ему на память. Возможно, что венгерский лидер Янош Кадар оказал на него большое влияние.

При Андропове звезда КГБ достигла своего зенита. Через год после того как он возглавил ведомство, 5 июля 1968 г., КГБ был преобразован в государственный комитет, непосредственно подчиненный Совету министров СССР, - это возвысило его над другими комитетами и министерствами - и его председатель стал членом правительства. Кандидат в члены Политбюро с 1967-го, Андропов в 1973-м стал его полноправным членом.

Юрисдикция находящегося в Москве КГБ распространялась на весь Советский Союз; во всех республиках существовали аналогичные органы. Его компетенциями были шпионаж, угрозы государственной безопасности, охрана границ, охрана государственных секретов и документации особой важности, расследование актов измены в верхах, терроризма, контрабанды, крупномасштабных валютных преступлений, защита всех линий связи от шпионажа, в том числе и электронного. Неизвестно, какие из этих многочисленных задач требовали большего внимания и ресурсов, но можно смело держать пари, что ими были разведка и контрразведка.

Начиная с 1960-х до 1980-х гг. Комитет ГБ оказывал большое влияние на все сферы жизни. Он следил за государственным аппаратом, милицией и церковью; занимался военной контрразведкой, инициировал судебные процессы над противниками режима и воевал с интеллигенцией. Такая деятельность принесла ему репутацию чудовища, поскольку ею руководил мастер, оказавшийся способным свести на нет диссидентское движение и добиться побед на фронтах холодной войны. Следовало бы добавить к этой картине использование психиатрических клиник в качестве мрачного спасительного средства - возможно, самое постыдное деяние режима.

Андропов был лояльным сторонником Брежнева, но кем еще он мог быть?

Тем не менее заслуживающие доверия свидетельства делают его образ значительно более сложным. Почему этот рыцарь ультраконсервативной системы пользовался репутацией либерала? Неужели он просто дурачил людей? Может быть, да, а может, и нет. С самого начала, в отличие от других шефов КГБ, Андропов прежде всего был политиком, а не «детищем» своего ведомства.

Еще когда он был начальником одного из отделов Центрального комитета, ведавшего иностранными делами, его помощники (он подобрал блестящую команду) характеризовали его как человека, готового вести дискуссию, великого книгочея, способного глубоко анализировать внешние и внутренние проблемы. Его сотрудников (Георгия Арбатова, Федора Бурлацкого и других) работа под началом Юрия Андропова обогатила незабываемым опытом. В самом центре бастиона догматизма, на Старой площади, кабинет Андропова был «свободным миром». Они с полной свободой обсуждали с ним любые темы и открыто выражали свое несогласие. Если он не одобрял точки зрения одного из своих помощников, это не имело никаких последствий. Он сам говорил им: «Помните, что в этом кабинете вы можете говорить все что угодно. Но не дальше: выйдя за дверь, вспоминайте, где вы находитесь».

Такое заявление политика, заинтересованного в интеллектуальном споре, но также реалиста, показывает его двойственность: он достаточно умен, чтобы свободно говорить, но осторожно действовать. Многое можно понять относительно этого «другого» Андропова из воспоминаний Маркуса Вольфа, бывшего главы службы безопасности Германской Демократической Республики, который его хорошо знал и восхищался им[2-46].

В 1950-х КГБ играл зловещую роль в странах Восточного блока. Но Вольф утверждает, что положение радикально изменилось к лучшему, когда Андропов возглавил его: «Наконец-то появился человек, которым я восхищался и который не был связан протоколом и был вдали от мелких интриг своих предшественников». У Юрия Владимировича не было высокомерия, присущего советским лидерам, которые считали свою империю неуязвимой. Он понимал, что вторжение в Венгрию и Чехословакию было признаком слабости, а не силы.

Как политик и человек он резко отличался от своих предшественников и наследников. Благодаря своим широким горизонтам и умению понять основные проблемы внешней и внутренней политики он был убежден, что реформирование Советского Союза и его блока хотя и чревато риском, но неизбежно; и он намеревался приступить к решению этой задачи. Во время официальных визитов в Восточную Германию и на банкетах в его честь Андропов был раскован и вежлив, и небольшое количество алкоголя не влияло на его поведение. В беседах на политические темы, такие как Чехословакия или отношения с социал-демократами Западной Германии, он отвергал сугубо идеологический подход. Он считал, что чехословацкие коммунисты слишком поздно осознали степень недовольства и не знали способа исправить ситуацию. Он также приветствовал диалог с немецкими социал-демократами и спокойно относился к тому, что шел вразрез с позицией лидеров Восточной Германии. Вольф оценил такую откровенность «на форуме, где лесть и риторика были в порядке дня».

Нас меньше интересуют мысли Андропова о методах внешней разведки и о большей отчетности и новых управленческих структурах, которые он создал в КГБ. Однако следует отметить его недовольство высокомерием сотрудников этого ведомства в отношении советских дипломатов и правительственных учреждений в странах Восточного блока. Он произнес жесткие слова об «имперских замашках» некоторых из его офицеров.

Из многочисленных разговоров Андропова и Вольфа ясно, что он сознавал отставание Советского Союза от Запада. Чрезмерная централизация, повышенная секретность и полная несогласованность между военными и гражданскими секторами препятствовали СССР извлекать большие дивиденды из достижений военной технологии, как это было в странах Запада. Наблюдая царящий вокруг застой, Андропов размышлял о социал-демократическом «третьем пути», по которому шли Венгрия и некоторые фракции в ГДР, а также о формах политического и экономического плюрализма.

Беседы Андропова и Вольфа подтверждают ключевое положение: средства массовой информации Запада и Советского Союза заставили Андропова прийти к заключению, что страна нуждается в глубоких структурных преобразованиях. Один из его заместителей, Филипп Бобков, считает даже, что пропагандистская война укрепила его убеждение, что перемены неизбежны. Неизвестно, когда Андропов стал думать о том, что именно ему предназначена эта миссия. Но он был поглощен этой мыслью и, выполняя свои обязанности в КГБ и Политбюро, готовился к наступлению своего часа.

КГБ представлял собой сложную организацию; временами его сотрудники бывали и легкомысленными, и недисциплинированными. Но Андропов превратил эту организацию в высокоэффективный инструмент, чему имеется много свидетельств, хотя я и не могу сделать определенного заключения. Юрий Владимирович имел собственные взгляды, но делился ими только с близкими союзниками и людьми вроде Маркуса Вольфа.

Все знавшие его и работавшие с ним единодушно утверждают: он был убежденным антисталинистом. Это необычная черта для человека из окружения Брежнева, и она отразилась в его стиле и методах работы. При реорганизации КГБ и совершенствовании его репрессивных методов на первое место он ставил «профессионализм». Он всегда очень интересовался Западом, особенно Соединенными Штатами, и его эрудиция в этой области вызывала восхищение у лучших советских дипломатов и даже у некоторых критиков системы.

Для Юрия Андропова политика репрессий была способом разрешения проблемы. При столкновениях с Александром Солженицыным, Андреем Сахаровым, Роем Медведевым и другими диссидентами он избрал подход, имеющий целью свести до минимума политический вред, который они могли бы принести - но не уничтожить их, как поступил бы сталинист или державник любого сорта. Андропов был аналитиком, а не палачом. Сторонники жесткой линии стремились изолировать Солженицына, отправив его в Сибирь, но он предпочел выслать его на Запад. Неизвестно, что сыграло роль в деле Сахарова, но решение Андропова - ссылка в Горький - не представляло угрозы ни его здоровью, ни продолжению интеллектуальной работы.

Часто можно услышать, что Андропов был просто старорежимным полицейским - консерватором, сторонником репрессий и поэтому ничуть не лучше, чем другие боссы КГБ. Однако здесь кое-что не принимается во внимание. Конечно, он был щитом системы и отправлял в тюрьму ее политических оппонентов. Но как еще он мог поступать, находясь под пристальным наблюдением «ястребов» из Политбюро и своего собственного ведомства? Андропов честно и старательно выполнял свои обязанности. Для него на первом месте стояла безопасность страны, и он был твердо уверен, что ее враги, которые часто оказывались пособниками Запада, не могут быть терпимы. Он попал в своего рода мышеловку, поскольку его личное положение и безопасность были в руках Брежнева.

Тем не менее аналитический ум и политическая направленность сделали Андропова необычным главой КГБ. На столе у его предшественника Владимира Семичастного с одной стороны лежал перечень опасностей, а с другой - список врагов, которые автоматически считались виновными, а репрессии против них должны были быть беспощадными. Андропов задал себе другие вопросы: какова природа этих опасностей? В чем причины? Как бороться с ними, зная, что они могут создать большие проблемы? Ответ он нашел в политических решениях и реформах.

Поскольку в верхах Андропов имел репутацию сторонника жесткой линии, его положение было твердым, что позволяло ему нейтрализовать некоторых влиятельных «ястребов» или даже заручаться их поддержкой и таким образом разбивать ряды. Это произошло во многом благодаря его хорошим отношениям с ультраконсерватором Дмитрием Устиновым.

Он отдавал предпочтение анализу, а не репрессивному подходу; это становится очевидным из двух отчетов о положении в студенческих кругах, которые он направил в Политбюро: первый 5 ноября 1968 г., второй - 12 декабря 1976 г.[2-47] Они различны по характеру.

Первый отчет, содержащий пространный анализ «групповой психологии» - ментальности, ожиданий и политических позиций студентов города Одессы, был написан студентом, работавшим на КГБ. Андропов рекомендовал членам Политбюро внимательно ознакомиться с ним, поскольку, несмотря на некоторую наивность молодого автора, тот сумел сказать нечто важное. Его главным выводом был полный и сокрушительный провал партии, ее идеологического арсенала в студенческой среде. Аргумент был неопровержимым: студенты хорошо знали свой город и ясно видели, что местные руководители захватили материальные привилегии; они были шокированы цинизмом, с которым они использовали власть в личных целях. Приводились документы, данные и цитаты, демонстрирующие глупость комсомола и партии вузов. Автор подчеркивал полное интеллектуальное убожество партийных функционеров, читавших стандартные «идиотские» лекции и не способных логично и последовательно отвечать на вопросы. Уровень преподавания общественных наук был крайне низким, поэтому студенты отдавали предпочтение естественным наукам и технике. Общественные науки были в пренебрежении - ими интересовались лишь те, кто собирался делать партийную карьеру. Предпочтение, отдаваемое в студенческой среде всему западному, едва ли может вызвать удивление, поскольку критики Запада не пользовались никаким уважением.

Это Андропову хотелось донести до членов Политбюро, которых он уже достаточно изучил. Неизвестно, сколько времени потребовалось ему, чтобы понять, что его первый заместитель, генерал Семен Цвигун, назначенный одновременно с ним, на самом деле был приставлен к нему Брежневым, чтобы следить (и докладывать) - таковы были обычаи этого времени; и Цвигун не был единственным.

Второй документ восемь лет спустя вышел из недр пятого отдела КГБ, боровшегося с идеологическими диверсиями (его возглавлял уже упоминавшийся нами Филипп Бобков, который и подписал этот документ). Он также посвящен настроениям студенчества. С самого начала в нем подчеркивалось, что разведывательные и пропагандистские органы Запада прежде всего нацеливаются на советскую молодежь, и это соответствовало истине; затем был приведен статистический анализ «происшествий» политического характера в студенческой среде за последние годы: распространение листовок, мелкие демонстрации и т. д. Согласно Бобкову, наиболее тревожным был рост числа много пьющих молодых людей, отличающихся и другими «аморальными» привычками. Некоторые сотрудники КГБ считали, что такое поведение непосредственно приводит к политической оппозиции. Неизвестно, как Андропов оценил этот документ и почему он позволил пятому управлению выйти за пределы компетенции контрразведки. В любом случае этот шаг отвечал настроениям сторонников жесткой линии.

Разница подходов в обоих текстах бьет в глаза. Подобно Семичастному, Бобков обрушивается с ругательствами на Запад и на самих обвиняемых молодых людей; он ничего не говорит об ответственности системы. Андропов направил отчет без каких-либо комментариев, перечислив фамилии пяти адресатов (среди них Суслова, «серого кардинала» Политбюро). Он просто прикрепил записку, поясняющую, что КГБ собирается прибегнуть к своим обычным методам («профилактика» и аресты в случае существования подпольных организаций). И пять адресатов просто расписались на документе, возможно, только для того, чтобы показать, что они его прочитали.

Если Андропов подавал отчет без комментариев, это означало, что он не одобряет его содержания. Однако Бобков в своей книге, написанной после падения режима, утверждает, что КГБ и пятое управление часто были против любых «преследований», которых требовали от них разного рода критиканы[2-48], они просто выполняли приказы Политбюро и партии. Его главный аргумент, который можно было часто услышать и от самого Андропова, заключался в том, что на интенсивную антисоветскую пропаганду Запада лучше всего отвечать, а не просто переворачивать обвинения обратно в сторону Соединенных Штатов. Сражение можно выиграть, выявив слабости и просчеты системы и преодолев их. Аналитики из пятого управления часто отстаивали такую линию, но руководство не принимало их во внимание, как если бы КГБ совал нос не в свое дело. Согласно Бобкову, Андропов был единственным лидером, по-настоящему попытавшимся радикально изменить советскую внутреннюю политику.

Ясно оценив стратегию противоборствующей стороны, направленную на подрыв системы, он предложил широкие контрмеры, разработанные различными учеными (психологами, военными специалистами, экономистами, философами). План заключался в том, чтобы радикально изменить характер пропаганды, по-иному подходить к любым проявлениям религиозной и политической неортодоксальности, начать борьбу с коррупцией и националистическими тенденциями и, самое главное, энергично взяться за решение насущных экономических проблем. Пятое управление тщательно готовило аргументы для отчета Андропова Политбюро, «которые могли бы привести к демократизации партии и государства».

Юрий Андропов представил отчет на заседании Политбюро. Леонид Брежнев, Алексей Косыгин, Кирилл Мазуров, Александр Шелепин, Владимир Щербицкий и даже главный идеолог Михаил Суслов выразили согласие с этой двойной программой реформы и контрпропаганды. Бобков исповедуется, что он не знал, восприняло ли все это Политбюро всерьез, но факт остается фактом: ничего не произошло, несмотря на то, что текст ходил в аппарате по рукам. Таким образом, единственный оставшийся шанс был упущен.

Не ясно, почему Бобков не указал даты этого заседания. Представляется невероятным, чтобы опытный генерал КГБ просто выдумал этот эпизод. Отчет должен находиться не только в одном архиве. Если все правда, то маневр был элегантным: бросить на стол предложения о реформе, подсластив их для консерваторов указанием на то, что они также предпринимают сильные пропагандистские контрмеры в той фазе холодной войны, когда положение Советского Союза стало неустойчивым. Феноменальная популярность Горбачева в мире в начале перестройки показывает, что мировое общественное мнение оглушительно аплодировало бы реформам в Советском Союзе.

Но даже сама мысль об этом была недоступна для членов Политбюро с их интеллектуальным уровнем; или, наоборот, они были слишком проницательными, чтобы пойти на собственное самоубийство. В конце концов лучшие стратеги КГБ поняли, что их надежды напрасны; Бобкову оставалось лишь сожалеть о том, что, имея на руках козырные карты, власть-имущие не знали, как ее разыграть. Это событие, которому не суждено было произойти, подтверждает уникальность личности Андропова. Но все было бы более убедительным, если бы нам удалось самим прочитать упомянутый отчет.

Аресты и диссиденты. Сейчас у нас есть данные о репрессиях против политических диссидентов в 1960-х и 1970-х гг., включая виды наказаний и число арестов, и мы уже писали об этом раньше. При Юрии Андропове предпочтение отдавалось превентивным мерам: он выбрал «профилактику». Она коснулась множества людей, но массовые аресты отошли в прошлое. Многие подтверждают, что начиная с 1960-х гг. страх перед службами безопасности и их произволом, столь хорошо знакомый в эпоху Сталина, постепенно испарился. Это само по себе сделало возможными многие формы политической деятельности, в том числе и те, которые шли вразрез с партийными установками.

Андропов, знавший лично некоторых из диссидентов (включая Роя Медведева), изучал их характеры, читал их работы и часто высоко отзывался о них. Однако у главы службы безопасности забот было гораздо больше. Его органы должны были нарисовать точную карту источников потенциальных неприятностей. Согласно его оценкам, число людей, могущих составить активную оппозицию в стране, равнялось примерно 8,5 миллиона, многие из которых были бы готовы действовать в подходящий момент. То есть если бы некоторые ведущие диссиденты оказались катализатором процесса, у них был бы шанс объединить вокруг себя недовольных.

С точки зрения Андропова, только полицейские меры могли предотвратить это - ведь большинство диссидентов открыто ставили себя «по другую сторону баррикад». В любом случае существование системы было его главной заботой. Расхождение между растущими нуждами и скудными средствами (дело касалось не только материальных проблем, но и ограниченных интеллектуальных ресурсов руководства) все углублялось. И это касалось не только экономики, но и политических основ системы.

Новый босс. Парадоксально: получив шанс добиться успеха в 1982-1983 гг., лидер (или лидеры) вынуждены были признать, что система не только больна (это и раньше было понятно Андропову и Косыгину), но и некоторые ее жизненно важные органы уже мертвы.

В начале 1965 г. академик-экономист Василий Немчинов предвидел опасность, обрушившись на «окостеневшую механическую систему, в которой основные параметры неподвижны, так что вся система парализована снизу доверху». Умершего человека нельзя воскресить. Но если дело касается способа управления, возможны демонтаж и перестройка. Это может звучать странно, но управленческие модели перестраивались, используя большое число старых компонентов.

Понятно, что Косыгин и Андропов знали положение лучше, чем любой из историков Запада, поскольку они читали отчеты, ставшие доступными нам только 25 лет спустя. В их числе был солидный неопубликованный труд, направленный Отделением экономики Академии наук СССР Косыгину в бытность его председателем Совета министров. Спустя три года после предупреждения Немчинова сотрудники академии провели систематическое сравнение американской и советской экономических структур - производительность, жизненные стандарты, технологический прогресс, системы стимулов, направление и характер инвестирования. Их вердикт был следующим: СССР проигрывает на всех фронтах, за исключением добычи угля и производства стали. Последнее было гордостью системы, но одновременно свидетельством отсталости страны, поскольку этот сектор считался передовым лишь в XIX веке.

Сигнал был очевидным, подобно арабским письменам на стене дворца Валтасара в Вавилоне, только с единственным различием: угроза исходила не от Бога, а от Соединенных Штатов. Нельзя было терять ни минуты.

Основой застоя, но также его главным симптомом являлось омертвевшее Политбюро, сгруппировавшееся вокруг «живого трупа» Брежнева: унизительный тупик в глазах всего мира. Убрать Леонида Ильича было невозможно, поскольку (в противоположность делу Хрущева) невозможно было сформировать большинство, которое поддержало бы нового лидера.

Другим аспектом была опутавшая всех и вся коррупция, которая просто захлестнула Россию. К ней были причастны члены семьи Брежнева - несчастный генеральный секретарь ничего об этом не хотел слышать. Стали привычными мафиозные сети, ключевыми фигурами которых были некоторые высокопоставленные партийные чиновники (даже кое-кто из вождей). Ничего подобного ранее не бывало. Без сомнения, КГБ располагало самой подробной информацией.

Именно в том момент, когда страна узнала об открытом походе КГБ против этой мафии и даже о туче, сгустившейся над семьей Брежнева и другими тяжеловесами, неожиданно на политической сцене прозвучал выстрел: 19 января 1982 г. покончил жизнь самоубийством Семен Цвигун - тень Брежнева за спиной Андропова. Вскоре последовали и другие выстрелы. Спустя несколько дней умер (естественной смертью) самый влиятельный партийный консерватор - «серый кардинал» Суслов. Такое стечение обстоятельств изменило баланс сил внутри Политбюро не в пользу «болота».

Это кажется сценарием политического триллера, но так и происходило на самом деле. В КГБ Цвигун (под контролем Суслова) был ответственным за расследование коррупции, к чему были причастны многие высокопоставленные фигуры, в том числе семья Брежнева. Лично Суслов был выше подозрений, но он, тем не менее, запретил Цвигуну показывать кому-либо компрометирующие материалы. Таким образом, Андропов, по-видимому, не имел к ним доступа. Когда и Цвигун, и Суслов скончались, Андропов получил их в свои руки и стал копать дальше. Как выяснилось, сам Цвигун был замешан в коррупции наряду с другими людьми, близкими к членам Политбюро. Мы опустим детали.

Брежнев умер как раз в это время - в ноябре 1982 г. Антикоррупционный натиск парализовал «болото» и нарушил баланс сил внутри Политбюро и Центрального комитета. Таким образом, странный шеф КГБ Андропов почти случайно стал генеральным секретарем. Он был у власти только 15 месяцев - другая случайность, - но за этот краткий период были подняты интересные проблемы, которые следует внимательно рассмотреть, частично в качестве прогноза событий, которые могли бы произойти (если... если....).

Несколько человек, портреты которых мною набросаны довольно бегло, выделялись динамичным характером и большими способностями. Остальные, ничем не примечательные, составляли «болото» или просто мертвый груз; рассказ о них не входит в наши планы.

Но стоит на мгновение задержаться на одном аспекте внутренних маневров в Политбюро. Генеральный секретарь ведал всеми назначениями: он мог кооптировать или вывести из состава кого угодно по собственному желанию. Его сторонникам надлежало обеспечить одобрение его решений Политбюро или Центральным комитетом. По другому сценарию, который уже был опробован, группа, стремящаяся избрать нового генерального секретаря, могла свергнуть прежнего при наличии достаточного большинства в Центральном комитете и при поддержке армии и КГБ. Фактически достаточно было только поддержки армии, а с КГБ при таких обстоятельствах можно было не считаться.

Наоборот, и это парадоксально, слабые лидеры, вроде Брежнева и Черненко, могли заблокировать ситуацию, если большинство посредственностей в верхах нуждалось в обессилевшем генеральном секретаре, чтобы сохранить свое положение. Таким образом, Брежнев, хитрый, но не зловредный человек, стал цементирующим гарантом status quo: он не представлял угрозы, и «болото» чувствовало себя в безопасности. Ситуация становится еще более парадоксальной, когда такой генеральный секретарь все еще остается на посту, но практически его нет, так как он годами болеет.

Когда Микоян критиковал «непоследовательную» политику Хрущева, он опирался на факты. Но такую непоследовательность нельзя объяснить только его характером. Просчеты руководителя страны частично были следствием отсутствия установленных правил работы Политбюро, которое рассматривалось как всемогущая вершина сверхцентрализованной системы. В отсутствие надлежащего устава стремление генерального секретаря проводить определенную политику или даже просто сохранить свое положение неизбежно должно было привести к попытке захвата всей полноты власти с помощью своих личных сторонников (на которых никогда нельзя полностью положиться). Старая модель личной диктатуры вновь давала себя знать, словно институционный вакуум мог быть заполнен только одним человеком.

Это заставляло членов Политбюро поддерживать диктатуру или самим рваться к диктатуре, словно никакого иного modus operandi не существовало. Поэтому оказался возможным «невозможный» Хрущев, который в иной ситуации мог быть нужным игроком команды, играющей по правилам. Такая квазиструктурная слабость, заставляющая генерального секретаря вести себя подобно диктатору или по меньшей мере позволявшая ему это, была врожденным качеством, унаследованным от Сталина, частью его еще живого наследия.

Однако не все было предусмотрено на шахматной доске власти наверху (Политбюро, Центральный комитет, министерства). Верховенство, конечно, мог получить посредственный и слабый человек (Брежнев или Черненко). Но оно могло оказаться и в руках сильной и динамичной личности (в лучшем или худшем смысле) - Сталина, Хрущева или Андропова. Отстранить посредственность и изменить курс было невозможно в течение некоторого времени до наступления подходящего момента: время подошло, по моему мнению, когда коррупция своими щупальцами опутала различных людей «болота», сделав их уязвимыми и податливыми.

Таким образом, если система была близка к параличу и по-настоящему у руля никто не стоял, это не означало, что не мог бы появиться энергичный штурман, способный изменить курс, начав с перетряски наверху. Конечно, для начала сыграл свою роль счастливый случай. Но в результате стало возможным быстро осушить «болото» методами насильственной очистки партийного аппарата. За появлением новых руководящих кадров последовали новые инициативы. Именно так произошло с Андроповым.

Один из его ближайших сотрудников по КГБ, Вячеслав Кеворков, высокопоставленный офицер контрразведки, добавил штрихи к нашему портрету Андропова[2-49]. Он выполнял различные международные задания - в том числе руководил «тайным каналом» связи с лидерами Западной Германии, поэтому часто встречался с Юрием Владимировичем. Его книгу можно считать первоисточником.

Согласно Кеворкову, Андропов раздумывал о возможности соглашения с интеллигенцией; с ее помощью он собирался реформировать систему. Образцом для него был Анатолий Луначарский, который при Ленине знал, как общаться и сотрудничать с этой социальной группой. Высокоинтеллигентный человек, Андропов отчетливо сознавал, что партия страдает от низкого интеллектуального уровня многих кадров высшего эшелона, а также и лидеров. Частые насмешки по поводу его верности Брежневу не стоят большого внимания; ведь последнему он был обязан своим постом.

Мои слова о том, что Андропов знал истинную цену советскому руководству, подтверждаются Кеворковым. Он приводит мнение своего шефа: «Никто из нынешних партийных или государственных лидеров не принадлежит к числу талантливых политиков и не способен решить проблемы, стоящие перед страной». С точки зрения Кеворкова, новый генеральный секретарь был из их числа; он заканчивает свою книгу следующим заявлением: «Без сомнения, Андропов был последним государственным деятелем, который верил в жизненность советской системы. Но не системы, которую он унаследовал, придя к власти: он верил в систему, которую надеялся создать путем радикальных реформ».

Существует много свидетельств того, что интеллигентные политики, подобно Андропову, понимали, что система нуждается в реконструкции, ибо ее экономические и политические основы ныне оказались в угрожающем состоянии. Реконструкция могла означать только поэтапную замену ее.

Действительно ли он так думал?

Хотя его личные архивы остаются недоступными, решения, которые он принял (или намеревался принять), позволяют ответить на этот вопрос положительно.

Андропов пришел к власти быстро и беспрепятственно. Он начал осторожно, но страна вскоре поняла, что в Кремле затеваются серьезные дела. Первые шаги были предсказуемыми: восстановление дисциплины на рабочих местах. Но это не означало, что рабочие будут перевоспитывать элиты; они сами отнюдь не были ярким примером трудовой этики, и контроль за соблюдением рабочего времени охватывал все аспекты нарушений, включая прогулы и опоздания, привязанность к даче, водке, пиву и другим прелестям жизни.

Андропова узнавали все больше и лучше. Его популярность росла. Страна обрела руководителя, это было очевидно. Реформы требовали подготовки и времени: были поставлены задачи и созданы комиссии. Некоторые меры были временными; другие необратимыми - особенно быстрая чистка всего слоя могущественных, отсталых аппаратчиков, бывших инструментами прежнего руководства. Некоторые подробности можно почерпнуть у одного из тех, кто был назначен на их место[2-50].

Увольнение министра внутренних дел Николая Щелокова, протеже Леонида Брежнева, было встречено всеобщим одобрением. В аппарате Центрального комитета начальники таких отделов, как организация торговли, партийных организаций, научно-исследовательских и академических институтов и главного отдела, составлявшие так называемый малый рабочий кабинет (или иногда «теневой кабинет»), предопределяли большинство из важнейших политических шагов. Андропов положил конец их всевластию.

Интеллигенция была в восторге от того, что на пенсию отправился Сергей Трапезников, другой протеже Леонида Брежнева, почитавший себя идеологическим светилом партии. Великий инквизитор и закоренелый сталинист, он преследовал писателей и академических ученых, чьи высказывания не нравились ему. Такие люди составляли костяк партийного руководства: низвержение их одним ударом стало мощным сигналом.

При Андропове возросла роль Михаила Горбачева. Новые люди пришли на ключевые позиции в партийном аппарате. Андропов пригласил Вадима Медведева возглавить отдел научно-исследовательских и академических институтов. Этот человек был в немилости у прежнего начальства, поскольку «не соблюдал субординацию», стремясь превратить партийную Академию общественных наук, где он был ректором, в серьезное научное учреждение. Андропов сказал ему, что нужны новые подходы для ускорения технологического и научного прогресса и для улучшения состояния общественных наук, переживавших тяжелое время при Трапезникове. Академия должна заняться серьезными исследованиями, а не выпускать пустейшие идеологические тексты.

Андропов ввел Виталия Воротникова в Политбюро в 1983 г. В своем опубликованном дневнике тот добавляет некоторые штрихи к нашему портрету нового генерального секретаря[2-51]. На него произвела сильное впечатление интеллигентность Юрия Владимировича, которая проявлялась во время их деловых бесед. В заметках, которые он делал во время заседаний Политбюро, фигурирует сильный язвительный Андропов, не чуждающийся крайне серьезных проблем - от дисциплины на рабочем месте до функционирования экономики и поиска ее новой модели.

Андроповский подход был сугубо прагматичным: он хотел постепенно расширить масштаб реформ. Первым важным шагом в экономической сфере стало разрешение заводам работать на полном хозрасчете, то есть оперировать ценами и прибылью. Однако Воротников - неофит, еще не полностью постигший характер работы Политбюро, - ничего не сообщает о комиссиях высокого уровня, созданных для подготовки этих шагов; ему также неизвестно о планах Андропова реформировать партию. К ним мы еще вернемся.

Первые начинания Юрия Владимировича были умеренными, но он готовился предпринять и другие; своим сотрудникам он говорил: «Мы должны изменить экономический механизм и плановую систему». Задача ускорения, по-видимому, вставшая еще до того, как он был избран генеральным секретарем, вышла на первый план. В то же время различного рода заговоры, которые Хрущев преодолевал или подавлял, вновь дали себя знать. Государственная администрация отмечала: отделы министерств не являются примером эффективной организации и не способны создать условия для «нормальной, высокопродуктивной рабочей атмосферы».

Эти инициативы были знаменательными, даже предсказуемыми; еще большее число их маячило на горизонте. Но выдержки из протоколов заседаний Политбюро, ставших доступными, проливают новый и поразительный свет на избранную стратегию. Приближалось переизбрание партийных органов, как обычно, поступали отчеты, и Андропов неожиданно заявил в официальном документе партии в августе 1983 г.: «Партийные предвыборные собрания проходят по заранее написанному сценарию, без серьезных и откровенных обсуждений. Декларации кандидатов изданы загодя; любая инициатива или критика подавляется. Отныне ничто подобное не может быть терпимо»[2-52].

Это был взрыв бомбы. Критика в адрес безынициативных, погруженных в собственные интересы партийных боссов ясно показала, что их можно легко сместить в ходе избирательной кампании; для всего правящего слоя создалась абсолютно новая ситуация. Многие из них были ex officio членами «выборных» партийных органов всех уровней от парткомов и обкомов до самого Центрального комитета. Смена этой структуры была бы важным шагом. Создалась бы совсем иная атмосфера, отличная от той, когда «избрание» фактически означало «назначение». Андропов открыто сказал, что ему хотелось бы видеть настоящие выборы. Следовательно, он знал, что так называемая партия фактически труп, который невозможно воскресить и следует уничтожить. И стоящие у власти это хорошо поняли. Пресловутая «неприкосновенность кадров» (неприкосновенность должности вне зависимости от реального дела) могла вот-вот исчезнуть, и с ней - безнаказанность «старого доброго времени». Уютное паразитическое существование класса партийно-государственных бюрократов подходило к концу.

Подлинные выборы внутри партии означали появление политических фракций и приход новых лидеров; и это была бы уже новая партия, независимо от того, какое название она бы носила. Такая партия, все еще стоящая у власти, но уже планирующая реформы, могла бы управлять страной в период трудного перехода к новой модели.

Конечно, все это осталось в проекте. Юрий Андропов, страдавший от неизлечимой болезни почек, сошел со сцены в 1984 г. Его сменил другой очень больной человек, Константин Черненко, - безликий аппаратчик, правление которого продолжалось всего 13 месяцев. Затем «партия» пошла на ряд театральных экспериментов. Прежде всего в 1985 г. к власти пришел молодой генеральный секретарь Михаил Горбачев, наследник Андропова, разделявший большинство его здравых идей; он был обречен пасть, и это прискорбно, поскольку его возвышение было подобным полету метеорита. Затем государственно-партийная (вернее, партийно-государственная) система исчезла без пролития крови; ее жестокие силы безопасности были в целости и сохранности, но не получили приказа стрелять. Это было другой заслугой Горбачева, но не спасло его от бессилия и потери власти. Фактически не в кого было стрелять, поскольку система не была повержена под натиском яростных масс. Налицо было соскальзывание в «реформы», которые превратили Россию в неразвитую страну.

Диагностические заметки. Такие слова, как «парадокс» и «ирония» с исчерпывающей полнотой характеризуют историческую судьбу России. Но сразу же возникает образ тяжкого груза, который люди волокут за собой, подобно тому, как бурлаки на Волге тащили громадные баржи и думали: «Хитроумному англичанину легко; за него тяжести волокут машины». У русских же были только песни, придававшие им мужества.

Полная тревог история, с ее изгибами и переворотами, породила в душе многих русских (или, точнее сказать, жителей России) глубокую экзистенциальную боль, которую лучше всего определить словом тоска, с ее богатством оттенков от меланхолии, печали и страха до депрессии. Можно еще добавить и уныние, когда хочется пожалеть самого себя. Это полный горечи напиток - и его можно утопить только в другом напитке... Подобную сентиментальность плюс невыносимую дозу цинизма легко найти в народных разбойничьих песнях с их слезливым культом ножа - инструмента разрешения споров и символом всего жизнеустройства. Накануне перестройки Булат Окуджава, Александр Галич, Владимир Высоцкий редко пели бодрые песни; они выражали настроение - свое и своей страны: нечто среднее между неприятием, состраданием, мольбой и отчаянием. Не потому, что люди в СССР не знали радости (ее было много), но потому что эти поэты поняли, что страна идет по неправильному пути и история не будет к ней ласковой. В эпоху заката, упадка, застоя богатой партии барды впадают в отчаяние.

Наши данные извлечены из архивов Госплана и Центрального статистического управления, которые были недоступными в то время, когда песни бардов кочевали по России. Но теперь, сравнивая оба источника, понятно, что они, по сути дела, рассказывают одну и ту же повесть...