29-27. Б.Л. Пастернаку

<Около 11 мая 1927 г.>

Борис, ты никогда не думал о том, что есть целая огромная чудная область, для стихов запрет<ная> и в которой открываются такие огромные законы, открывались бы — через слово. Так нынче, идя по улице, установила: мужчина, дающий влагу, припадает к женщине, как к роднику. Мужчина припадает к женщине как к роднику — а сам родник. — Сам поит, а думает, что пьет. / Правда в припадении мужчины к женщине, как к роднику, к<огда> сам родник. Поя?щий — а пьет! Правда эт<ой> недостоверност<и>. / Или же: / Есть миры, Борис, да — дивись / То, что узнаешь вдвоем, — так бы я назвала, так это называется. Ничто Борис не познается вдвоем (забывается — всё!), ни честь, ни Бог, ни дерево — ни-ни… Только [тайна твоего] твое тело, к которому тебе ходу нет. Подумай, странно<сть>: целая область души, в которую я (ты) не могу одна, Я — НЕ МОГУ ОДНА. И не бог нужен — а человек. Sesam, th<ue> Dich auf! ^{294}

На эт<и> мысл<и> набрела после сегодняшнего раннего утра, когда я вдруг почувствовала тебя рядом — в моей досягаемости, только руку (и очень немножко) протянуть, отвести от тела, просто — пошевельнуть. Я лежала и думала: как ПРОСТО.

Думаю, что если я была бы с человеком, которого очень люб<ила>, — МАЛО! — того, Героя П<оэм> [1328], очень любила — нет с таким — ну, Колумбом [1329] внутрь (КАК Я) — [следовательно, не сердись, с тобой (ведь это лучше, чем начать с «тобой»)] я бы сказала, т.е. узнала, установила, утвердила целый ряд изум<ительных> вещей, не откры<тых> там: неска?занных, м<ожет> б<ыть> несказа?нных (высказала бы). [Не поэт в охоте за дичью] внезапное озарение, что я целой себя (второй себя, другой себя, земной себя, — а ради чего-нибудь жила же!) НЕ ЗНАЮ, да, вопреки Поэме Конца. Там было ошеломление, столбняк ЛЮБИМОСТИ (так меня никогда никто не смел любить — как любу?ю!), зачарованность чужой зачарованностью, задохновение чужим задохновением, — в горах отзыв (Поэма Горы!), [но я этот материк открыв<ала>] Зараженность и заряженность, сильнейший вид душевной отзывчивости, нашедшей земные слова.

Борис, это страшно сказать, но я ТЕЛ<ОМ> ни<когда> не была, ни в любови, ни в материнстве, всё через: отсвечива<ло> <вариант: отсветом> в переводе с (или на?).

Смешно мне тебе, незнакомому, невиданному (разве только что во сне!) — за тридевять земель — писать такое. [Я никогда не думала о тебе в этой области — ну руку к губам, ну головой на грудь.] Я мало думала о тебе в этой области <вариант: таком> — ожогами — не для? (длительн<ость>). А за последний год совсем нет — ты стал младшим братом Рильке. А сегодня! И такая жгучая жалость, что не бывать, не бывать! Ведь целый мир [пропадет потонет] — пойдет ко дну! (а мог бы взорваться <вариант: открыться!>. Я бы такие слова нашла, самые (о <линии?> говорю) чистые, с<амые> точные. (Читатель бы думал, конечно, что я пишу о Царстве Небесном, как меня сейчас здесь все <подчеркнуто дважды> обвиняют (Бунин, Гиппиус, молодежь, критика) обвиняют в порнографии за стих — [1330]

[Точно душу можно дать иначе как через тело! Точно (о <ненаписанном?>) тело иначе как через душу.]

Ты, Борис, в этом мире уже был в Сестре моей Жизни — огненная чистота, огненная <вариант: огневая> чистка этой книги! Тогда, когда писала [1331], умолчала — ТАЙНУ. [Есть стр<оки>, от которых, правда, озноб по хребту] Но ты не замкнул его ночью, разлил его по кругу дня, втянул в него деревья, тучи, пр. Это (тай<ну>) в твоей книге просмотрели все.

Я не говорю о Liebeslieder ^{295}, я говорю о <пропуск одного слова>. Есть строки тождественные, однозначные, равнодействующие. Ты их знаешь.

Ка<кая> чудн<ая> стра<на> для открытий — твоих и моих. Це<лая> сокровищница подобий, соответствий, це<лый> свод (грот!) законов. И всё это нельзя ^{296}.

Пишу тебе по проставлении последней точки книги «После России», в первую секунду передышки. Завтра сдаю. Две нач<атые> вещи: одну хочется, другую нужно (долг чести) [1332].

Тот свет, Борис, это ночь, утро, день, вечер и ночь с тобою. Это — КРУГЛЫЕ СУТКИ! А потом спать.

Борис, почему я ничего не мыслю долгим? М<ожет> б<ыть> потому что — вечная?

_____

Борис, это письмо — порви, голубчик. Ты этого письма не читал, а я не писала. <Над строкой: Я его никогда не писала, а ты не читал.> Пусть оно останется как твоя собств<енная> мысль (домысел).

_____

Не пойми меня превратно: я живу не чтобы стихи писать, а стихи пишу чтобы жить (Кто же конечной целью поставит — писать стихи?) Пишу не п<отому> ч<то> знаю, а для того, чтобы знать. Пока о вещи не пишу (не гляжу на нее) — ее нет. Мой способ знания — высказыванье: попутное знанье, тут-же знанье, из-под пера. Пока о вещи не пишу, не думаю о ней. (Ты — тоже ведь.) Перо — русло опыта: сущего, но спящего. Так Сивилла до слов — не знает. (Ахилл у Сивиллы. Она об Ахилле никогда не думала. Сивилла знает сразу.) [1333] Слово путь к вещи. Потому мне <пропуск одного слова> с тобой нужно не для того, чтобы написать стихи (не сбиться!!!), а [чтобы по написании узнать, что (и что?) она была] для того чтобы через стихи узнать, что? такое ночь. Стихи — так ведь? — осознание прозрения (прозрение осознания).

Ты мне, Борис, нужен как тайное, как неизбывное, как пропасть, как прорва. Чтобы было куда бросать и не слышать дна. (Колодцы в старинных замках. Камень. Раз, два, три, четыре, семь, одиннадцать ——. Есть!) Чтобы было куда любить. Я не могу (ТАК) любить не-поэта. [Мне мало отзыва] И ты не можешь. [Дело не в том, что другой поймет, и не в том, что отдаст, в том, что передаст и ты на его пере- еще передашь, и он на твое… Бери в глубину, в высоту, в к<акое> хочешь измер<ение> (говорю точно их тридц<ать> семь!) — всё то же.] Ведь тайная мечта, твоя и моя, оказаться НИЩИМ (низшим). Это — с не-тобою — недостижимо. Как ты ни унижен, ни порабощен, есть тебе, над тобой, за тобой — ТО <подчеркнуто дважды>. [А тут — равные силы, т.е. (notre cas ^{297}) Сверхчеловеческие <над строкой: несоизмер<имые>>. Куда это всё умест<ить> в жизни (notre cas) не знаю.] Пойми высоту (с'высоту!) поражения, если будет. — Ты сильней меня. — (Мечта сильного о равном — мечта о поражении от равного) Рав<енство> — чтобы было что нарушать (Поссейдон колебл<ет> зем<лю>). Не божественный, не любой: равный. (Собожеством, или же со-любы?м — в мире ином!)

Помнишь Элегию Рильке ко мне? [1334] (Никому, кроме тебя, не дам до гроба). Liebende k?nnen, d?rfe nicht… ^{298} [1335] — не пом<ню> — столько знать. Он был прав. Я, конечно, не [любящая] Liebende, я <хотела?> сказ<ать>: Wissende — нет, из другого его письма: Ahnende ^{299}. А тебе — не дороже любви?

Скобка. Любить тебя, я, конечно, буду больше, чем кто-либо кого-либо где-либо, но — не по своему масштабу. По сво<ему> — масшт<абу> — мало. П<отому> ч<то> я, как ты, втягиваю в любовь такое от чего она сил<ой> напряж<ения> разрывается рассосредотач<ивается> — или — разрывается <над строкой: не сбывается — <нрзб.>>. И потом — лохмами возвращается ко мне отвсюду, по кругу разрыва: с неба, с деревьев, справа и слева протянутые руки, из-под ног (земли, — травою). Борис, — всё может быть! — и это так естественно — ты м<ожет> б<ыть> сейчас у письменного стола, такого же тверд<ого> ощуп<ью> осяз<ания>, как мой. В левой руке папироса, правая в бегах. (У меня над письменным столом во всю стену план Парижа — останок прежнего кварт<иросъемщика>, русского шофера, который я не имею мужества, времени и чего-то еще — снять. И замеч<ательная> карта звезд. В Париже бываю редко и не люблю его, боюсь до смерти. Французов не люблю). А у меня сейчас за окном солдатский сигнальный рожок, — казармы спать идут. Казармы (здание) — живое, а солдаты в Версале (я ведь рядом с Версалем живу) — игрушечные / деревянные / оловянные. П<отому> ч<то> <вариант: Ибо> казарма — Ding ^{300}, а солдат — даже не человек (иначе же — плохой солдат).

<Набросок карандашом, продолжающий тему середины письма:>

Унижение знать через низшего, недост<ойно>. [Я не хочу чувствовать от (через) неравного.] / Лучше не знать совсем. Сейчас — люба, а через 5 мин<ут> будут презирать (вспоминаю своих московских, времен 1919-<19>22 г. партнеров) [1336] [Только отойду, будут презирать. Или не презирать — расценивать — жалеть — снисходить. Я не снисхожу [1337] — восходите.] Ланн еще лучший! / Ко мне шли учиться душе, а я к другим — учиться телу (собственному). [Честное слово. И ничему не научил<ась>] Первый, осмелившийся зах<отевший> научить меня телу был тот, герой поэм. И ему, по гроб жизни, благодарна за желание, за бесстра<шие> и слеп<ость> жеста. Моя книга тебе много объяснит — в постепе<нности>.

Никто никогда во мне не видел души! — жалоба стольких. Никто никогда во мне не видел тела — не жалоба, но задумч<ивость> — моя. Даже самые грубые. Так и шло врозь.

Тот, герой, увидел во мне тело, но… не моей души тело (вторую душу) а — желанное женское [За которое умираешь, но], сам<ое> дорогое из всех любим<ых>. Пойми мое счастье и — очень скоро — мое: назад. <В теле?> я спасалась от пространства, этого прост<ранства> задуш<ившего> меня. — Кусок исповеди. Забудь.

<Пропуск одного слова>, а утром: у Пастернака нет ясн<ости>, нет гармонии, прочт<ите> Пу<шкина>,—. Как я могу <3 слова нрзб.>

Впервые — Души начинают видеть. С. 332–336. Печ. по тексту первой публикации.