Глава десятая Против течения

«Против течения» – так можно было бы определить последовательную многолетнюю политику «Хогарт-пресс», издательства, представившего англоязычному миру литературный авангард двадцатых годов. Писателей, которые либо сами входили в блумсберийский кружок, либо к нему примыкали, либо же блумсберийцам симпатизировали, и которые в своих литературных опытах ориентировались на философские, психологические и художественные открытия новых властителей дум.

Властители дум в то время – австрийский психиатр Зигмунд Фрейд, учивший, что сфера подсознательного не менее важна, чем сфера сознательного, материального (с работами Фрейда английского читателя впервые познакомили именно Леонард и Вирджиния). Американский психолог Уильям Джеймс, с легкой руки которого в литературный обиход вошло понятие «поток сознания». Французский философ Анри Бергсон, предложивший новое понимание времени – нелинейного, обратимого вспять, и если познаваемого, то лишь интуитивно. Английский антрополог Джеймс Фрейзер, который в своем двенадцатитомном труде «Золотая ветвь» обосновал связь между сознанием древнего и современного человека и тем самым привил молодым писателям интерес к мифу как художественной модели постижения неизменной сути человека. Наконец, ирландский писатель Джеймс Джойс, автор «Улисса» – библии модернистской литературы.

С годами репертуар «Хогарт-пресс» заметно расширился, к «произведениям всех наших друзей» (первоначальная и не слишком амбициозная идея Вулфов) прибавились книги по экономике, политике, праву, психоанализу, литература переводная, мемуарная, эпистолярная, филологическая, сборники лекций и статей. За долгие годы своего существования «Хогарт-пресс» открыл англичанам и американцам много новых и ставших впоследствии громкими писательских имен, главным образом поэтических, – и не только англоязычных (Стивен Спендер, Кэтрин Мэнсфилд, Роберт Грейвз, Кристофер Ишервуд, Генри Грин, Сэсил Дей-Льюис, Эдмунд Чарльз Бланден), но и зарубежных: Итало Звево, Рильке, Брюсов.

Но первыми из открытых Англии и миру крупных писателей стали Томас Стернз Элиот, Эдвард Морган Форстер и Кэтрин Мэнсфилд. Из писателей первой величины, которыми «Хогарт-пресс» пренебрег, были Дэвид Герберт Лоуренс и Джеймс Джойс.

«Великий Том»

Элиот, «великий Том», как его называла Вирджиния, – вежливый, предупредительный, с виду образцовый служащий банка (каковым он, собственно, в то время и был), – сам принес в «Хогарт-пресс» в ноябре 1918 года несколько своих стихотворений.

В первом же разговоре будущих классиков англоязычной литературы обозначилось, что у Вирджинии Вулф и Элиота вкусы совпадают далеко не всегда. Если Вулф, как и Ахматова, считала, что литература растет «из сора», питается жизнью, то Элиот придерживался прямо противоположной, элитарной точки зрения: значение поэзии тем выше, полагал он, чем дальше она от жизни, чем больше ориентируется на абсолютные ценности.

«Долг поэта, – писал Элиот в послевоенной статье «Социальное назначение поэзии», – лишь косвенно является долгом перед своим народом; прежде всего это долг перед своим языком; обязанность поэта, во-первых, сохранить этот язык, а во-вторых, его усовершенствовать».

Элиот превозносил Джойса, Эзру Паунда и Уиндема Льюиса, которых Вирджиния ценила, однако читала неохотно. (Романист, критик, художник, лидер вортицизма Уиндем Льюис, кстати, был одним из немногих откровенных недоброжелателей В.Вулф. В книге «Люди без искусства» (1934) он называет Вулф автором «исключительно бессодержательным», которого «сегодня никто не воспринимает всерьез».) Джойса Элиот превозносил особенно горячо, считал «Улисса» равным «Войне и миру», полагал, что «Улисс» станет вехой хотя бы потому, что в этом романе автор «показал тщету всех английских стилей, уничтожил xix век», с чем Вирджиния никак не могла согласиться и о чем мы еще скажем. Много позже, в январе 1941 года, она запишет в дневнике:

«В доме Оттолайн в Гарсингтоне Том сказал: “Как можно писать что-то еще после подобного чуда, сотворенного в последней главе «Улисса»?”» [56]

Не совпадали и «вкусы» религиозные: Элиот был правоверным, хотя и новообращенным, католиком, Вирджиния, как и ее муж, – принципиальной и последовательной атеисткой; ее агностицизм носил порой агрессивный характер, и разговоров о религии они старались не заводить.

В то же время о многих явлениях литературы будущие классики отзывались схожим образом. Оба высоко ценили русскую литературу: в журнале Criterion, который Элиот выпускал с 1922-го по 1939 год, имелась особая рубрика «Русская периодика», где освещались как советские, так и эмигрантские издания. Оба были невысокого мнения о Лоуренсе: «У Лоуренса есть великие куски, но он совершенно некомпетентный писатель»[57].

Близкими были взгляды Вулф и Элиота и на многие явления общественной жизни, в чем читатель убедится, прочитав последнюю главу этой книги.

Не только «литературные», но и человеческие отношения с Элиотом были у Вирджинии Вулф сложные. В них никогда не было, как с Фраем или Стрэчи, настоящей близости, отзывчивости. В дневнике (3 августа 1922 года) Вирджиния называет Элиота «язвительным скептиком, человеком педантичным, предусмотрительным, недоброжелательным». И «подозрительным»; «подозрение» вызывают у нее его тщеславие, черствость, эгоизм.

Вместе с тем Вирджиния была одной из тех, кто принимал активное участие в оказании молодому поэту материальной помощи, кто пытался избавить его от постылой работы в банке.

Ей нравилось многое, хотя далеко не всё, из им написанного. «Бесплодная земля», к примеру, произвела на нее сильное впечатление, и не столько даже сама поэма, сколько то, как поэт ее декламировал. После того, как Элиот прочел Вулфам вслух отрывок из «Бесплодной земли», Вирджиния писала сестре 23 июня 1922 года: «Он пел ее, читал нараспев, педалировал ритм. Невероятно красивая и изящная вещь; симметрия и напряженность. Я только не убеждена, что это единое целое».

Меж тем поздние произведения Элиота Вирджиния судила строго. Поэтическую драму «Убийство в соборе» она назвала «бледным моралите из жизни Новой Англии», а «Воссоединение семьи» – «сплошным туманом».

К творчеству Вирджинии Элиот также относился неоднозначно, но в целом оценивал ее прозу высоко. В «Комнате Джейкоба», считал Элиот, автору удалось нащупать связь между романом традиционным и экспериментальным.

«Вы освободили себя от всякого компромисса между традиционным романом и вашим оригинальным дарованием, – напишет поэт Вирджинии в декабре 1922 года, спустя месяц после выхода романа в свет. – Сдается мне, Вы преодолели определенный разрыв, который существовал между другими вашими романами и экспериментальной прозой. И добились замечательного успеха».

В некрологе (Horizon, май 1943 года) Элиот отдает должное Вирджинии Вулф, ее вкладу в литературу и культуру:

«Ее смерть стала концом всей модели культуры, символом и оплотом которой она была… потерей чего-то глубокого и значительного…»

Эдвард Морган Форстер: искусство говорить о простых вещах

Человеческие отношения Вирджинии Вулф и Эдварда Моргана Форстера были достаточно теплыми, о чем свидетельствуют хотя бы воспоминания Форстера «О Вирджинии Вулф», написанные в 1942 году, через год после ее смерти. И это при том, что замкнутого, необщительного, всегда несколько остраненного Форстера теплым человеком никак не назовешь.

«Я всегда чувствую, что он как будто внутренне шарахается от меня, потому что я женщина, умная женщина, современная женщина»[58], – записывает Вирджиния в дневнике, обвиняя коллегу, как теперь бы сказали, в сексизме.

А вот отношения литературные оставляли желать лучшего.

О ранних рассказах Вулф Форстер отозвался довольно сухо, назвав их «милой безделицей» (“lovely little things”). «Миссис Дэллоуэй» писатель также не оценил по достоинству, заметив, что «следует писать проще, как многие теперь пишут»[59]. Не вполне, правда, понятно, кто эти «многие», которые «теперь просто пишут», – как раз «теперь» принято было писать сложно. В свою очередь, и Вирджиния в их с Форстером литературных спорах о том, что важнее – искусство или действительность, всегда выступала против «реальности» и гладкописи. А следовательно – против книг таких авторов, как сам Форстер или Генри Джеймс, о котором в письме Литтону Стрэчи от 22 октября 1915 года она отозвалась довольно пренебрежительно: «Я читала его сочинения и нахожу в них лишь розовую водичку, манерность и гладкость».

«У меня нет дара “реальности”, – писала она в дневнике летом 1923 года. – Я разрушаю реальность и делаю это до известной степени своевольно. Я не доверяю реальности, считаю ее дешевкой».

Вместе с тем, Вирджиния ценила Форстера как тонкого и проницательного литературного критика, всегда с нетерпением ждала его отзывов на свои сочинения:

«У Моргана ум художника; он говорит о простых вещах, о которых умные люди не говорят. И по этой причине я считаю его самым лучшим критиком»[60].

Форстер отвечал ей тем же: Вулф-критика он ставил выше Вулф-романистки, высказывал парадоксальное, но, в сущности, справедливое суждение, согласно которому в качестве автора эссе Вирджиния «проявила себя как истинный романист».

Кэтрин Мэнсфилд: любовь или ненависть?

С мужем Кэтрин Мэнсфилд Джоном Миддлтоном Марри – критиком, журналистом, издателем, редактором, освещавшим в ежемесячнике Adelphi идеи своего кумира (а впоследствии – злейшего врага) Дэвида Герберта Лоуренса, жизни и творчеству которого он посвятил книгу «Сын женщины» (1931), – Вирджинию в начале двадцатых годов связывал издававшийся Марри журнал Athenaeum, где она как критик регулярно печаталась, а десятью годами раньше – журналы «Rhythm» и «Blue Review», издававшиеся совместно Кэтрин и Марри. С Кэтрин же Вирджинию познакомил Литтон Стрэчи. Отношения между двумя писательницами развивались по формуле «любовь – ненависть». Они вечно спорили – и при встрече, и в печати. То не встречались месяцами, то дня не могли прожить друг без друга. Вирджиния говорила, что ее отношение к Мэнсфилд – это смесь соперничества и угрызений совести, однажды в сердцах воскликнула: «Если она хорошая – значит, я плохая!» Мэнсфилд также многое не нравилось в Вирджинии – ее заносчивость, постоянная смена настроений, и в то же время она признавалась Вулф в любви: «Ты не представляешь себе, Вирджиния, как я тобой восторгаюсь!» В литературных пристрастиях Вирджиния редко сходилась с подругой, что не мешало ей отдавать должное ее вкусу и интуиции. Когда Кэтрин Мэнсфилд сказала про «Улисса», что «в этой книге что-то есть», Вирджиния Вулф, это мнение не вполне разделявшая, заметила, причем без тени иронии: «Эта фраза должна войти в историю литературы». К рассказам Мэнсфилд Вирджиния относилась по-разному; рассказ «Блаженство», например, ей определенно не понравился:

«С ней покончено! – читаем ее эмоциональную запись в дневнике от 7 августа 1918 года. – В самом деле, мне непонятно, как можно оставаться честной женщиной и честной писательницей и сочинять такое!»

Кэтрин высоко ставила малую прозу В.Вулф. А вот первые два романа, «По морю прочь» и «День и ночь», ругала, и не только за интеллектуальный снобизм, но и за приглаженность стиля и характеров; называла ее второй роман «душевной ложью» (“a lie in the soul”) – словосочетание, к прозе Вулф – поздней, во всяком случае, – едва ли применимое. Отношение же Вирджинии к Кэтрин Мэнсфилд видно из такого, например, весьма противоречивого и опять же крайне эмоционального ее словесного портрета:

«Интересная, ранимая, одаренная и прелестная; одевалась, как шлюха, да и вела себя, как последняя девка… Приходится, к сожалению, принять тот факт, что ее разум – очень тонкий слой почвы, всего в дюйм-два, под которым сплошной бесплодный камень… У меня сложилось впечатление о ней, как о черством и холодном человеке»[61].

Впечатление, которое многие, Мэнсфилд знавшие, Лоуренс в том числе, не разделяли. Писатель рассорился с ней, одно время близкой подругой, обвинил во лжи и лицемерии, однако, когда Мэнсфилд умерла, искренне по ней скорбел: «Что-то ушло из нашей жизни…»

Джеймс Джойс: «холостой выстрел»

В связи со списком первых публикаций «Хогарт-пресс» возникает законный вопрос: а почему среди «нематериалистов», печатающихся в издательстве четы Вулф, нет главного «нематериалиста» – Джеймса Джойса, безусловного лидера литературного авангарда двадцатых годов? На этот вопрос можно дать по крайней мере четыре ответа.

Во-первых, «Улисса» «перехватили». Прежде чем выйти в феврале 1922 года в парижском издательстве при книжном магазине Сильвии Бич «Шекспир и компания», первые четырнадцать эпизодов из opus magnum Джойса печатаются с марта 1918 года по декабрь 1920-го в нью-йоркском авангардистском журнале Little Review. А также в 1919 году – в лондонском Egoist-press, возглавляемом Харриет Шоу Уивер; это Уивер в апреле 1918 года, по рекомендации печатавшегося в «Эгоисте» Элиота, принесла Вулфам рукопись «Улисса»; ее-то В.Вулф, скорее всего, и читала. И не только читала, но и комментировала прочитанное в своих записных книжках с марта по октябрь 1918 года.

Во-вторых, Вулфам с их небольшим домашним издательством и переносной типографией было едва ли под силу подготовить к печати роман, в котором почти тысяча страниц, о чем В.Вулф и сообщила Уивер. И тогда же не без некоторой запальчивости написала: «Неужели нам надо было посвятить нашу жизнь публикации этого романа?»

В-третьих, Вулфы могли отказаться от публикации по собственной инициативе, поскольку, как и многие читатели, сочли роман непристойным (в Англии «Улисс» был запрещен до 1936 года). Вирджиния полагала, что «акцент, сделанный на непристойности», создает у читателя «ощущение неловкости и отчуждения». Непристойным и к тому же трудночитаемым. Да и что говорить о Вулфах, если даже ученик и единственный, по существу, литературный наследник Джойса Сэмюэл Беккет говорил, что «Улисс» не предназначен для чтения.

«Непристойность мистера Джойса в “Улиссе”, – говорится в уже упоминавшемся эссе Вулф «Мистер Беннет и миссис Браун», – представляется мне сознательной и продуманной непристойностью отчаявшегося человека, которому кажется, что, если он не разобьет окно, ему нечем будет дышать».

В-четвертых, Вирджиния Вулф гораздо глубже укоренена в литературную традицию, относится к ней бережнее, чем автор «Улисса», а потому судит Джойса и его шедевр строго, быть может даже, слишком строго. И в то же время отдает ему должное. Ее отношение к роману Джойса все время меняется. Вот, например, категоричное замечание из эссе «На взгляд современника»:

«Памятной неудачей стал “Улисс” – а какой грандиозный был замысел!»

А вот замечание куда менее категоричное; в дневнике от 16 августа 1922 года Вирджиния описывает, как меняется ее отношение к «Улиссу» по мере чтения:

«Уже одолела 200 страниц и была удивлена, вдохновлена, очарована, заинтересована… а потом удивлена, утомлена, раздражена и разочарована бесконечным подростковым расчесыванием прыщей… Если мясо можно сварить, зачем его есть сырым?.. Мне очень скоро вновь захотелось классики…»

И, наконец, «Улисс» прочитан целиком; прочитан и окончательно раскритикован:

«Закончила “Улисса”; думаю, что это холостой выстрел. Да, брильянт, но не самой чистой воды. Роман многословен, бесформен. Местами претенциозен. Проигрывает из-за сравнительной бедности ума его создателя. Чувствуется, что автор дурно воспитан не только в бытовом, но и в литературном смысле. На мой взгляд, первоклассный писатель настолько уважает творчество, что не будет заниматься трюкачеством, в его задачу не будет входить потрясти читателя, ошеломить его. Мне все время приходит на ум зеленый юнец… Неглупый, способный, но настолько сосредоточенный на себе, что теряет от этого голову»[62].

Основной мотив критических выпадов Вулф против «Улисса»: замысел, бесспорно, грандиозный, но Джойс с ним не справился. Плюс – обвинение в литературном эгоизме: сосредоточенность на себе, экстравагантность, манерность. Вот и Лоуренс, в сущности, о том же: «Что за глупейшее попурри из Библии и всего прочего этот Джойс! Тушеные обрывки цитат в соусе якобы грязного рассудка… И такие усилия! Такое перенапряжение!»

Вот по каким причинам, думается, писательница и не приложила усилий опубликовать слишком, даже по ее меркам, новаторского «Улисса» в своем издательстве. Не исключено, что здесь сыграла свою роль и элементарная авторская ревность. Не из ревности ли Вулф не захотела печатать у себя слишком сильного и в то же время в чем-то похожего на нее «конкурента»?

И все же Вирджиния отдаст «Улиссу» и ее автору должное. Но произойдет это много позже, в разгар Второй мировой войны, в январе 1941 года, когда в Лондон из Цюриха пришло известие о смерти Джойса. И когда самой В.Вулф оставалось жить чуть больше двух месяцев. В своем дневнике она вспомнит, как впервые познакомилась с романом. Вновь задастся вопросом, следовало ли им с Леонардом издавать роман:

«Джойс умер; Джойс был на две недели старше меня. Помню, как мисс Уивер в шерстяных перчатках принесла машинопись “Улисса” и положила на наш журнальный столик в Хогарт-хаусе… Неприличные страницы показались мне нелепыми… Я спрятала рукопись в ящик инкрустированного шкафа… Он все время был где-то рядом, но я никогда не видела его. Я купила дешевое издание и летом прочитала его, содрогаясь от восторга из-за сделанных им открытий между долгими периодами глубокой скуки…» [63]

Вот в таком диапазоне – от восторга до «глубокой скуки» – осваивала Вирджиния Вулф Джеймса Джойса.