1

И осенью 1940 года, сказав себе, что «любая идея реальнее любого числа военных несчастий» и что «надо придумать книгу, чтобы подавить ужас войны, страх смерти», – утешилась. Так, по крайней мере, Леонарду казалось.

«Конец придает живость, даже веселость и беззаботность каждодневной, беспорядочной жизни…» – записывает она в дневнике в это время.

Бомбы, падавшие рядом с «Обителью», больше ее не волнуют. Она научилась относиться к жизни с безразличием и обрела тем самым покой и внутреннюю свободу:

Научи нас вниманью и безразличью,

Научи нас покою[210].

Внутренняя свобода от житейских желаний,

Избавленье от действия и страданья[211].

Теперь она вновь, как встарь, ведет размеренную жизнь, которую называет «приятностью». Один день сулит много «приятностей»:

«Одна “приятность” за другой. Завтрак, работа, прогулка, чай, чтение, сладкое, постель».

Так оно и было. Леонард, как и раньше, приносит ей завтрак в постель. Она читает, подолгу не встает, потом, и тоже долго, принимает ванну, после чего идет в свой «садовый кабинет» и пишет – против обыкновения, легко, со вкусом, с удовольствием. Работает до полудня. Потом, выкуривая сигарету, просматривает газеты и еще час, до часа дня, перепечатывает написанное. Потом вместе с мужем садится обедать. Пишет длинные шутливые письма Вите, благодарит подругу за масло и молоко, которые та шлет Вирджинии со своей фермы:

«Жаль, что я не королева Виктория, вот тогда бы я тебя поблагодарила по-настоящему, “от всего своего разбитого вдовьего сердца”… “Боже всемогущий, – вскричала я, когда мы обнаружили в коробке масло. – Целый фунт настоящего масла!” И, сказав это, я отломила кусок и съела его, как есть, без хлеба!.. Пожалуйста, поздравь от меня и корову, и молочницу, мне бы хотелось запечатлеть в истории имя теленка, коего назову Леонард, или телки, каковую нареку Вирджинией…»[212]

После обеда снова – уже дольше, обстоятельнее – читает газеты, идет прогуляться, возится в саду – собирает яблоки. А после чая пишет письма, опять печатает на машинке, читает, ведет дневник, после чего сама (кухарки уже нет) готовит нехитрый ужин (пикша и колбасный фарш), а после еды дремлет под музыку в кресле или разговаривает с мужем. Чем не семейная идиллия! Мирная семейная идиллия.

Случается, ездит в Чарльстон к сестре и даже в Кембридж, принимает у себя гостей; два дня провела в «Монашеской обители» писательница Элизабет Боуэн, хозяйку дома она застала стоящей на коленях у окна и подшивающей порванную занавеску. Вирджиния, вспоминает Боуэн, громко смеялась «своим заразительным, задыхающимся, обворожительным, почти что детским смехом»:

Я довольствуюсь крохами теми,

Что даны мне, и в них обретаю веселость…

Веселюсь, ибо сам себе должен такое создать,

Что приносит веселость[213].

Любуется пейзажем. В ноябре 1940-го в Родмелле было очень красиво, дни стояли ясные, немецкая бомба, сброшенная «черным голубем»[214], угодила в каменный парапет – и река Уз затопила луга, ее прозрачные воды плескались теперь у самой садовой ограды. Вирджиния не отрывает взгляд от этого внезапно разлившегося озера, от голубоватой ледяной воды, накрывшей луга, дороги и холмы, которые она досконально изучила за тридцать лет жизни в «Монашеской обители». И, вооружившись палкой и взяв с собой спаниеля Салли, чуть ли не каждый день бродит, что-то бормоча себе под нос (сочиняет на ходу?), по окрестностям, иной раз по щиколотку в воде. Однажды даже провалилась в воду с головой и написала Этель Смит: «Пустилась домой бегом, отряхиваясь, точно мой спаниель».

Эти прогулки действуют на нее умиротворяюще, имеют почти такой же терапевтический эффект, как работа. В каком-то смысле это ведь тоже работа, творческий процесс во время прогулки у нее продолжается:

«Люблю думать в движении, когда для мыслей есть пространство, – записала она в дневнике 5 сентября 1926 года. – Тогда я могу проговаривать текст вслух; бреду, гляжу по сторонам и придумываю фразы».

Работы же, по счастью, хватает. В двадцатых числах ноября 1940 года Вирджиния Вулф садится за автобиографию, начинает описывать «семь несчастливых лет» между смертью Стеллы и кончиной отца, – однако в декабре рукопись бросает. Жалуется их с Леонардом прятельнице из Брайтона, психологу Октавии Уилберфорс, что дальше писать не в силах – слишком еще жива и мучительна потеря близких. Не признак ли это надвигающегося, пятого по счету, тяжелого нервного срыва? Пока этим вопросом никто не задается, даже Леонард. А впрочем, он, очень может быть, просто не подает виду: Вирджинии ни в коем случае нельзя дать понять, что ее состояние вызывает тревогу. В преддверии кризиса она наотрез отказывается признавать, что заболевает, что ей нужен врач; тревога мужа за нее может вызвать неконтролируемый приступ гнева, ускорить развитие болезни.

Вновь, как и четверть века назад, обращается к малому жанру – пишет рассказы. В «Символе», начатом в день окончания работы над «Между актов», женщина пишет письмо, сидя у окна на альпийском курорте, и невольно становится свидетельницей гибели поднимающихся на гору скалолазов. Увиденное производит на нее столь сильное впечатление, что

«сказать вам по правде, у меня не осталось никаких чувств. Я… не даю себе труда даже ногти почистить. И не причесываюсь. Сажусь за книгу и не могу ее дочитать… Суета сует, всё – суета. На доктора я, как видно, произвела тяжелое впечатление. И все же он догадался: у меня теперь только одно желание – постоянно видеть эту гору…»

Рассказ «Наследство», дописанный месяцем раньше, заказал Вирджинии Вулф популярный нью-йоркский женский журнал Harper’s Bazaar, однако так его и не напечатал. И не удивительно: рассказ в духе Мопассана или О.Генри, где муж после внезапной смерти жены узнаёт, просматривая ее дневники, о ее измене, – если и женское чтиво, то лишь на первый взгляд. Далеко не все читательницы популярного журнала оценили бы тонкую иронию, с какой Вулф описывает обычай «примерной» Анджелы Клендон (а заодно и автора рассказа) поверять дневнику («пятнадцать томиков в зеленых сафьяновых переплетах»[215]) свои задушевные тайны.

Больше же всего трудов стоил Вирджинии Вулф крошечный рассказ, который первоначально был назван «Что было видно в подзорную трубу», потом – «Сцена из прошлого», и только в окончательной версии – «Прожектор». Подобно «Ненаписанному роману» или «Дому с привидениями», «Прожектор» – очередное «мгновение бытия»: мальчик, прадед рассказчицы, смотрит из башни в подзорную трубу на небо, «на зелень и голубизну, на зелень и голубизну, без конца и края»[216]. Но вот он опускает трубу, чтобы поглядеть на землю, – и обнаруживает среди деревьев ферму и девушку в голубом платке, которая станет впоследствии его женой. Но и подзорная труба, и деревья, и розовые цветы – всё это в далеком идиллическом прошлом. Теперь же, когда немолодая уже миссис Айвими рассказывает гостям историю своего появления на свет, по ночному лондонскому небу, среди звезд, шарят в поисках самолетов противника ослепительные прожекторы. И этот контраст (подзорная труба – прожектор) задает романтической зарисовке тревожное настроение тех дней, когда этот рассказ писался.

Одновременно с никак не дававшимся «Прожектором» берется Вирджиния Вулф и за еще один литературный – а точнее, литературно-критический – проект, который первоначально называет «Чтение наугад, или Переворачивая страницы», и который в чем-то продолжает два цикла «Обыкновенного читателя». Продолжает и развивает: в отличие от «Обыкновенного читателя», авторы, которым посвящены эссе, по замыслу писательницы должны были располагаться в хронологическом порядке и представлять собой нечто вроде истории английской литературы. Для себя Вирджиния определила эту книгу как «этапы художественного вымысла» (“Phases of Fiction”), где особое внимание уделяется не теории, а практике – конкретным авторам, их жизнеописанию, их текстам.

«Идея этой книги, – записала Вирджиния Вулф в дневнике, – в том, чтобы распутать клубок, найти его конец и начало… отыскать тайный источник, пробивающийся из-под грязи».

Однако распутан «клубок» так и не был: Вирджиния Вулф успела, да и то вчерне, набросать лишь три главы «Чтения наугад». В первой речь должна была идти об английской «седой старине», во второй – о читателе шекспировского времени. В третью же она предполагала включить эссе о двух знаменитых англичанках – актрисе Эллен Терри и приятельнице Сэмюэля Джонсона миссис Трейл; и то, и другое эссе были опубликованы в марте 1941 года.