1

Спокон веку люди искусства водружают памятник (живописный, музыкальный, литературный) предмету своей страсти. Вирджиния Вулф – не исключение. Осенью 1926 года, когда работа над романом «На маяк», хоть и близилась к завершению, но еще продолжалась, писательница задумала книгу, в которой вывела – правда, в несколько необычном обличье – Виту Сэквилл-Уэст:

«И тотчас волнующие образы заполняют мои мысли – биография, которая началась в 1500 году и продолжается до сегодняшнего дня, под названием “Орландо”. Орландо – это Вита; разве что, как мне кажется, стоит, удовольствия ради, изменить ей пол…» [155]

И не только вывела Виту, но в завуалированном виде изложила ее биографию, историю ее предков, живших в старинном поместье Ноул-хаус в Кенте.

И Вите, прообразу Орландо, первой же рассказала о своем замысле, спросила, не будет ли подруга возражать, если Орландо «вдруг окажется» Витой:

«Вся книга будет о тебе, – пишет она Вите. – О тебе, о вожделенной твоей плоти, притягательной силе твоего ума».

Вита не возражала, а, прочитав экзотическое жизнеописание Орландо, ответила Вирджинии, что «ослеплена, околдована, очарована».

Связь с Витой была (если была) запретной – вот и за биографию Орландо Вирджиния берется, точно за что-то тайное, незаконное:

«Я берусь за книгу словно бы украдкой. И оттого с тем большей страстью».

Увлеклась, как всегда увлекалась, новым замыслом, к тому же совершенно не похожим на «Маяк», да и на всё, написанное раньше:

«Когда голова горит, ее уже не остановить, я брожу и сочиняю на ходу фразы, сижу и придумываю сцены»[156].

Замыслом, который точнее всего выражается в шуточном стихотворении Элиота «Второзаконие»:

«Он прожил одиннадцать жизней подряд

И пережил трижды одиннадцать жен»[157].

Вирджиния планировала, что книга выйдет с иллюстрациями (Ванессы?) и фотографиями (Виты?). Планировала, что книга будет небольшой. И что закончена она будет уже к Рождеству, то есть всего за пару месяцев. «Самое позднее допишу вчерне к 7 января (наверное). А уж потом сяду переписывать»[158].

Задумала «Орландо» как «сплошную шутку», предполагала, что писаться повесть будет «удовольствия ради». «Читать повесть будет весело и быстро», – с энтузиазмом пишет она в конце февраля 1928 года, а между тем работа, против ожидания, еще продолжается, и конца не видно. Читать повесть, может, и быстро, и весело, – ведь это шутка, розыгрыш, – а вот писать… В том же феврале жалуется, что застряла на последней главе, что последняя глава ей вообще никогда не дается. Что пишет без всякого удовольствия, не то что в октябре, ноябре и декабре, когда только разгонялась мыслью. Что столько времени писать такую книгу нельзя. Начинает повестью тяготиться, задумывается: не пустая ли она, не надуманная ли[159]?

И как всякий раз, когда не уверена в успехе, себя утешает: что там ни говори, «Орландо» написался быстрей, чем все предыдущие книги. Главное же, с этой повести-шутки, как ей кажется, начинается новый этап в ее творчестве:

«Буду писать быстрые, насыщенные, короткие книги – и никогда ничем себя не связывать. Это способ избежать успокоения и охлаждения старости… Романа больше не напишу никогда – уверенность в этом крепнет день ото дня»[160].

Утешать утешает, но в апреле 1928 года дает себе слово:

«Больше не прикоснусь к “Орландо”, потому что он уродец; в сентябре он выйдет, хотя настоящий художник еще над ним бы поработал, почистил, отшлифовал…»

И дело не в том, что Вирджиния – не «настоящий художник», а в том, что, как ей кажется, игра не стоит свеч: в самом деле, к чему чистить, шлифовать уродца? Совсем скоро, спустя всего полгода, выяснится, однако, что игра очень даже стоила свеч: 1928 год еще не кончится, а выйдет уже три издания «Орландо» совокупным тиражом 6000 экземпляров. Успех превзойдет все ожидания, расходиться книга будет превосходно, рецензенты, прежде всего Хью Уолпол и Ребекка Уэст, не пожалеют славословий. Критики оценят, как едко и остроумно высмеивает Вирджиния Вулф штампы биографического жанра. Обратят внимание на именной указатель с фотографиями Орландо-Виты, а также на пародийное вступление, где автор благодарит за помощь и моральную поддержку блумсберийцев и… своих племянников Джулиана и Квентина. На приверженность авторов жизнеописаний говорить «правду, одну только правду, ничего, кроме правды». Приверженность исключительно на словах. Рассказчик многословно, убедительно рассуждает о том, что первейший долг биографа «твердо ступать по неизгладимым следам истины… стоять на твердой почве выверенных фактов», «установить факт». Сам, однако, фантазирует напропалую: в повести что ни строчка – выдумка самая дерзкая.

Вирджиния же, как всегда, подвергает свой очередной успех сомнениям:

«Все говорят, что получилось “так непосредственно, так естественно”… В том-то и беда, что эти качества – результат пренебрежения другими качествами. Они ведь и возникли оттого, что я стала писать поверхностно…» [161]

Успокаивает себя, что «в сочетании легкости и поверхностности нет ничего плохого», и в то же время помечает в дневнике, что должна будет «устранить всё… поверхностное, представить мгновение всесторонне». И ей это удалось, во всяком случае, Леонард воспринял «Орландо» серьезнее, чем Вирджиния ожидала, назвал книгу «сатирой». Не шуткой, не розыгрышем, не пародией, – а сатирой. В каком-то отношении, полагал он, эта повесть лучше, чем «На маяк», ибо в ней рассказывается «о более интересных вещах, ближе к жизни, значительнее».

То, что муж посчитал победой, жена сочла поражением:

«Повесть, начатая 8 октября в виде шутки, теперь растянулась, и даже, на мой вкус, слишком. Теперь она – ни то ни сё, слишком длинна для шутки и слишком игрива для серьезной книги… Я начала книгу как шутку, а закончила всерьез. Оттого-то в ней и нет единства»[162].

Диагноз самой себе поставлен верно. И в этом отсутствии единства, в неспособности (или нежелании) В.Вулф довести шутку, развлечение, «праздник» до конца, в попытке сделать эту шутку излишне замысловатой, – нам, так же как и автору, видится основной недостаток растянувшегося на несколько веков фантастического жизнеописания гениального подростка-поэта, свободно меняющего пол и столь же свободно перемещающегося из одного столетия в другое.

Перечисляя, что дал ей «Орландо», чему научил (писатель учит читателя, учится же у своей книги), Вирджиния Вулф, упомянув логику изложения, ясность и недвусмысленность в выборе слов и конструкций предложений, отмечает также, что повесть научила ее, как «держаться от реальности на расстоянии».

И на расстоянии значительном. Герой этой сатиры (шутки, сказки, фантазии, пародии) в возрасте тридцати лет, в бытность свою послом его величества в Константинополе, преображается в героиню, восстав от многодневного сна после пышных торжеств в честь пожалованного ему Карлом ii ордена Бани и герцогского титула. Причем преображение это не повлекло ни в его характере, ни во внешности никаких изменений. Герою (героине) ничего не стоит, несмотря на бой тысяч барабанов, проспать восемь дней подряд, а пробудившись, забыть всю свою предшествующую жизнь. Живет Орландо не 60–70 лет, отпущенных человеку, а четыре столетия. Рождается в средневековом замке, где количество спален равняется числу дней в году, а лестниц – числу недель; где на бескрайних угодьях разгуливают райские птицы бок о бок с малайскими медведями. И где «в очень уж хорошую погоду открывался вид на всю Англию».

И доживет до лифтов, аэропланов, электричества («только пальцем шевельнуть – и вся комната озаряется»[163]) и «каких-то нелепых усеченных карет без единой лошадки». Доживет до 11 октября 1928 года, когда выходом книги в свет повествование завершится.

Не стоит, однако, это «расстояние от реальности» преувеличивать. В сказке-пародии Вулф, как в «Острове пингвинов» Франса или в «Ферме животных» Оруэлла, многое и многие узнаваемы. Орландо прожил на свете несколько сот лет и стал свидетелем смены литературных эпох (Шекспир – Свифт – Теннисон); смены литературных эпох и постоянства литературных нравов. Пример такого постоянства – «непотопляемый» критик и поэт Николас Грин, которому волею авторского воображения уготована жизнь столь же долгая, как жизнь Орландо. Поэт, разбиравшийся в винах, но не умевший отличить дуб от березы. В елизаветинские времена этот капризный, своенравный зоил, неказистый и щуплый себялюбец, превозносит античность и безапелляционно заявляет, что «искусство поэзии в Англии отжило свой век», оговарившись, однако, что «Марло кое-что обещал», а у Шекспира «сыщется несколько недурных сценок». В конце же xix века он поносит Теннисона, Браунинга, Карлейля, а Шекспира, Бена Джонсона, Драйдена, Поупа, наоборот, превозносит: «То-то были гиганты!»

Списан с реальности при всей своей экзотичности и главный герой. Потомок высокородных пэров Англии, «утеха закатных дней» королевы-девственницы, юный Орландо, уединившись в родовом замке, сочиняет трагедию в пяти актах «Этельберт» (за два года подобных трагедий наберется у него два десятка), где вместо живых людей действуют, как в средневековых моралите, абстракции – Порок, Преступность, Нужда. Сам же Орландо пороку не предается, нужды не терпит и, как и все склонные к уединению пииты, втайне жаждет славы и воспевает природу, глядя на лавровый куст у себя за окном. Нарекает лирических героинь своих поэм античными именами – Хлоринда, Фавия, Ефросиния. И, как и положено юному и весьма плодовитому дарованию, автору не только трагедий, но и сонетов, рыцарских романов на французском и итальянском языке, – мучается от тоски и неразделенной любви к обворожительной, но неверной и коварной московитянке, похожей на «ручей, на мураву, на волны» и питающейся сальными свечками.

Узнаваемы в повести нравы не только литературные, но и светские, издевательски и со знанием дела описанные автором всего несколькими броскими штрихами. Так, хозяйка одного светского салона, мадам дю Деффан, за пятьдесят лет не произнесла больше трех остроумных вещей, хозяйка другого, леди Р., «будучи во власти иллюзий, воображала себя слушательницей острейших эпиграмм, когда на самом деле старый генерал Б. со многими подробностями сообщал о том, как подагра, оставив левую его ногу, переметнулась в правую, а мистер Л. при упоминании каждого имени вставлял: “Р.? О! Я его знаю как облупленного!”»

Словно бы в преддверии «Флаша» героиня (в 1712 году Орландо уже героиня, а не герой) сравнивает своего любимого спаниеля со светскими знакомыми, которые ничуть не лучше собак: «Спаниели виляют хвостом; они припадают к земле передней частью тела и задирают заднюю; они кружатся, прыгают, завывают, лают, пускают слюни; у них бездна собственных церемоний и тонкой выдумки, но все это не то, раз говорить они не умеют. В этом же ее разлад… с важными господами в Арлингтон-хаус. Эти тоже виляют хвостом, кланяются, кружатся, прыгают, завывают, пускают слюни, но говорить они не умеют».

Узнаваема в «Орландо» не только наука светского обихода, но и наука медицинская: она, как и литературные нравы, не слишком изменилась за четыре столетия, и кто-кто, а уж Вирджиния Вулф знает ей цену, ведь лечат ее с теми же последовательностью и здравомыслием, что и героя повести, которому прописывают «покой и движение, голод и усиленное питание, общение и уединение, постельный режим и сорок миль верхом… средства успокаивающие и возбуждающие…»

И, конечно же, «наука страсти нежной» – средство равно успокаивающее и возбуждающее. В «Орландо» кунсткамера возлюбленных героя затмевает карикатурное общество на приеме у Клариссы Дэллоуэй. Одни имена и титулы чего стоят: Мария Станиславска Дагмар Наташа Лиана из рода Романовых, румынская эрцгерцогиня Гарриет Гризельда из Финстер-Аархорна-Скок-оф-Бума, Мармадьюк Бонтроп Шелмердин, эсквайр. Последний, очередной возлюбленный Орландо, моряк, чья жизнь посвящена «опасной и блистательной задаче – огибать мыс Горн под штормовым ветром». Горячий поклонник Шелли, капитан Мармадьюк при ближайшем рассмотрении оказывается (нетрудно догадаться) не возлюбленным, а возлюбленной:

«– Ты положительно убеждена, что ты не мужчина? – спрашивал он озабоченно, и она откликалась эхом:

– Неужто ты не женщина? – И приходилось тотчас же это доказывать».

Смеховой характер «Орландо», как видим, налицо. У смеховых жанров меж тем есть одно непреложное правило – краткость. И в своей пародии Вирджиния Вулф это правило нарушает. Вторая половина повести, когда Орландо превращается в женщину, становится менее динамичной, более затянутой, более описательной; едкой сатиры в ней хоть отбавляй; едкой, но не слишком смешной и точной. «Подогревается» действие искусственно, чтобы, как самокритично замечает автор, «книга совсем не зачахла».

Она и чахнет, тон повествования становится серьезным, первоначально заданный легкомысленный, игровой характер книги ощущается все меньше. Вирджиния Вулф стремится, как она сама пишет, «представить мгновение всесторонне», но всесторонность хороша для психологической прозы, а не для смеховой. Писать «поверхностно, непосредственно» не получилось. Не потому ли В.Набоков, в очередной раз доказав свою пристрастность, назвал «Орландо» «образцом первоклассной пошлости»?[164]. Вот что происходит, когда автор в процессе работы над смешной, легкомысленной книгой теряет чувство юмора, начинает воспринимать смешное всерьез.