2

Вот и роман «Комната Джейкоба», начатый через полгода после переезда Вулфов в «Монашескую обитель», тоже, как и рассказы, – «своего рода лоскутное одеяло». «Лоскутное одеяло», которое пришлось самому автору по душе; в дневнике она с энтузиазмом отмечает, что ей наконец-то нравится читать то, что она пишет. Что ей кажется, «теперь это ближе, чем прежде… я нашла (в сорок-то лет), как высказаться по-своему»[85]. Добавим, одеяло с очень прихотливым, «расплывчатым» узором, благодаря которому, писала Вулф, «всё увиденное и случившееся запечатлевается в сознании». И, как считал Арнольд Беннетт, постоянный оппонент Вирджинии Вулф в спорах о судьбе романа в современном мире, – без списанных с жизни характеров:

«На редкость умная книга – давно таких не читал. В оригинальности автору не откажешь, да и написана она превосходно. Вот только характеры не списаны с жизни – в голове не задерживаются. По-моему, это типично для новых романистов… Есть в романе жизненные характеры – значит, есть вероятность, что роман останется в литературе; нет их – о таком романе никто не вспомнит…» [86]

В голове у Беннетта характеры не задержались по той простой причине, что в романе их нет – по крайней мере, таких, которых принято называть «списанными с жизни» и которые Форстер в «Аспектах романа» определил как «объемные», «всесторонние» (round characters). Есть наброски характеров – наброски, правда, «жизненные», метко, как и в рассказах, схваченные. И вовсе не похожие друг на друга, как считает, например, влиятельный критик середины прошлого века Уолтер Аллен: «Ее герои… принадлежат… к общему для них всех типу темперамента… Тяготеют к одинаковому выражению мыслей и чувств» («Традиция и мечта»).

Вспомним самые из них яркие, колоритные. Младший брат Джейкоба Джонни разбрасывает траву «движениями сеятеля»[87]. Миссис Даррант сидела «прямая, с орлиным профилем, застывшая в шатком равновесии между тоской и весельем». Оркестр в мавританской беседке слушают «с одинаковым размытым, упоенным выражением». В серых холодных глазах профессора Кембриджа Джорджа Плумера «светится свет абстракции». Художник Чарльз Стил раздражается от детского крика и «нервно тыкает кистью в темные кружочки на палитре». Ухаживания капитана Барфута «привели Бетти Фландерс к зрелости, округлили ее фигуру, придали лицу оживленности и наполняли глаза слезами без всякой видимой причины по три раза на дню». Мистер Диккенс «еще не совсем перестал ощущать себя мужчиной, хотя, когда он приближался, видно было, как один разбухший черный башмак, дрожа, опускается перед другим, как глубока тень между жилетом и брюками и как неуверенно он наклоняется вперед, словно старая лошадь, вдруг оказавшаяся без упряжи и повозки». «“Ну, что вкуснее – мятный соус без барашка или барашек без мятного соуса?” – спросил мистер Плумер молодого человека, чтобы нарушить молчание, которое длилось уже пять с половиной минут».

Вообще, приходится повторить то, что уже говорилось в связи с рассказами В.Вулф, у которых с «Комнатой Джейкоба» немало общего. Как и рассказы, роман распадается на эпизоды, между собой почти не связанные («лоскутное одеяло»); внутреннее единство в нем – во всяком случае, формально – отсутствует. И отсутствует по принципиальным, эстетическим соображениям. Говорить, что Вулф «неспособна… соединить разрозненные впечатления и наблюдения в единое целое», как это делает российский критик и литературовед Николай Мельников, значит пренебрегать теми задачами, которые автор-модернист ставит перед собой – и перед читателем, кстати, тоже[88].

Вместо линейного сюжетного повествования в «Комнате Джейкоба» мы имеем дело с тем же явлением, что и в рассказах. С явлением, которое сама писательница называла «моментами бытия» – они-то и составляют тот самый «прихотливый узор», о котором шла речь. Прихотливый в том смысле, что в эти мгновения В.Вулф тщится, по ее собственным словам, «всё вместить»: «Я хочу всё вместить; но пропитать, насытить… Мгновения должны включать в себя чепуху, факт, грязь…»

Это могут быть уличные зарисовки, из которых состоял сборник рассказов «Понедельник ли, вторник». Зарисовки столь мимолетные, что кажется, будто наблюдаешь за городской жизнью из окна автобуса или поезда. Мимолетные, но запоминающиеся. Перефразируя и развивая наблюдение Пруста о том, что краткое впечатление – самое сильное[89], можно было бы сказать, что чем наблюдение мимолетнее, тем оно сильнее. Приведем два таких же, как в рассказах, лондонских этюда из «Комнаты Джейкоба»:

«Три старика на некотором расстоянии друг от друга устраивают на тротуаре паучьи бега, словно они не на улице, а дома».

«…сидит на складном табурете слепая старая женщина, прижимает к себе коричневую дворняжку и горланит песни не ради медяков, а просто из глубины своего веселого буйного сердца – грешного, задубевшего сердца».

Встречаются в романе и довольно длинные лирические отступления (хотя в романе со свободной формой «отступать», казалось бы, не от чего). На страницах «Комнаты Джейкоба» читатель может познакомиться с размышлениями автора о письмах, «чтимых от века, бесконечно отважных, одиноких и обреченных». С эссе о цветах, визитных карточках и уличных фонарях. С описаниями Британского музея, охоты и скачек. С путевыми впечатлениями – Париж, Греция, Италия. Со светскими диалогами, из тех, что англичане называют “small talk”[90]:

«– Вы куда-нибудь уезжаете на Рождество? – спросил мистер Калторп.

– Если брат получит отпуск, – ответила мисс Эдвардс.

– В каком он полку? – спросил мистер Калторп.

– В двадцатом гусарском, – ответила мисс Эдвардс.

– Может быть, он знает моего брата? – спросил мистер Калторп.

– Простите, я, кажется, не расслышала вашу фамилию, – ответила мисс Эдвардс.

– Калторп, – сказал мистер Калторп».

Умением рассказать историю, чему Форстер в своих лекциях о романе придавал столь существенное значение, писательница откровенно пренебрегает:

«Я могу сочинять ситуации, но не истории», – откровенно признаётся Вирджиния в дневнике[91].

А вернее, рассказывает историю на свой лад. Двигатель сюжета у В.Вулф, в отличие от традиционной прозы, – не цепочка событий, а «вспышки ощущений». Именно вспышки; чувства, переживания, наблюдения персонажей мимолетны, переменчивы, и подолгу писательница на них не останавливается. Высветит на мгновение чье-то лицо, чье-то телодвижение, чью-то реплику – не более того. И говорит о жителях Скарборо или Кембриджа вскользь, словно бы намеками. «Надо схватывать намеки – не совсем то, что говорится, однако и не вполне то, что делается». Эти слова принадлежат вовсе не Вирджинии Вулф, а некоей миссис Норман, попутчице Джейкоба Фландерса по пути в Кембридж, и сказаны они совсем по другому поводу – но к поэтике Вулф отношение имеют прямое.

Если «схватывать намеки», то есть суметь представить себе общую картину по ее фрагменту; если не следить за развитием действия (которого, повторимся, по существу, нет), – то можно обнаружить некоторые особенности новой прозы. Не лучше ли сказать – поэзии? Природа, всё то, что называется окружающим миром, оттесняет человека на задний план и оживает, словно бы меняясь с ним местами. Такова новая реальность, не имеющая ничего общего с реальностью «материалистов»:

«Мне удалось проникнуться осознанием того, что я называю “реальностью”. То есть того, что вижу перед собой: нечто абстрактное, но пребывающее в горах или на небе. Помимо этого нет ничего, в чем я могла бы отдыхать и продолжать свое существование…»

Волны поднимаются в небеса «в каком-то экстазе» и, как живые существа, «упрямятся и ждут кнута». Ветер «швыряет туда-сюда» звезды над кораблями, а ясный летний день «побеждает в доспехах». Подобные «одушевления» природы, самые неожиданные сравнения и метафоры мы встречаем, впрочем, еще в юношеских дневниках шестнадцатилетней Вирджинии:

«Край облака переливался на свету, окрашивался на востоке слепящим пламенем, точно меч возмездия в День страшного суда… облака плыли, подобно одиноким айсбергам… умирающий поцелуй солнца».

А также, и в большом количестве, в дневнике:

«Вчера одно облако было со струящимися волосами, красивыми седыми волосами старика».

«Луна, как глаз умирающего дельфина».

«Пруд выставил колючки, словно маленький дикобраз».

«Суматошный дождь».

«Бледные, неприличные дни, как стареющая женщина в одиннадцать часов утра».

«Облака были цвета крыльев тропической птицы, всех оттенков красного»[92].

Природа не только оживает, но и приобретает, точно на картинах импрессионистов, непривычную форму и цвет. Вот Элизабет Фландерс ведет за собой по пляжу сыновей, «с беспокойством оглядывая землю, ставшую такой ослепительной от внезапных вспышек света в стеклах садовых теплиц, от непрерывной смены желтого и черного…»

А вот как Вулф описывает заход солнца над морским берегом: «К девяти всё пламя и волнение на небе улеглось, оставив только ярко-зеленые клинышки и бледно-желтые залысины…»

Как и в рассказах, в «Комнате Джейкоба» царит поэтическая стихия, что отказываются видеть такие критики Вулф, как Арнольд Беннетт, Уолтер Аллен, Николай Мельников. Вирджиния Вулф с легкостью сравнивает всё со всем, точно Клэр Бишоп из «Истинной жизни Себастьяна Найта», которая умела разглядеть «сходство плакучей ивы со скайтерьером». Находит (как и в рассказах, как и в более поздних романах) самые смелые, неожиданные метафоры, сравнения, ассоциации. На закате пространство вокруг островов Силли сделалось похоже «на шершавую кожу золотобойца». Слова падают с губ прикованной к инвалидной коляске Эллен Барфут, «как крошки сухого печенья». Женская красота сравнивается с солнечным блеском на море, а сама женщина «прозрачна, как подвешенное стеклышко». В Капелле Королевского колледжа в Кембридже голосам вторил орган, «словно подпирая людскую веру согласием стихии». Церковные шпили, «узкие, белые как бумага», похожи на огнетушители. Если Вулф хочет описать истоптанные домашние туфли, то сравнивает их со сгоревшими до основания кораблями. Если покрасневшее от загара лицо – то говорит, что оно «было цвета красной лаковой коробочки, отполированной на века». Если хочет продемонстрировать, сколь увлеченно читают студенты, то говорит, что в книги они вцепились так, «словно обрели в них надежду на спасение, ибо страшные муки терзают их». Гипербола, преувеличение – вообще ее любимый троп:

«Под тяжестью дождя не могли бы подняться и веки… Лондонские фонари словно подпирают темноту кончиками горящих штыков… Деревья казались сделанными из черного железа… Темнота падает на Грецию как топор».

Но мы, кажется, забыли про героя романа. И не удивительно. Его, как в «Тристраме Шенди» Стерна, можно сказать, нет. Почти нет. Роман переваливает через середину, Джейкоб Фландерс уже вырос, кончил (надо полагать) школу, уехал из дому, он выпускник Кембриджа – а знаем мы о нем не так уж много, словно бы урывками, как если бы он был проходным персонажем. В «Комнате Джейкоба», впрочем, все персонажи проходные – проходные, но при этом рельефные, запоминающиеся.

Кое-что, однако, знаем. Знаем, что еще подростком Джейкоб выбрал однотомник Байрона, когда мистер Флойд, перед отъездом в Шеффилд, предложил братьям Фландерс взять из его вещей то, что им захочется. Знаем, что он не слушается матери и увлекается ловлей бабочек. Со временем, ближе к концу романа, узнаём, что он сосредоточен, основателен, погружен в себя. Не смешлив, рассеян, говорит туманно – так же неуклюже, как держится. Неловок, танцевать не умеет, пренебрегает светским обхождением, «но зато какой благородный вид», – признаёт мать его приятеля, миссис Даррант. Впечатлителен, часто раздражается, угрюм, говорит мало, предпочитает темы серьезные. Современную литературу в руки не берет, читает «Византийскую империю» Финлея, не расстается с Шекспиром, Марло, Донном, Филдингом. Узнаём, что Джейкоб любит выкурить трубку, выпить виски, сыграть партию в шахматы. Что к женщинам он равнодушен, а вот они к нему – нет. За ним охотится красотка Флоринда – живое свидетельство того, что красота и глупость нередко ходят рука об руку…

Кое-какая информация, стало быть, есть. Но информация эта, так сказать, косвенная, напрямую мы с героем – как, кстати, с Блумом и Дедалом в «Улиссе» – не соприкасаемся, в непосредственный контакт не вступаем, поддерживаем с ним связь через посредника-автора. Подобно тому, как модернистский роман распадается на не связанные между собой эпизоды, – так и его герои (в том числе и герои Вирджинии Вулф) «распадаются» на отдельные реплики, черточки характера, детали поведения: за деревьями леса не видно. Сходное впечатление возникает, когда смотришь вблизи на картину маслом, тем более если это картина художника-импрессиониста: за отдельными мазками не разглядеть моря, солнечных лучей, лиц или деревьев.

Вот и о Джейкобе мы знаем исключительно со слов его знакомых, тех, кому автор предоставляет судить, да и то мельком и выборочно, об образе и обстоятельствах его жизни. Реакцию же самого героя на происходящее мы подмечаем лишь в редких случаях. Вот он, отсидев скучный обед у своего кембриджского преподавателя, выходит на улицу и в сердцах восклицает: «Господи! Господи! Господи!» Можно лишь догадываться, чем такая реакция вызвана. Вот он отказывается арендовать яхту на паях с университетским другом, отговариваясь «финансовыми трудностями». Вот вкратце рассказывает тому же приятелю о судьбе своего пропавшего без вести дяди. Вот с юной художницей, студенткой «Слейда», едет в оперу. Вот уединяется с Флориндой. Вот отправляется за границу, где любуется красотами древности и без особых усилий со своей стороны влюбляет в себя богатую замужнюю англичанку. И – гибнет на войне.

А теперь нам предстоит ответить на, должно быть, главный вопрос: почему Вирджиния Вулф назвала свой роман «Комната Джейкоба»? Не потому ли, что на всем протяжении романа мы наблюдаем за героем издали, мельком, смотрим на него извне, так сказать, с улицы, как будто через открытое в комнату окно? И в этом смысле Фландерс мало чем отличается от стариков, что устроили на тротуаре паучьи бега, или старухи, горланящей песни и обнимающей коричневую дворняжку. Джейкоба мы видим словно бы на расстоянии, в его комнату допуск нам запрещен. Допуск запрещен, но мысль неудержимо тянет нас внутрь:

«Странно движется мысль под чужими окнами. То ее отвлекает коричневая обшивка, то – папоротник в горшке, то она делает несколько тактов вместе с шарманкой, то заражается бесшабашной веселостью пьяного… но все время словно центр, словно магнит ее притягивает молодой человек, один в своей комнате».

В комнату вхож автор, который ее не раз и подробно описывает; автор – но не читатель. Читатель, впрочем, в комнату Джейкоба всё же попадет – но когда Джейкоба уже не будет в живых. Попадет в комнату без хозяина. Поднимется не к Джейкобу, а в комнату Джейкоба. Большая ведь разница, и это при том, что хозяин комнаты явно предполагал сюда вернуться – это видно по разбросанным вещам и письмам.

«“Всё оставил как было, – изумлялся Бонами. – Ничего не разобрал. Письма валяются повсюду, читайте, кто хочет. На что он рассчитывал? Неужели думал, что вернется?” – размышлял Бонами, стоя посредине комнаты Джейкоба».

Вспоминается горьковское: «А был ли мальчик?»