2

2

Где-то за Красной Слободой вставало солнце, когда часто зацокали по булыжнику конские копыта и три всадника выехали за окраину Черкасс.

Села выглядели мирно. Из труб поднимался дым, ветви деревьев были укутаны инеем. Утро стояло тихое, морозное.

Всадникам предстояла неблизкая дорога до Городища. Ехали молча, каждый думал о своем. Знали, куда и зачем едут. Бандитская пуля, пущенная из-за угла, может уложить навеки. Кто из них застрахован от гибели? Никто. Вполне может случиться, что в последний раз едут этой дорогой, последний раз глядят на эту зимнюю красоту...

Впрочем, в молодости редко думаешь о смерти, даже если уже не однажды глядел ей в глаза. Не очень-то веришь в нее, хотя видел, как умирают товарищи. Другие — да, но ты не можешь, не имеешь права умереть, ведь еще столько не сделал, столько не испытал.

Поймав себя на этой мысли, Павел повеселел. Даже мороз показался не таким злым. Морозы он не любил, не знал их раньше, не привык. В Одессе вырос, какие там морозы. И кто знает, увидел бы он настоящую зиму, когда бы не революция и гражданская война? Может, сидел бы себе в сапожной мастерской грека, подбивал бы обувь, глядел на мир из полуподвального оконца всю жизнь. Нет, он не остался бы у этого грека, ни за что! Чуточку подрос бы, подался бы в моряки. Кочегарить бы стал на корабле, как батька, всякие страны повидал бы.

А случилось так, что взял бывший подмастерье сапожника в руки шашку да наган, сел на коня и пошел биться за Советскую власть. Потому что эта власть — его власть, народная, справедливая. За такую власть и жизни не жаль отдать...

— Дымком тянет, — прервал воспоминания начальника Бесараб. — Мабуть, лесорубы. Может, отдохнем? А то кони уже притомились.

Орлов кивнул и повернул коня на просеку. У костра сидело пять немолодых мужиков в потертых кожухах.

— Сидайте! — пригласил усатый и снова принялся сосать свою трубку. — Грейтесь. Из Черкасс?

— Ага.

— Ой, хлопчики, будьте осторожны! Кони у вас добрые, одежда не плохая...

— А что? — полюбопытствовал Бесараб.

— Все может быть, береженого бог бережет, — уклонился от ответа усатый.

— Да брось ты, Федот, крутить, — вмешался крестьянин помоложе. — Видишь, что люди хорошие, а все намеками. Степан здесь со своими шарит, никому покоя не дает.

— Блажевский? — спросил Орлов.

— Он самый, сынок дьякона, будь он неладен!

— Какая хата, такой тын, какой батька, такой сын! — усатый Федор выколотил трубку и снова принялся ее набивать. — Отец — добрая птица, чтоб ему повылазило! Сыны его все за Петлюрой пошли. С Завгородним шастали, людей губили, потом в леса, говорят, все подались. Так что, хлопчики, хоть вы и с оружием, а поберегитесь. Кончали бы вы скорее с этими злыднями!

— Кончим, отец, если вы нам поможете.

— Поможете! — старик долго раскуривал трубку. — Вам хорошо: приехали и уехали, а нам жить. Узнает Степан или кто другой про наш разговор, хату спалит, убьет.

— А чего же ты рассказываешь? — сердито нахмурился Орлов.

— Здесь лес, никто не узнает, с кем и про что говорил. А вызовете в сельсовет, ничего вам не скажу. Потому как той же ночью Блажевский меня спросит, — старик хитро прищурился, — зачем, мол, Орлов тебя вызывал, про что разговор был...

Павел опешил: откуда старику известна его фамилия?!

— Любопытно, — сказал он, стараясь выглядеть беззаботным, — откуда тебе, отец, об Орлове известно?

— Земля слухом полнится. В Ксаверово из Городища приезжал человек, по пьянке сболтнул, что из Черкасс должен какой-то Орлов приехать, новый начальник из милиции, банду ловить будет. А в селе, сам знаешь, на одной околице шепнул, на другой все слыхать. Вот я и говорю: осторожно ходите, хлопцы. Потому как Степан про вас тоже знает, к встрече готовится...

Настроение у Орлова и его товарищей испортилось. Нет, они не собирались таиться, появляться в селах загадочными инкогнито. Но скверно, из рук вон скверно, что какой-то болтливый работник из уезда, желая похвастаться своей осведомленностью, дал тем самым бандитам возможность подготовиться.

Под вечер на горизонте замаячили трубы сахарного завода. В сгустившихся сумерках трое всадников неслышно промелькнули по улицам Городища.