3

3

Третий день после убийства начался с неприятностей. Не успел Хаависте войти в кабинет, как раздался звонок из Таллина: нашли ли преступника?

Затем последовал второй вопрос: не нужна ли помощь, не прислать ли опытного оперативника? Повесив трубку, Хаависте подумал: «Может, сказать Кальму, чтоб он сам занялся этим делом? Впрочем, и говорить не надо, дай ему только понять, что ничего не имеешь против, и через секунду он умчится в Пыльтсамаа. Нет, дорогой товарищ заместитель начальника райотдела подполковник Михаил Кальм, руководите розыском, пожалуйста, но только отсюда. А то сегодня приедет Кальм, завтра — таллинский специалист, послезавтра Хаависте пожалует... Что ж тогда остается Ляттимяги и Риммелю? Быть мальчиками на побегушках? Нет, они сами с усами, сами найдут. Головы хорошие и упрямства, доброго эстонского упрямства, им не занимать. Никуда этот убийца не денется».

Потом позвонил автоинспектор. Опять ночью авария. И еще скандал с общественным инспектором. Не выпустил неисправную машину на линию, так его уволить из гаража хотят.

И, наконец, дежурный:

— С пьяницами будете говорить?

Черт побери, как будто приятно разглядывать эти желтые опухшие лица, смотреть в бегающие глаза и дышать винным перегаром. Вот плюнет на все, скажет сейчас «нет» и поедет в Пыльтсамаа... Завтра, небось, из Таллина спросят: «А вы, товарищ Хаависте, лично принимаете участие в розыске?». Как будто что-нибудь изменится от того, что вопросы будет задавать он.

— Так будете говорить?

— Давай.

Грузно топая ногами, еще более грязный, чем всегда, с всклокоченным венчиком волос какого-то буро-седого цвета вокруг головы без стука вошел приземистый Рейн Угасте. Не говоря ни слова, он направился к креслу и, не ожидая приглашения, плюхнулся в него.

Наступило молчание. Угасте разглядывал свои рыжие, незашнурованные туфли и словно раздумывал: шнуровать их или нет. Хаависте ждал, положив сплетенные пальцы на стол. Угасте не выдержал:

— Ну?.. Мораль читать будете?

Хаависте продолжал молчать. Он просто не знал, с чего начать. Ему было до боли жаль этого опустившегося человека, Жаль было его детей, жену. Раздражение, накапливавшееся с утра, начало пропадать. Но тут ему вдруг представилось, что именно Рейн Угасте, растрепанный, безобразно ругающийся, в разорванном пальто — таким его однажды привезли в отдел, — подошел к Никифору Павленкову и ударил его в правую скулу. Хаависте даже привстал, чтобы посмотреть на руки Рейна. Тут ему бросились в глаза разлетевшиеся по полу шнурки.

— Туфли зашнуруйте, — брезгливо сказал он.

Угасте вздрогнул и, кряхтя, наклонился, блеснув красной лысиной.

Через минуту он выпрямился, иронически улыбнулся. Глаза его уже смотрели не тупо, как прежде, а осмысленно:

— Продолжим нашу беседу. В прошлый раз мы остановились на вопросе о солдатской чести. Как выяснилось, ветеранов в нашей стране уважают. Водо- и паропроводчиков тоже. Они имеют, так сказать, все права, кроме одного — пить водку, которой торгует государство. Некоторые пьют, не подозревая, что это нехорошо, чем, безусловно, позорят честь фронтовика. Надеюсь, к этой теме возвращаться не будем?

— Зачем вы паясничаете, Угасте? — сдерживая снова появившееся раздражение, ровным голосом спросил Хаависте.

Угасте ухмыльнулся:

— Паясничаю?.. Дорогой начальник, вы моложе меня всего лет на пять. Но как раз на те пять лет, о которых вы мне напоминаете. Удивительное дело, но о фронте говорят как раз те, кто его и не нюхал. Вы вот так всю жизнь сидите за столиком и мораль читаете или паршивого воришку допрашиваете. Да будет вам известно, что и на фронте пили. Да еще как пили!

— Вы правы, Угасте, на фронте я не был, а вы были. — Хаависте уже вполне овладел собой. Он вел сейчас бой и должен был победить этого опустившегося человека для его же пользы, для пользы его детей, семьи. Воюют не только пулей, снарядом. — Вы, кажется, старшина? Скажите, как бы вы посмотрели на солдата, который разговаривал бы с вами, как вы, старшина, со мной, подполковником?

То ли Хаависте удалось затронуть какую-то струнку в душе Угасте, то ли у того истощился запал, с которым он вошел в кабинет, но голова его снова опустилась. Он не ответил.

— Зачем вы пьете, Угасте? Пьяный вы ж себя не помните. Детей, жену пожалейте. Вон, в Пыльтсамаа пьяный убил человека...

Угасте вздрогнул и поднял голову.

— Убил человека... Вы семью мою не трогайте, начальник. Это мое дело. Все пьют. Это только вы не пьете, а остальные... Пишите штраф...

Он тяжело поднялся и, топая, пошел. В дверях Угасте обернулся и встретился взглядом с Хаависте.

— Так-то оно, товарищ подполковник, — грустно сказал Угасте, уже перешагнув через порог.

Хаависте встал и подошел к окну. За стеклом лениво падали снежинки. По шоссе, что отделяло дом милиции от линии железной дороги, шли, взявшись за руки, парень и девушка. Хаависте подумал: Хилья и Никифор больше так не пройдут. Неожиданно для себя он сказал вслух, будто споря с кем-то:

— Куда ни ткнись, всюду водка. Или у нас профессия такая? С пьяниц начинаем и пьяницами кончаем...