Интрига царственного эпистолярия

Пора уже, наверное, задаться вопросом: что именно составляет нерв переписки Александра и Марии Павловны, которую «ненавязчиво» дополняют письма к Марии Павловне Елизаветы, постоянно сетующей на обилие корреспондентов у своей невестки, не оставляющих ей собственных сюжетов для общения. Что собственно нового узнаем мы из нее о событиях и делах давно минувших дней?

И здесь следует констатировать, что переписка эта во многом является шифром, ключ к которому подобрать не слишком просто. При чтении ее невольно возникает множество вопросов. Что означает патетика и эмфаза писем Александра и Марии первых лет (более ярко выраженная у Марии Павловны, чуть менее – у Александра)? Являются ли бесконечные признания в любви и верности знаком риторической традиции или же выражают нечто, имевшее жизненную реальность? Ведь порой даже создается впечатление, что из этого каскада фонтанирующих чувств полностью исключен молодой муж. О нем Александр вспоминает, уже написав письмо, и свой привет пишет другими чернилами на полях. Словно то скорее письма возлюбленных, чем брата и сестры. Откуда проистекает эта музеизация памяти, когда вещь другого становится священной, а подарками служат портреты, перчатка, колокольчик (о, дети эпохи сентиментализма!) и даже стальная кастрюль? Откуда это вопиющее противоречие – ощущение семейного счастия и глубокой горести? («Мой Муж все прежний, и в этом отношении мне также желать более нечего! Единственной моей печалью остаются мои воспоминания, но именно они мне и дороги»). И не следует ли здесь искать также и литературные источники?

Еще один вопрос касается феномена протеизма, в принципе свойственного почти любой переписке, но в обмене письмами царственных особ близко смыкающегося с проблемой придворного эпистолярного этикета. Последний, будучи достаточно хорошо известен в своих внешних формах, в глубинных формах бытования изучен очень мало[165]. И действительно, из публикуемых здесь писем возникает несколько иной образ Александра I, чем тот, что сформирован у нас иными источниками. Но при этом вопрос остается открытым: насколько адекватен Александр тому образу, который создавала в своих письмах Мария Павловна и который он сам создавал в своих письмах к ней? А ведь, судя по переписке, их многое объединяло: он ненавидел перемены и потому уверял ее в неизменности своей любви («…Вы знаете, как я ненавижу изменения. – А потому можете быть уверены, что будете любимы Вашим Александром так же, как были любимы прежде, то есть от всего сердца»). Ср. ответ Марии Павловны: «Вы пишете мне о монотонности Вашего обычного образа жизни; я же этому, любезный Друг, весьма рада, и это – из чистого чувства эгоизма: пока Вы сохраняете свои привычки, я могу всегда, несмотря на свое удаление, знать, чем Вы заняты в течение дня» (письма от 15 января и 17/29 апреля 1805 г.) Другое, что их объединяло, – нелюбовь к светской жизни: «Я заранее сочувствую тому, мой любезный Друг, сколько комплиментов и поздравлений Вам придется выдержать, и заранее боюсь, как бы у Вас от них не побежали по телу мурашки, разве что это благородное свойство исчезает, как только покидаешь Cara patria». Но и Мария Павловна постоянно признается, насколько светская жизнь Веймара мало ее занимает.

Еще одна проблема данных писем, в особенности раннего периода, заключается именно в том, что сколь много в них говорится о чувствах, столь же мало – о впечатлениях и событиях внешней жизни (весь «событийный ряд», напротив, мы находим в переписке с Марией Федоровной как самого Александра, так и Марии Павловны). «Ничего не говорю Вам, добрый мой Друг, об обстоятельствах нынешнего времени. Маменька взяла этот труд на себя. Я же предпочитаю выразить Вам свою привязанность и дружбу, которые исчезнут лишь с моей смертью». Такого рода риторика для писем Александра вообще характерна. А ведь мы знаем, насколько эти годы для него были насыщены событиями. Событийны в высшей степени были ранние годы и для Марии Павловны, сразу же по приезде в Веймар оказавшейся не только в лоне герцогской семьи, но также и окруженной цветом литературного общества Веймара того времени. Но в письмах к брату об этом – всего лишь одно сдержанное и отчасти самоироничное высказывание о «немецких Афинах». Впрочем, и Александр, сам скупой на описания, однажды все же не удержался, чтобы не упрекнуть сестру в лаконизме описаний ее жизни в Веймаре: «Если я и могу в чем-то упрекнуть Ваши письма, то только в том, что Вы недостаточно рассказываете мне о себе; довольны ли Вы, хорошо ли себя чувствуете в этом знаменитом Городе» (письмо от 31 марта 1805 г.).

Настойчиво повторяя в письмах Марии Павловне, как он не любит изменений, в письме от 11 июля 1805 г. Александр все же вынужден признать, что существует и иная реальность: «У нас ничего нового до сих пор не произошло, а Вы знаете, что это единственное, чего я желаю; я ненавижу изменения, однако политический горизонт неприятно омрачается. Вы видите, что я начинаю говорить как человек государственный» (письмо от 1 июля 1805 г.). Так с лета 1806 г. в их переписке начинает все более преобладать политическая тема, основной подтекст которой – необходимость приезда Марии Павловны в Петербург, продиктованная политическими событиями. После их новой встречи в Петербурге зимой – весной 1808 – 1809 г. и периода личного общения стиль их переписки резко – хотя и на недолгое время – меняется. Со стороны Александра возобладают гривуазно-пароди но-галиматийные письма, полный контекст которых, к сожалению, для нас невосстановим. Собственно, одно такое письмо обнаруживается еще и раньше, среди семейных и квазиполитических писем Александра, адресуемых тогда Марии. Написанное из Финляндии на смеси русского и французского языков под впечатлением об известии о новой беременности сестры, оно датируется 20 марта 1807 г. Мотивы этого письма отзовутся и в написанном почти три года спустя, еще более интригующем и загадочном письме от 10 января 1810 г., где Александр, вспоминая зиму 1809 г., проведенную вместе с Марией Павловной, описывает с неясными и подчас гривуазными аллюзиями свое состояние, прошлое и настоящее, но теперь уже на смеси трех языков – французского, русского и немецкого[166]:

Quelle cruelle diff?rence de cet hiver ? celui de l`ann?e pass?e. Plus de После развода, plus de conversation sur О сем ou, plus de Миром Господу Помолимся. Tristement la parade finie on s`en retourne chez soi dans sa celule, cette folle gaiet? qui faisait avec vous une si agr?able diversion ? l`ennui des paperasses s`est evanouie et une sorte de m?lancolie est venue remplacer en moi ces ballets charmants que je donnais tout seul dans votre chambre. Enfin c`est un changement du tout au tout. Catherinchen mein Kindchen a tout fait о сем qu`il m`est venu un ventre avec un Kindchen dedans. Cela pour cet article chasse de race. Imaginez vous jusqu ? 7 fois par jour. C`est admirable et j`ajouterais malheureusement inimitable pour moi, je suis trop vieux pour ce train l?! Voil? assez de folie. (перевод см. с. 143 наст. изд.).

В дальнейшем в переписке Марии Павловны с Александром очевидно прослеживаются свои периоды. Это и период их переписки со скрытым, но даже чаще явным политическим подтекстом 1811 – 1815 гг., когда Марии Павловне то и дело отводилась миссия «семейно» представлять точку зрения России в Европе. Это также и краткий, но необычайно интенсивный период обмена резкими письмами в январе 1812 г., когда наследная герцогиня Саксен-Веймар почувствовала себя покинутой и преданной своим братом и в резких, почти несвойственных ей выражениях бросала ему упреки в том, что он оставил ее без своих «инструкций», на которые она всегда полагалась во все важные моменты своей жизни.

Приблизительно с 1815 – 1816 гг. стиль писем Александра заметно меняется. Наряду с письмами, которые он начинает писать по заготовленным трафаретам, от руки вписывая лишь самое необходимое, появляются и другие, порой даже более пространные, чем те, что он писал ранее. В них уже преобладают нескрываемые мистические настроения, которые сестра не слишком разделяет. Он же теперь опасается влияния на Марию Павловну философской и ученой атмосферы Веймара – той самой атмосферы, которую он когда-то приветствовал, называя город немецкими Афинами. Теперь же он видит в ней именно то, что отвлекает от главного. «А Вы, как живется Вам? – вопрошает он сестру. – Я все время немного опасаюсь за Вас, полагая, что чрезмерное рассеяние и Ученые мужи не то, чтобы излишне Вас увлекут, но скорее украдут у Вас много времени, которое Вы могли бы употребить с большей пользой для Вашего сердца. __ Что касается последних, то их знания часто оказываются уничтоженными таким настоящим мраком, что за очень немногими из них я признаю способность быть действительно полезными.__ Я скорее предпочитаю видеть Вас наедине с самой собой пред ликом Господа нашего, чем со всем этим отродьем!» (письмо от 28 апреля /10 мая 1817 г.)

Другим поводом для беспокойства становятся «этеристы, буршеншафты, радикалы», в симпатии к которым Александр также подозревает сестру (письмо от конца мая 1821 г.). Она же, со своей стороны, «впадает» в бытописание, не свойственное ей в молодости, но которое сопровождает извинениями, свидетельствующими одновременно и об отчужденности, и о все еще существующей близости: «Как мухи осмеливаются усаживаться подле Слонов, так и я рассказываю Вам о своих мелочах, которые представляют такой разительный контраст Вашим великим и обширным перемещениям, что если я позволяю себе, вопреки всему, повторение одного и того же, то по крайней мере в основе этого лежит всего лишь одно желание – чтобы Вы имели ясное как день представление обо всех моих делах и поступках…» (письмо от 27 января / 8 февраля 1821 г.).

Французский историк Жюль Мишле открыл в свое время простую, но вместе с тем удивительную закономерность, которую вряд ли замечали до него. Исторический документ, утверждал он, более скрывает, чем раскрывает истину, и потому задача историка заключается не столько в обнаружении документа, сколько в обнаружении того, что в нем сокрыто (принцип, который лег, в частности, в основу его работы «Ведьма»[167]). Так и мы вправе задаться вопросом: что скрывает эта переписка между братом и сестрой, русским императором и наследной герцогиней одного из немецких герцогств, – переписка одновременно предельно эмоциональная и все же, если внимательнее присмотреться, сдержанная, словно ускользающая от постороннего взора и понимания. Что скрывается за намеками и полунамеками, в ней содержащимися и касающимися как сферы политики, так и частной жизни?

Письма Александра I, Елизаветы Алексеевны, Марии Павловны конечно же требуют комментария, как и ее дневниковые записи. И мы старались по мере возможности их давать, хотя далеко не все аллюзии и стоящий за ними контекст могут быть ныне раскрыты. Но настоящим комментарием могло бы стать максимально полное издание той переписки, которая все еще остается очень мало введенной в научной оборот: и в первую очередь переписки Марии Павловны с матерью (Марией Федоровной) и своей гувернанткой мадемуазель Мазеле (два наиболее интенсивных свода писем), а также с братьями, Константином и Николаем, чьи письма нам удалось привести здесь лишь в самом скромном объеме.

Будем же надеяться, что когда-либо эта утопическая мечта осуществится.

В заключение хочу выразить свою благодарность Главному государственному архиву Тюрингии в Веймаре, всегда создававшему самый благоприятный режим для работы с хранящимися в нем материалами, а также Государственному архиву Российской Федерации (ГАРФ), Государственному архиву древних актов (РГАДА), Архиву внешней политики Российской империи (АВПРИ), Отделу рукописей Российской национальной библиотеки и Отделу рукописей Института русской литературы (Пушкинский Дом), материалы которых были использованы для подготовки комментария.

Отдельную благодарность приношу своим немецким коллегам. Виоле Клейн, с которой мы вместе в начале 2000-х гг. готовили немецкое издание дневников Марии Павловны; его материалы я использовала в своем комментарии. И Франциске Шедеви, автору недавно вышедшей фундаментальной монографии о политических взаимоотношениях Веймарского герцогства с Россией, которая участвовала в подготовке французского корпуса переписки Марии Павловны с Александром I. А также помогала своими советами при их комментировании. Их помощь для меня неоценима.

Сердечная благодарность моим русским коллегам, также помогавшим мне своими советами и участием: Е.А. Дьяковой, П.Р. Заборову, Л.Н. Киселевой, К.А. Кумпан, А.М. Конечному, Л.А. Маркиной, В.А. Мильчиной, Е.В. Офицеровой, И.О. Пащинской.

И еще одна – отдельная благодарность – the last but not the least – Фонду веймарской классики (Stiftung Weimarer Klassik), стипендии которого позволили мне работу в веймарских архивах. А также тем, кто в 1990-е и начале 2000-х гг. стоял во главе Фонда – профессору Регине Отто и профессору Лотару Эрлиху. Без их заинтересованного участия эта книга не увидела бы свет.

Екатерина Дмитриева