1820 год

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[732]

Петербург,

6 января 1820 года.

Уже давно, любезный мой Друг, не писал я Вам ни строчки, но узнав, что нарочный должен будет проезжать через Веймар, взялся за перо, чтобы напомнить Вам о себе и выразить Вам, насколько я тронут Вашей дружбой и доверием, которыми исполнены Ваши любезные моему сердцу письма. Верьте, что они представляют для меня огромный интерес и что сердце мое отлично умеет понимать и ценить Ваше. Не сердитесь на меня за мое молчание. __ Но оно было мне необходимо в эти моменты отчаяния. Мне не хотелось, чтобы у Вас создавалось впечатление, будто я даю Вам указания. __ Я полагал, что полнейшая пассивность – это та роль, которая мне наиболее пристала, будучи уверенным в том, что Ваш добрый Ангел сможет направить Ваши шаги гораздо лучше, чем когда-либо это умел сделать я.

Желание вновь увидеть Вас во мне очень сильно. Я подчиняю его, однако, тому, что сами Вы называете приличием (уместным в данной ситуации). __ Да поможет и да направит Вас во всем Всемогущий Бог, это мое самое горячее желание, которое я адресую Вам в первые дни наступившего Нового года и которое я не устаю повторять ежечасно. Поблагодарите тысячу раз Великого Герцога и Великую Герцогиню за их участливую память обо мне в мой Праздник. __ Целую ручки Вашим Малюткам и обнимаю Вашего Мальчика. Могу сказать, что первых я люблю всем сердцем. То же будет и с любезным Малюткой, когда я с ним познакомлюсь, в настоящий момент я могу испытывать к нему лишь слепую привязанность, почти не имев возможности его видеть.

Прощайте, любезный нежный Друг, тысячу приветов Вашему Мужу, и знайте, что я люблю вас всеми фибрами моей души.

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[733]

Петербург,

31 января / 12 февраля 1820 года.

Ваше неизменное внимание, любезная моя Сестрица, которое я расцениваю как доказательство дружбы столь же неизменной, вызывает во мне весьма прочувствованную благодарность; я выказала ее, получив Ваше письмо, в котором Вы изволили мне говорить о моем Дне рождения, и благодарю Вас за то от полноты сердца; через несколько дней мы будем праздновать Ваш День рождения, позвольте же мне предвосхитить этот день и послать Вам свои пожелания, потому что мне столько же важно выразить Вам свою благодарность за все добро, которое от Вас исходит, сколь и высказать Вам вполне естественные пожелания счастья._____

Я удивлена и опечалена, что Вас оставили в неопределенности о недомогании Брата, имя которого не было названо. У Мишеля вновь случилось небольшое повторение его болезни[734] два месяца тому назад. Затем Имп[ератор] в последние дни уходящего года заплатил дань какой-то эпидемии насморка, от которой смогли уберечься лишь немногие. Страшный насморк и непрестанная головная боль были основными признаками этой болезни, которая у Имп[ератора] приняла очень ярко выраженную форму. Вы знаете, как он не любит лечиться, но на этот раз он не дал себя одолеть болезни и счастливо одержал над ней победу. Признаюсь, что я была несколько обеспокоена, увидев, как он, едва выздоровев, без головного убора и в одном мундире присутствовал 6 января при 24-градусном морозе при чине Водосвятия. Небеса хранили его в этот раз, как и во множестве других, и воистину, по тому риску, которому он подвергался, это можно было бы приравнять к участию в боевом сражении. Я не боюсь писать Вам с чересчур большими подробностями о том, что касается Его, я слишком хорошо Вас знаю, чтобы быть уверенной, что все, что с Ним происходит, Вам интересно.

Траур и большие холода несколько испортили у нас придворные празднества. Теперь, когда Пост приближается, большие любители Масленицы спешат насладиться ей. Недавно в день рождения Мишеля у нас был очень красивый маскарад у Имп[ератрицы] – матери. Говорят, что 4 февраля она намеревается дать бал, идея которого мне очень нравится[735]. И она понравилась бы мне безмерно больше, если бы Вы сами смогли присутствовать на нем, любезная Сестрица. Поверьте, то, что я сейчас здесь говорю, не пустая фраза, и пожалуйста, никогда не сомневайтесь в тех чувствах, которые заставляют меня этого искренне желать. Осмелюсь ли я попросить Вас передать мою благодарность всем, кто имел любезность вспомнить обо мне. Моего Кузена я должна сама поблагодарить за его поздравления к Новому году, а Вас, любезная Сестрица, позвольте мне обнять наконец от чистого сердца.

Элизабет.

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[736]

Петербург,

19 апреля / 1 мая 1820 года.

Осмелюсь думать, любезная моя Сестрица, что я не слишком много на себя беру, воображая, что предмет, который я осмеливаюсь подарить Вам (присланный с этим письмом), не будет Вам неприятен. Мое единственное опасение состоит в том, что, возможно, кто-то меня уже опередил из тех особ, которые, движимы, как и я, желанием сделать Вам приятное, уже доставили Вам эти барельефы; в подобном досадном случае судите обо мне лишь по моему намерению. Но если Судьбе угодно в достаточной мере мне благоволить и сделать так, что я первая дарю Вам это собрание, поверьте, что я поторопилась послать его Вам, зная ваши чувства и будучи уверена, что памятник национальной славы, выполненный русским художником, будет принят Вами с удовлетворением… __ Вы вспомните о Графе Толстом, который из любви к искусствам и следуя велению своего дарования с юности отказался от любой иной карьеры, решив избрать лишь ту, которая могла способствовать раскрытию этого самого дарования. Он художник и ничего более, он только что начал, будучи покровительствуем Российской Академией и ее президентом Господином Шишковым[737], работу над серией барельефов, на которых изображены самые яркие события 1812, 13-го и 14-го годов. Пока что выполнено всего лишь пять, но эскизы тех, которые должны еще появиться, находятся еще в переплете, и я надеюсь, что Вы мне позволите присылать их Вам по мере их изготовления. Я уверена, что Вы согласитесь со мной, любезная моя Сестрица, что это начинание не несет на себе печати того совершенства, которого от него ждали. Везде преобладает сюжет как выразитель национального гения. В композиции же сюжетов есть некоторая монотонность, иногда даже отсутствие воображения. __ Граф Толстой еще мало видел, у него не было восхождения в совершенствовании своего вкуса. Он уже выслушал советы и собирается изменить некоторые из своих композиций, и если я обращаю Ваше внимание на недостатки его произведений, то это из убеждения, что Вы более, чем я, сможете судить о них со снисхождением, а не строгостью.

Я не могу отказать себе в удовольствии поблагодарить Вас, любезная Сестрица, за Ваше последнее письмо и за все то, что Вы мне в нем пишете. Сохраняйте в отношении меня, умоляю Вас, те прекрасные чувства, которым я придаю бесконечную цену.

Передайте тысячу добрых слов от меня Вашему Мужу. ___ Я вложила в это письмо немецкий экземпляр Сочинения, которое Вам посылаю, чтобы облегчить его объяснение тем, кому Вы захотите его показать. И хотя я знаю любовь Великого Герцога к искусствам[738], я не осмеливаюсь дарить ему серию данных барельефов, опасаясь суждения знатока, а также того, что, возможно, он посчитает, что незачем было посылать издалека сей предмет не слишком высокого качества, особенно в художественном отношении. Но если Ему захочется отнестись к нему как к памятнику исторической эпохи, той славы, которой Он, борясь за праведное дело, немало содействовал, то я буду счастлива взять на себя смелость почтить Его этим подарком. Передайте ему это, любезная Сестрица, прошу Вас, и позвольте Себя обнять в то самое время, как я стараюсь закончить как можно быстрее это непростительно длинное письмо.

Э.

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[739]

Царске Село,

12/24 июля 1820 года.

Ваше любезное письмо от 9/21 июня, в котором Вы, любезная Сестрица, выражаете сожаление по поводу Царске Села, застало меня в Петергофе более двух недель тому назад. Я испытывала желание и потребность сразу же Вас за него поблагодарить, но чувствовала себя в это время больной от двенадцатидневного пребывания в Петергофе, которое в этом году было несчастливым. Вы знаете обо всем, что произошло[740], любезная Сестрица; последовавшие затем переезды отсюда на Каменный Остров, которые предшествовали отъезду Имп[ератора], оставляли мне мало свободного времени, и все эти причины вместе взятые заставят, возможно, выглядеть меня нерадивой в Ваших глазах, но это будет лишь сиюминутное обвинение с Вашей стороны, я уверена, что Вы не будете слишком несправедливой, чтобы придавать ему большое значение. ____ Вот уже 3 дня, как Имп[ератор] уехал на целых три месяца, дай Бог, чтобы все, что он наметил на ближайшее время, не слишком его утомило; завтра он должен уже быть в Варшаве, и тогда мне будет спокойнее на сердце. Длительное отсутствие связей, которые в определенном смысле кажутся необходимыми, заставляет чувствовать себя весьма неприятно и разбивает на две части прекрасное время года самым невеселым образом. ___ Наши здешние беды почти забыты, и урон возмещается с такой волшебной быстротой, что я подозреваю, что все, что сгорело, будет более или менее восстановлено к моменту возвращения Вашего Брата. Хотя и находясь в отдалении, Вы очень точно представили себе, какое впечатление это событие на меня произвело. Беспокойство об Имп[ераторе] было на первом месте: реальная опасность <нрзб.> и работа моего воображения произвели опасности иного рода, чем та опасность, о которой не любят говорить, но в возможность которой наш век позволяет верить, причина и невероятная скорость распространения которой так до сих пор и осталась неизвестной, что тем самым порождает пищу для дурных мыслей. Эти два типа беспокойства и есть то, что более всего меня перевернуло, затем страх за Имп[ератора], переживавшего беду в глубине своей души с большой кротостью и самоотвержением, и за тот груз, который он на себя взял, когда ему пришлось в течение первых, самых беспокойных часов этого дня принимать от 10 до 12 персон, иностранцев, Княгиню Разумовскую с сестрой, Графиню Тюргейм[741], необходимость скрывать все, что я переживала, и что никто не мог переживать так, как я; Вы можете себе представить, любезная Сестрица, что всего этого было предостаточно. В довершении, еще одна неприятность заключалась в том, что пожар, как нарочно, начался в тот момент, когда все уже собрались в Столовой обедать, и я должна была оставаться с Дамами, в то время как Мужчины последовали за Имп[ератором] и пытались ему помочь. Когда через некоторое время Имп[ератор] пришел и велел мне начинать обедать с Дамами, чтобы потом избавиться от них как можно быстрее, гости, а именно Господин Гурьев, Князь Разумовский[742] и другие не заставили себя ждать и присоединились к Дамам, и кажется, пожар им не испортил аппетита. Самым замечательным моментом этого дня был тот, когда весь этот накормленный и насыщенный пищей народ можно было наконец отправить домой. Таковы детали, любезная Сестрица, Вы хотели их от меня узнать, но мне досадно, что я смогла рассказать Вам лишь о самой себе. Ваш Братец был на ногах в течение двенадцати часов, он позволял себе лишь время от времени отдыхать на маленьких балкончиках Китайского кабинета и охлаждал себя в это время чаем. Утрата его покоев, в той части, которой он особенно дорожил и которая, однако, не сгорела, но оказалась сломана и повреждена, была для него тяжелым испытанием; тем не менее, когда он расположился в нижних покоях, принадлежащих Г[ерцогине] Курляндской[743], которые своим расположением и приятностью напоминали Имп[ератору] его собственные, он был вознагражден тем, что почувствовал себя там даже лучше, чем прежде у себя. Я боюсь, что все эти безделки есть не что иное, как повторение, и что Императрица уже знает обо всем, что касается Вашего Брата. В этом случае, любезная Сестрица, рассматривайте это несвежее блюдо лишь как желание угодить Вам. __ С этим же курьером Вам отправляется известие о несчастии, случившемся с Александриной. До сих пор она чувствует себя на удивление хорошо, но я опасаюсь последствий для Ее здоровья, и очень печально, что нужно было пожертвовать ребенком. Пусть этот урок заставит Ее в будущем быть более осторожной! Она была очень мало сосредоточенной на основном и это <нрзб.>

Я заставляю Вас много читать, любезная моя Сестрица, но все, чего я желаю, – это не наскучить Вам и потому без лишних слов прибегаю к Вашей дружбе и вниманию и прошу у Вас позволения обнять Вас от всего сердца.

Э.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[744]

Варшава,

5 октября 1820 года.

Эти строки, любезный добрый мой Друг, передаст Вам Гийом[745]. Полагаю, что он Вам сам расскажет о Варшаве и о нашем там пребывании. Он внушил мне надежду, которая меня несказанно радует, увидеться с Вами вновь. __ Если Ваше здоровье и приличия позволяют, то я думаю, что это очень хорошо можно было бы осуществить, если бы Вы согласились приехать, чтобы провести некоторое время в Ратиборе в Силезии[746]. Я позабочусь о том, чтобы Вас там расквартировать. От него рукой достать до Троппау[747], и мы сможем там видеться в свое удовольствие. __ Но я полагаю написать Вам обо всем более детально, как только прибуду сам в эти края.

Вы должно быть знаете уже из писем Матушки, как счастлива она была бы иметь Вас в Петербурге этой зимой, будучи оставлена всеми, ибо моя невестка в настоящий момент находится в Берлине вместе со своим Мужем[748]. __ Между тем, Принц Оранский полагает, что Вы не сможете приехать к нам ранее весны. Знайте же раз и навсегда, что Вы у нас желанны во все времена, и что радость от пребывания с Вами неизменна. Но признаюсь, что этой зимой мы могли бы, возможно, провести еще больше времени вместе. __ Да благословит Господь наши планы. В Ратиборе мы сможем все это обсудить на досуге, важно лишь, чтобы Вы между тем подготовили все с Вашей стороны. __ Вы вполне могли бы взять с собой Барышень, оставив Мальчика осторожности ради в Веймаре. Полагаю, что учитывая возраст, в котором находятся мои Племянницы, Матери трудно с ними расстаться. В Ратиборе я постараюсь Вам обеспечить жилье таким образом, что если Вы возьмете их с собой, Вам всем будет удобно.

Каким счастьем будет для меня увидеть Вас вновь, любезный Друг, сжать Вас в своих объятиях, мы так давно уже не беседовали друг с другом, и нам столько всего надобно друг другу поведать. Но оставим все это на Промысел Божий, пусть все решится Его Священной волей.

Прощайте, любезный нежный Друг, вспоминайте иногда Брата, который любит Вас всем сердцем. Весь Ваш навеки.

Тысячу добрых слов Герцогу и Герцогине и Вашему Мужу.

A.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[749]

Троппау,

16/28 октября 1820 года.

Надеюсь, любезный Друг, что Гийом передал Вам мое письмо. Надеясь, что Вы по-прежнему склонны принять предложение, которое я Вам передал через него, и согласны приехать, чтобы встретиться со мной, я занялся, как только прибыл сюда, поиском возможности разместить Вас наиболее подходящим образом. Вначалея думал о Ратиборе, но проделав весь путь сюда, нашел его слишком длинным, к тому же мы окажемся таким образом лишены возможности часто быть вместе. ____ В конце концов я нашел в самом Троппау подходящее место, где Вы сможете достаточно удобно расположиться, в доме имеется даже целый этаж, располагающийся над тем, который я предназначил для Вас, и где Дети смогут чувствовать себя удобно в том случае, если Вы привезете их с собой. __ Сообщаю Вам также, что через несколько дней здесь будет Австрийская Императрица[750], так что Ваше прибытие сюда вовсе не покажется странным. __ Все это я Вам предлагаю, если оно Вас устраивает. Что касается меня, то для меня будет необыкновенной радостью увидеться с Вами и наговориться вдоволь.

__ Пока же я оставляю исполнение своих намерений на волю Господа нашего, который решит, чему из всего этого д?лжно и можно свершиться. __ Прощайте, любезный нежный Друг, признаюсь, что одна мысль сжать Вас в своих объятиях доставляет мне неописуемую радость. Тысяча низких поклонов Великой Герцогине и Великому Герцогу, Вашему Мужу, поцелуйте от меня Детей. Весь Ваш сердцем и душой навеки.

_____

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[751]

Петербург,

19 января / 1 декабря 1820 года.

Удобство писать Вам, пока Вы находитесь в Троппау, заставляет меня, любезная моя Сестрица, воспользоваться этим, чтобы поблагодарить Вас за любезное письмо от 5 сент[ября] и за внимание, которое Вы мне в нем выказали, вспомнив о моем Дне. Неясность касательно Вашего путешествия и чувство застенчивости заставили меня отложить на некоторое время мой благодарственный ответ на Ваше письмо. В своей признательности я ограничусь тем, что вообще могла бы сказать в ответ на Ваше письмо, ответы на вопросы, которые Вы мне задаете, не имеют более смысла, поскольку они касаются подробностей, о которых Имп[ератор] наверняка уже рассказал Вам все, что могло Вас интересовать. Вы, должно быть, были счастливы вновь оказаться рядом с ним, и я испытываю истинное удовлетворение, когда думаю, что в Вашем лице он найдет ту, которая заставит его пережить счастливые моменты посреди шума и суеты, неизбежных в его деле.

Не буду Вам говорить, любезная Сестрица, о военном событии, которое Вас очень занимало в Троппау в связи с теми неприятностями, которые оно доставило Вашему Брату[752] и которое в последнее время стало единственным предметом всех его интересов и забот. Резолюция, которую Имп[ератор] только что разослал[753], положила решительный конец всему этому. Все единодушно оценили справедливость и умеренность его решения, и тревоги многих на этот счет исчезли.

Наша придворная эпопея имеет самый что ни есть монотонный характер, и о ее каждодневном развитии Вы знаете из писем Имп[ератрицы]. А потому мне лишь остается Вам рассказывать о том, чем сама я занимаюсь на досуге, что вряд ли Вам будет интересно. ____ Когда я имею на то возможность, то хожу играть с Детьми Николя, которые, как Вы знаете, проживают в настоящее время в Ваших бывших покоях. Эти голубки меня искренно забавляют, они милы, особенно малютка Мари[754], бедный Александр[755], взрослея, страдает иногда последствиями первородного греха. Дай Бог, чтобы его воспитание стерло эти следы, насколько это возможно!

Поверьте, дражайшая Сестрица, что я очень польщена сходством, которое Вы находите в Вашей Старшей Дочери[756] со мной. Мне хочется верить, что несмотря ни на что, она заставит Вас чаще вспоминать Вашу покорнейшую слугу. Нам подают надежду, что мы увидим Вас следующей весной. Она будет поистине прекрасной, если Вам удастся привести с собой Ваших Дочерей.

Передайте, любезная Сестрица, тысячу добрых слов от моего имени Вашему Мужу и позвольте мне обнять Вас от всего сердца, вверяя себя Вашей дружбе.

Э.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[757]

Лайбах[758],

27 декабря / 8 января 1820/1 года.

Я получил, любезная Сестрица, Ваше письмо от 17/29 дек. из Бреслау и спешу Вас за него поблагодарить.

Сообщаю Вам, что я чувствую себя очень хорошо, мои дела идут своим чередом. Мне остается лишь сообщить Вам о моем благополучном прибытии сюда.

Примите уверения в моей нежной и искренней привязанности.

Александр

P.S. Ее Величество Императрица поручила мне не передавать Вам ничего.

При сем прилагаю вложение от Матушки.