1805 год

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[244]

Санкт-Петербург,

15 января 1805 года.

Я отвечаю сразу на оба Ваших милых письма, моя добрая, любезная Мари. Они были доставлены мне почти одновременно и оба доставили живейшее удовольствие. Как благодарно Вам мое сердце, мой любезный Друг, за всю ту дружбу, которую Вы мне выказываете, и насколько я был тронут всем, что Вы пишете мне о моем Дне. О, я очень вспоминал Вас в этот день, любезная Сестрица, хотя правильнее было бы сказать, что не проходит и дня, чтобы я живейшим образом Вас не вспоминал. Мысль о том, что Вы счастливы, есть самое сладостное утешение для моего сердца, утешение в утрате, стоившей мне так дорого и с которой время меня никогда не заставит свыкнуться. Как бы мне хотелось увидеть Вас посреди вашего семейства и провести с Вами хоть несколько мгновений. Но, увы, как можно об этом даже мечтать, если я, словно каторжник, прикован к месту своей повинности! Вы скажете мне, что картина, которую я рисую, неудачна и странна, коль скоро речь идет о троне; но думаю, что от этого она не становится менее верной. Впрочем, пора оставить эту не слишком занимательную тему, которая мне уже успела набить оскомину. Я лучше отвечу на вопросы, которые Вы мне задаете. Вы уже знаете, что бал у Маменьки, о котором Вы мне пишете, не состоялся из-за недомогания Катрин, она, замечу в скобках, совершенно здорова. Что касается меня, то я нисколько о том не жалею. Вы помните, что я никогда не любил балы, и моя склонность к танцам с тех пор нисколько не возросла. Как Вы добры, что вспомнили об Илье. Он чувствует себя прекрасно, став отцом маленькой девочки, которую мы во время крестин держали над купелью вместе с Като. Вашими молитвами, любезный Друг, Церемония 6 января[245] полностью состоялась. Погода стояла прекрасная, и праздник очень хорошо удался, и все было очень красиво. Тысячу раз благодарю, любезный мой Друг, за инструмент, который Вы мне послали, сейчас занимаются переводом на французский язык его описания. – Не сердитесь на меня, любезная Мари, за то, что я до сих пор не прислал Вам свой портрет, но дело в том, что у нас совершенно нет художников, а мне не хотелось бы посылать Вам дребедень, подобную всем тем портретам, которые были с меня писаны[246]: был момент, когда мне хотелось, чтобы мой портрет написала одна французская дама[247], которая находилась здесь и практиковалась в этом виде искусства. Но я отказался от намерения после того, как увидел, как мало оно ей удается. Она написала портрет моей жены, который отвратителен[248]. Надеюсь послать Вам в скором времени мой бюст, выполненный Гишаром, но все с тем же условием: если он получится[249]. – Мне нечего Вам сказать о здешней жизни, ничто не изменилось с тех пор, как Вы уехали. К тому же Вы знаете, как я ненавижу изменения. – А потому можете быть уверены, что будете любимы Вашим Александром так же, как были любимы прежде, то есть от всего сердца. Прощайте, любезный мой Друг, любезная моя Мари, вспоминайте иногда Брата и Друга, который любит Вас от всей души.

Александр.

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[250]

Петербург,

24 января / 6 февраля 1805 года.

Я не хочу оставаться единственной, кто еще не поздравил Вас, любезная Сестрица, с Днем рождения, если бы Вы были с нами, я бы весьма нежно Вас расцеловала, позвольте мне сделать это мысленно и будьте уверены, что я желаю Вам всего того, чего Вы сами для себя более всего желаете, себе же я желаю увидеть Вас здесь вновь в конце этого года. – Я не поблагодарила еще Вас за милое письмо, которое получила от Вас через вернувшегося курьера, поскольку все те подробности, о которых Вы пишете и которые касаются того, что Вы видели и делаете, меня очень позабавили и заинтересовали; мне хотелось бы ответить Вам тем же, однако до сих пор зимние месяцы у нас проходят довольно монотонно, и кроме театральных представлений в Эрмитаже[251] Двор не устраивает никаких увеселений. Я не отношу к их числу ярмарки и кружки выходного дня[252], которых, слава Богу, у нас предостаточно. Конец Масленицы будет, возможно, более веселым. Маменька собирается перед ее окончанием дать еще несколько Балов.

Прощайте, любезная Сестрица, страх задержать отправление нарочного заставляет меня сократить по возможности это письмо и прервать нашу болтовню, но не воспрепятствует поцеловать Вас от всего сердца и просить Вас не оставлять меня Вашей дружбой.

Элизабет.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[253]

25 января [1805 года].

Нарочный, с которым я отправлю это письмо, передаст его Вам, любезная Мари, в Ваш Праздник[254]. Как горько мне, дорогой Друг, что все эти пожелания, которые мое сердце без устали посылает Вам, я могу выразить лишь на бумаге. Будьте всегда столь же счастливой и довольной, сколь сильно я хочу Вас таковой видеть; Вы этого более чем заслуживаете. Вспоминайте иногда о Брате, который искренно к Вам привязан. Я заранее сочувствую тому, мой любезный Друг, сколько комплиментов и поздравлений Вам придется выдержать, и заранее боюсь, как бы Вы не начали от них лопаться, разве что эта благородная предрасположенность исчезает, как только покидаешь Cara patria[255]. Могу поручиться, что здесь, напротив, она сохраняет всю свою силу. В этот раз я пишу Вам очень коротко, любезный мой Друг, ибо у меня очень мало времени. К этому письму я прилагаю пару рыбок или же животных амфибий, как Вам будет угодно, которые прошу принять как память о Брате, нежно к Вам привязанном. Прощайте, добрый мой Друг, не оставляйте меня Вашей дружбой, и верьте в ту дружбу, которую я сохраню к Вам навеки.

______________

Кланяйтесь от меня Принцу.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[256]

Санкт-Петербург,

31 марта 1805 года.

Надеюсь, добрый мой Друг, что Вы довольны моим послушанием и что молчание мое было достаточно долгим. Но в этот раз я даже не могу поставить его себе в заслугу, поскольку лишь увеличение дел, которые мне было необходимо выполнить, а вовсе не желание заслужить Ваше одобрение, не давало мне так долго возможности Вам писать. Нарочный отправляется в Берлин, а мне совершенно необходимо хотя бы в нескольких строках письма побеседовать немного с Вами, моя добрая любезная Мари. Какое удовольствие доставили мне Ваши последние письма и в особенности та дружба, которую Вы мне в них выказываете. Сохраняйте ее всегда, любезная Сестрица, моя же дружба к Вам угаснет только вместе с моей жизнью. – Итак, мой добрый Друг, у Вас уже имеется маленький животик, ах, как Вам, должно быть, он идет, не знаю, что бы я отдал, чтобы увидеть Вас в этом положении, медленно передвигающейся с откинутой назад спиной, положа руки на очаровательнейшую из подушек. Представляю, какую радость Вам это доставляет. В то же время я не могу не думать о том, что дата нашей встречи тем самым отодвигается. Признаюсь, что мысль об этом причиняет мне боль. Но я не эгоист и не позволю себе сравнить эту боль с радостью, которую Вы почувствуете, родив ребенка, я же в Вашей радости приму самое искреннее участие. Да благословит Всевышний Вас и Ваше Дитя, это пожелание Брата, который любит Вас от всего сердца. Мне мало есть что поведать Вам о нашей жизни здесь, добрый мой Друг. Вся семья пребывает в добром здравии, как вы наверняка знаете, а Като толста более, чем обыкновенно, щечки ее мое наслаждение, и Вы можете легко себе представить, что они нередко подвергаются oперации, производящей определенный звук, который из них извлекается великолепно. Что касается моего прибавления в весе, то не бойтесь, любезный Друг, ничего излишнего у меня нет, и даже моя предрасположенность толстеть полностью прошла с тех пор, как снова начались военные учения. – А Вы, любезная Мари, чем занимаетесь Вы? если я и могу в чем-то упрекнуть Ваши письма, то только в том, что Вы недостаточно рассказываете мне о себе; довольны ли Вы, хорошо ли себя чувствуете в этом знаменитом городе, по праву прозванном, как говорит мой Братец, немецкими Афинами?[257] Все мое желание, чтобы Вы были счастливы, тогда мысль о разлуке с Вами будет мне не так тяжела. – Наша нынешняя зима была скучноватой, но скоро уже наступает Пасха, и я отчаянно боюсь, как бы нам в этой связи не угрожало несколько балов, которые отнюдь не в моем, как Вы знаете, вкусе и которые некто очень хорошо прозвал общественным бедствием[258]. Прощайте, добрый мой Друг, любезная Мари, вспоминайте иногда Брата, который любит Вас от всего сердца, и любите его хоть немного сами.

Александр.

_______

Тысячу благодарностей, любезный Друг, за пресс-папье, которое вы мне послали, и за милую надпись на нем. Я сначала было подумал, что это макет надгробного камня на мою могилу.

МАРИЯ ПАВЛОВНА – АЛЕКСАНДРУ[259]

1805 год, Веймар, понедельник.

17/29 aпреля.

Любезный и очень любимый мой Братец! Я имела счастье получить Ваше письмо от 31-го марта, переданное мне нарочным, и то, что я при этом испытала, невозможно передать простым словом удовольствие. Я рада, что Вы в добром здравии несмотря на то, что все слухи о Вашем прибавлении в весе оказались ложными, поскольку Вы мне говорите, что даже предрасположенность толстеть у Вас прошла: признаюсь даже, что я не сожалею об этой Вашей способности, которая была в высшей степени для Вас благотворной, мне кажется, что, когда худеешь, чувствуешь себя легче. Я также очень рада тому, любезный мой Друг, что письма мои к Вам, как представляется, не вовсе Вам неприятны: а для меня это такое счастье беседовать с Вами, возлюбленный мой Братец, и если я говорю о своей нежности к Вам, то только потому, что следую велениям сердца, которое знает Вас достаточно, любезный Александр, чтобы быть исполненным самой большой и искренней дружбой к Вам, мoй лучший Друг. Сделайте милость, любезный Александр, не слишком церемоньтесь со мной и впредь: Ваши письма никогда не доставят мне удовольствия, если я почувствую, что Вы пишете их в ущерб Вашему отдыху и спокойствию: я отлично знаю, сколь мало Вы принадлежите cебе, и потому, любезный Друг, пусть Ваше дружеское расположение ко мне не станет новым для Вас затруднением; взамен, любезный мой Друг, я прошу Вас и даже требую, чтобы Вы по крайней мере один раз в день обо мне вспоминали, уверенность, что Вы это делаете, мне необходима, для меня уже совершенно ужасно и то, что я не вижу Вас, судите, что было бы, если бы Вы обо мне и вовсе забыли: не потому, Братец, что мне в душу закралась подобная мысль, о! нет, нет, я верю, что Вы скучаете обо мне, но, по крайней мере, Александр, позвольте мне Вам сказать, как необходимы мне Вы и Ваше ко мне внимание и каким благом является для меня каждая отведенная мне Вами минута. Любезный Друг, я не могла удержаться от смеха, читая то, что Вы пишете обо мне. Вы ошибаетесь только в одном, представляя меня медленно шествующей с откинутой назад спиной. Вовсе нет, я хожу так же быстро, как и раньше, но не отрицаю того, что сама себя не узнаю, так моя внешность изменилась в преддверии того, что мне суждено исполнить. Благодарю Вас, любезный мой Братец, за тот интерес, который Вы ко всему этому проявляете, мне это несказанно приятно; и я чувствую себя превосходно и завтра отправляюсь в Лейпциг[260]. Как жалко, что Вы не женщина, с какой бы радостью я делала бы здесь для Вас покупочки, подбирая для Вас украшения. Признаюсь, любезный Друг, что мне самой тяжело было оставить надежду увидеть Вас вновь в этом году, надежда это так сладостно сроднилась со мною, и я полагала мое возвращение делом настолько решенным, что вначале, не почувствовав всю цену дара, ниспосланного мне Небесами, пришла от него в отчаяние. Теперь же я утешаю себя тем, что вернусь к Вам уже не одна, и поверьте, Александр, что одна мысль об этом приводит меня в восторг. Да ниспошлет мне Господь силы осуществить замысел, столь любезный моему сердцу, и да сделает Он так, чтобы я имела счастье увидеть Вас и обнять Вас вновь как можно быстрее[261]. Вы пишете мне о монотонности Вашего обычного образа жизни; я же этому, любезный Друг, весьма рада, и это – из чистого чувства эгоизма: пока Вы сохраняете свои привычки, я могу всегда, несмотря на свое удаление, знать, чем Вы заняты в течение дня. Я хорошо узнаю Вас, испытывающего ужас перед танцами: и все же я совершенно уверена, что один бал после Пасхи у Вас уже был; но Вам, бедный мой Старичок, удовольствия от легких пируэтов уже не испытать. Небеса даруют нам здесь дни, совершенно сходные между собой, так что при восходе и заходе солнца кажется, что это один и тот же день, бесконечно продолжающийся: к моему несчастью, весна здесь неприглядная, можете ли Вы себе представить, Братец, что до сих пор все еще не полностью покрыто зеленью; мне доставляет удовольствие хвалить петербургский климат, который, несмотря на свою изменчивость, способствует скорому наступлению весны, позволяя расти траве. Немецкие Афины, любезный Братец, есть самый старый, самый грязный, самый уродливый город в мире. Вместе с тем Господа его основатели допустили огромную оплошность, поместив его словно в дыре; потомки их утверждают, что это из-за воды[262]. Это правда, что с водой здесь немало сложностей, но когда я подымаю глаза и вижу холмы, возвышенности, доминирующие над городом, я не могу удержаться от мысли о том, что на самом деле Господа эти мало понимали в местоположении. Все, что окружает Веймар, симпатично, здесь есть очаровательные возвышенности, откуда открываются великолепные виды. В целом Саксония производит вид счастливого края; все говорит здесь о благополучии, и сама она похожа на человека, пребывающего в добром здравии. Бьюсь об заклад, что лишь с этим краем могут сравниться своим здоровым видом щечки Катрин. Что касается моей жалкой персоны, новости о которой Вы желаете знать, любезный мой Братец, то в этом знаменитом граде я живу тихо, издалека восхищаясь Эрудитами, Учеными, Людьми образованными; я слушаю их с большим удовольствием, но всегда с закрытым ртом, поскольку наряду с даром красноречия, которым одарили меня Небеса и которое могло бы привлечь их внимание, Им Небеса сообщили чудный дар вызывать у меня мурашки, так что мое восхищение перед ними остается исключительно безмолвным. К тому же эти Господа нередко весьма докучливы. Вот и все, любезный мой Друг, что я могу сказать об этой обители Искусств и Наук. Я уже писала Константину, что если он когда-нибудь сюда приедет, то станет здесь непременно Алкивиадом[263]. Прощайте, мой глубоко почитаемый, глубоко любимый, любезнейший мой Братец, целую Вас сто тысяч раз от всего сердца. Не забывайте меня и верьте, что и в гробу я буду оставаться Вашей верной и преданной Сестрицей

Мари.

_____________

Мой Муж кланяется Вам.

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[264]

Петербург,

25 апреля / 7 мая 1805 года.

Я не могу позволить уехать Господину фон Ламздорфу[265], не напомнив Вам о себе, любезная Сестрица. Уже давно лишала я себя этого удовольствия исключительно из соображений деликатности, Вы столь обязательны в своей переписке, что я боюсь, как бы, особенно в настоящий момент, письма, которые не являются для Вас первостепенными, не принесли Вам излишнего беспокойства, и потому умоляю Вас поверить мне, что если я Вам ныне и пишу, то вовсе не для того, чтобы получить ответ, но для собственного своего удовлетворения. При этом я остаюсь достаточно осведомленной обо всем, что касается Вас и что происходит с Вами, любезная моя Сестрица, я узнала, что Вы плохо себя чувствовали по причине, которая заставляет нас терпеливо переносить все беды, я знаю также об опасности выкидыша, которой Вы подверглись. Но Вы счастливо ее избежали, и надеюсь, что это сделает Вас более осмотрительной в будущем. – Не пишу Вам о том, что происходит у нас, Вы наверняка об этом столь же хорошо осведомлены, как если бы Вы сами были здесь; надеюсь, что весна у Вас была более красивой, чем у нас, такой плохой весны, как в этом году, я здесь еще не видела, это беспокоит Маменьку, желание которой отправиться в Павловски в преддверии месяца мая вам хорошо известно[266], но, говоря между нами, мне кажется, что Вашей Сестрице было бы на руку, если бы отъезд отложился на несколько дней. Во время Пасхальной недели Маменька давала бал, чтобы позволить Лакелюшам наверстать упущенное[267]; однако я забываю, что когда это письмо до Вас дойдет, Вы к тому времени уже позабудете обо всем том, о чем наверняка Ваша Сестрица сообщила Вам в самых больших подробностях.

Прощайте, дорогая Сестрица, передайте, прошу, мои поклоны Вашему Мужу и сохраняйте в отношении меня те чувства, в неизменности которых во всех обстоятельствах Вы имели милость меня уверять, они остаются для меня очень дороги.

Элизабет.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[268]

Санкт-Петербург,

31 мая [1805 год].

Моя добрая, любезная моя Сестрица. Поскольку Господин Новосильцев[269] едет через Берлин, я не хочу отпустить его, не передав несколько строк для Вас, любезный мой Друг. Уже давно я Вам ничего не писал и сейчас уже чувствую настоящую потребность это сделать. Вы видите, любезная Мари, что я исправно исполняю Вашу волю и пишу Вам лишь тогда, когда выдается свободный момент, но я Вас уверяю, что это не заставляет меня реже вспоминать о Вас и что во всех обстоятельствах мне Вас очень не хватает. Мне надобно поблагодарить Вас за два письма, которые доставили мне большое удовольствие, как это всегда и случается с Вашими письмами. Не знаю, что бы я отдал, чтобы увидеть Вас хотя бы на мгновениe, особенно с Вашим дражайшим маленьким (впрочем, вероятно, уже очень большим) животиком, который чудо как Вам идет, как то утверждают все, кто Вас видел. Принц Фердинанд[270] Вами очарован и находит вас очень похорошевшей; наконец, добрый мой Друг, не могу Вам передать, как мне хочется порой Вас поцеловать, и как горько думать, что возможность этого откладывается так надолго. Вы взяли на себя труд дать мне совет вспоминать о Вас ежедневно хотя бы на мгновение. Заверяю Вас, речь идет о множестве мгновений. Ежедневно моя милая Мария предстает перед моим умственным взором. О здешних делах ничего особенного сказать Вам не могу. Вы знаете уже, что Маменька в деревне[271], последнее совершенно не устраивает Като, которая ненавидит покидать любезный ей Петербург. Константин в армии, в остальном же все идет привычным чередом, и нынешний день мало отличается от вчерашнего, включая и мой мост, трепещущий в ожидании того, чтобы его перешли как обычно[272]. Что касается Петербурга, то я надеюсь, что вы найдете его преобразившимся. Вместо противного гласиса Адмиралтейства я велел насадить очень красивую аллею[273], деревья которой поистине великолепны, и это становится очень привлекательно, уверяю вас. Как бы я хотел, чтобы Вы прошлись по ней, выставив свой животик вперед: как и полагается, Вы бы оперлись на мою руку, и Петербургу бы явилось зрелище отеческой нежности, как это называет Катрин. – Прощайте, мой любезный Друг, я уже достаточно намолол Вам всякого вздора. Вспоминайте иногда о Брате, любящем Вас от всего сердца, для которого Ваша дружба столь необходима, целую тысячу раз Ваши хорошенькие беленькие ручки. Черкните мне, растолстели ли и они тоже, а если Вы захотите доставить мне удовольствие, то запечатлейте от моего имени на каждой из них поцелуй. Прощайте, любезная, добрая моя Мари, не забывайте меня совершенно. Весь Ваш до гроба

Aлександр.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[274]

Каменный Остров.

1 июля 1805 года.

Нарочный, который привезет Вам это письмо, мой любезный Друг, должен прибыть к Вашему Дню[275]. Примите, любезная Мари, мои самые нежные поздравления и пожелания счастья, которые я не устаю Вам посылать. Как мне жаль, что я не могу всё это высказать Вам собственными устами, но сколько же всего напомнит мне этот день.

Будьте счастливы, это единственное, что может примирить меня с сознанием того, насколько далеко Вы от нас находитесь. Я должен благодарить Вас, мой добрый Друг, за Ваше любезное письмо и за очаровательную трубку, которую Вы мне послали, самую красивую из всех, которые я когда-либо видел. – У нас ничего нового до сих пор не произошло, а Вы знаете, что это единственное, чего я желаю; я ненавижу изменения, однако политический горизонт неприятно омрачается. Вы видите, что я начинаю говорить как человек государственный. – Вы уже знаете, любезный Друг, что, может статься, к Вам прибудет Тетушка[276]. Она с трудом поправляется от воспаления легких, которое запустила, и ей теперь предписано путешествие. Вчера в Павловски я видел Ваше изображение, которое, не обладая разительным сходством, напоминает тем не менее некоторые Ваши черты, особенное удовольствие мне доставила роза, которая весьма заметна, и почему же мне не дано лицезреть все это в натуре?[277] Прощайте, добрый мой Друг, моя любезная Мари, не оставляйте меня своей дружбой и вспоминайте иногда о Брате, который любит Вас от всего сердца. Мои поклоны Принцу.

Aлександр.

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[278]

Каменный Остров[279]

10/22 июля 1805 года.

Я собиралась поблагодарить Вас со следующей почтой за Ваше милое письмо от 16/25 июня, любезная моя Сестрица, но узнав, что в Веймар отправляется курьер, предпочла отправить Вам письмо с ним, чтобы он одновременно передал Вам и мои поздравления с Вашим Праздником, я радуюсь, что Вас можно поздравить и с другим Праздником 22-го числа[280]. Вы, любезная Сестрица, обладаете прекрасной памятью, которая позволяет Вам помнить самые незначительные моменты Вашей жизни; сколько же воспоминаний подарят Вам этот и предыдущие дни, вы вспомните, разумеется, и о нас и будете в мыслях вместе с нами в Петергофе. Я очень благодарю Вас, любезная Сестрица, за подробное описание вашего пребывания в Вильгельмстале[281] и Вашей встречи с Прусскими Величествами, у меня сохранились очень яркие воспоминания об окрестностях Эйзенаха, которые, по моему мнению, великолепны, хотя и весьма патриархальны[282]. Это Ваше определение, которое, как Вы, разумеется, помните, Вы нередко применяли к Вашему Братцу. Очень жаль, что в такое симпатичное место, как Вильгельмсталь, Вы попали в такую плохую погоду. Вы жалуетесь на холод, мы от него также очень страдали в начале лета, но с недавнего времени вознаграждены за него наступлением довольно сильной жары, я в особенности почувствовала ее сегодня, отправившись в Павловски в той знаменитой коляске, в которой в прошлом году, один раз или дважды, приезжал Ваш Брат, но к счастью, посреди дороги пошел дождь.

Вы слишком добры, любезная Сестрица, что беспокоитесь о моих головных болях; хотя Маменька Вам о них и писала, тем не менее в целом они становятся менее частыми, и к тому же в остальном я чувствую себя так хорошо, что могла бы ощутить себя и вовсе неуязвимой, если бы об этом поменьше было разговоров. – Амели очень будет сожалеть о том, что упустила случай Вам написать, поскольку во время моей прогулки по П[авловску] она вышла из коляски. Домой она вернется поздно, письма же должны уйти уже сегодня вечером. Она была очень тронута Вашим к ней вниманием, передавайте мои поклоны Принцу и сохраняйте по-прежнему, любезная Сестрица, свою дружбу ко мне, она мне очень дорога.

Элизабет.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[283]

Таврический дворец[284],

15 августа [1805 года].

Я пользуюсь отъездом фельдъегеря, добрый и любезный мой Друг, дабы адресовать Вам эти строки и поблагодарить тысячу раз за оба Ваших столь милых письма. Вы не можете сомневаться в искренности моих Вам пожеланий счастливого разрешения от бремени, они исходят от сердца, очень к вам привязанного. Я завидую судьбе фельдъегеря, он увидит Вас еще с Вашей округленностью, которая, как говорят, более чем внушительна. Мои предположения не совпадают с известиями, которые Вы мне сообщаете, а должны были бы усиливаться более-менее пропорционально Вашей талии. Если все это правда, то я наверху блаженства и хотел бы быть уверенным, что Вы достигли толщины Тетушки, поскольку нахожу, что это и есть истинные пропорции. С грустью проводили мы Тетушку, не могу Вам передать, чего мне стоило расставание с ней. Кланяйтесь Ей от меня, когда она будет у Вас, и скажите, что мои молитвы сопровождают Ее повсюду. – Как же это место, откуда я пишу Вам это письмо, напоминает мне о грустном[285]; уверяю вас, добрый мой Друг, что с того времени я не могу войти в Таврический дворец, не испытав сердечной боли.

Ничего не говорю Вам, добрый мой Друг, об обстоятельствах нынешнего времени. Маменька взяла этот труд на себя[286]. Я же предпочитаю выразить Вам свою привязанность и дружбу, которые исчезнут лишь с моей смертью. Прощайте, любезная Сестрица, любезная Мари, вспоминайте иногда хоть немного Вашего Александра, который любит Вас всеми фибрами своей души.

________

Кланяйтесь от меня Принцу.

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[287]

Петербург,

15/27 августа 1805 года.

Я пишу Вам из Таврического дворца, любезная Сестрица, и здесь же я позавчера получила Ваше письмо, переданное мне фельдъегерем у Вашей Сестрицы Катрин, которую я навещала между обедней и обедом и чье гостеприимство заставило меня вкусить обильный, заменяющий обед завтрак, который уже приближался к концу, когда мне возвестили о прибытии одного любезного человека, передавшего мне прямо в руки Ваше письмо. Излишне было бы говорить, какую радость оно мне доставило, и все же, несмотря на это, позвольте мне повторить Вам просьбу, которую я, кажется, Вам уже излагала, а именно: не отвечать мне столь регулярно на все мои письма, которые я Вам буду писать в ближайшее время; разумеется, это не значит, что, разрешившись от бремени и оправившись от родов, вы не должны будете мне писать, моя дражайшая Сестрица, великодушие мое не заходит столь далеко… – Я не пишу Вам о том, какие причины заставили Маменьку остаться в Городе, думаю, что она сама Вам это разъяснила, мы же по-прежнему живет на Кам[енном] Острове и останемся там, вероятно, еще на какое-то время. Но это нам не мешает, как Вы легко можете догадаться, каждый день бывать здесь, за исключением тех дней, когда Маменька сама приезжает к нам. Вы уже, конечно же, осведомлены об отъезде дорогой Тетушки, который заставил нас пролить немало слез. Есть все причины полагать, что путешествие Ее было благополучным, но очень жаль, что обстоятельства не позволили ей поехать в Веймар, я об этом очень сожалею, когда думаю о той невероятной радости, которую Вы бы испытали, увидев Ее; надеюсь, что мы увидим Вас обеих снова приблизительно в одно и то же время. Надобно, чтобы мысли завершались надеждой пережить в будущем моменты, на самом деле довольно редкие, когда счастье окружает нас со всех сторон, это помогает переживать горести, удельный вес которых чаще всего оказывается тяжелее. – Простите мне это философическое отступление, вырвавшееся из-под пера так, что я и не заметила, и поговорим о докторе Галле[288], любопытствующий интерес к которому у меня возрос благодаря Вам. Разумеется, я не упущу возможности его удовлетворить, если Галль прибудет сюда, потому что система его всегда меня интересовала, даже несмотря на то, что я так мало о ней знала. У нас есть сейчас другой человек, тоже знаменитость в своем роде, это Доктор Франк из Вены[289], о котором вы наверняка уже слышали. Вы, возможно, знаете, что он получил должность в университете города Вильно и находится там уже почти целый год, но всего лишь несколько дней назад он прибыл сюда и произвел огромный фурор, такое бывает со всякой новостью, даже если объект того не заслуживает. Прощайте, любезная Сестрица, я болтаю и царапаю на бумаге каракули, потому что имею в своем распоряжении одни только перья, не предназначенные для употребления, поскольку сегодня праздник и мы пришли на обедню и на обед, а я пользуюсь паузой, чтобы напомнить Вам о себе и просить помнить о себе всегда, как это бывало до сих пор. Обнимаю Вас от всего сердца и прошу передать тысячу нежных пожеланий Вашему Мужу.

Элизабет.

_______________

Амели, находящаяся здесь рядом со мной, поручает поблагодарить Вас за переданные ей пожелания и адресовать Вам свои.

МАРИЯ ПАВЛОВНА – АЛЕКСАНДРУ[290]

Веймар, среда

30 aвгуста / 11 сентября 1805 года.

Любезный мой Друг! Я не могу отмечать этот День[291], не послав Вам при этом самые мои искренние пожелания и не расцеловав Вас от всего сердца. Да ниспошлет Вам Бог безоблачное счастье, каковое Вы и заслуживаете, и тогда, любезный Александр, благополучие Ваше будет полным. Почему не могу я быть в числе тех, кто Вас окружает и кто имеет счастье выразить Вам изустно те чувства, кои они испытывают к Вам: и все же я смею надеяться, что пожелания мои не становятся ни менее горячими, ни менее искренними оттого, что я нахожусь вдали от Вас; беда эта касается меня одной и никогда, никогда, ни на одну секунду не повлияет на то живое участие, с каким я воспринимаю все, что касается Вас, ФИГУРА. Утром, зная, что Вы отправились гарцевать в Александро-Невский монастырь[292], я съела две вафли и две картошины за Ваше здоровье в местечке, которое называется Бельведер[293], мой Муж проглотил там персик, Принцесса Каролина[294] вафлю, а Графиня Хенкель[295] чашечку кофе, и все это в Вашу честь, Сир, и Вам во славу. С письмом я посылаю дубовый листок, сорванный с одного из окрестных деревьев, да послужит он основанием Победного Венца, которым Вас однажды увенчают, мне же будет принадлежать слава Той, кто внесла в него первую лепту. Что Вы делаете, мой лучший и очень любимый Братец! подозреваю, что Вы страшно заняты; на самом деле то, что Принц сегодня Вам не пишет, и то, что сама я делаю это так редко, объясняется лишь нашей щепетильностью: у такой персоны, как Вы, не должно оставаться времени ни на что. Я чувствую себя все еще достаточно хорошо, умолчу о том, что постоянно думаю о Вас, ЭТО РАЗУМЕЕТСЯ: только не забывайте меня. Целую Императрицу[296] и Амели от всего сердца. Прощайте, мой любезный, мой лучший Друг, мне надо было бы написать Вам о чем-либо занимательном, но поскольку в этом жанре у меня ничего не припасено, я выбираю партию молчания, предпочитая скорее не говорить ничего, нежели повергнуть Вас в скуку. Прощайте, любезный Александр, любите меня всегда и верьте, что моя привязанность к Вам не имеет границ.

Ваш верный Друг и Сестрица

Мари.

МАРИЯ ПАВЛОВНА – АЛЕКСАНДРУ[297]

[Б.д. Сентябрь 1805 год.]

Любезный Александр, я чувствую себя хорошо и мой Малютка тоже[298]. Позволив ему носить Ваше имя, наградите его также и своими добродетелями, и тогда я буду совершенно счастлива. Не забывайте Вашу M.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[299]

Конице[300],

7 октября [1805 года].

Любезный мой Друг, любезная моя Мари, как передать всю ту радость, которую испытало мое сердце при известии о Вашем столь счастливом разрешении, не могу выразить, насколько я был тронут строками, которые Вы начертали мне немедленно после того, как все свершилось. Вы знаете, любезная Сестрица, насколько Ваш Александр (как Вы его называете) к Вам привязан и насколько все, что с Вами связано, для него дорого. Да хранит Бог Вас и Вашего Малютку и да дарует Он Вам скорейшее выздоровление, ибо до тех пор я не могу оставаться спокойным. Ах, любезный Друг, если бы Вы только знали, как страстно я желаю увидеть Вас вновь и расцеловать, и хотя я не слишком понимаю, как это возможно осуществить, мысль эта не выходит у меня из головы. Благодарю Вас также, мой добрый Друг, за дубовый листок, который Вы мне послали вместе со столь милым письмом по случаю моего Праздника. Я заканчиваю письмо, потому что у меня уже не остается и минуты. Я в Галиции вместе со своей армией, и завтра мы выступаем в поход[301], король Пруссии позволил нам пройти по его территории и встал на нашу сторону[302]. Уверен, что эта новость обрадует Вас, любезный Друг. Прощайте, любезнейшая Мари, вспоминайте иногда того, кто любит Вас от самого сердца и для счастья которого Ваша дружба столь необходима.

Надеюсь, что Ваш Малютка не откажется принять чин капитана Семеновского полка, я выбрал этот полк, поскольку ценю его более всех[303]. Весь Ваш сердцем и душой.

МАРИЯ ПАВЛОВНА – АЛЕКСАНДРУ[304]

14/26 октября [1805 года],

вечер.

Любезный Александр! Я хочу позволить себе сладостное удовольствие сказать Вам еще пару словечек в этот вечер, уже после того, как дважды писала Вам в течение дня. Нет, Братец, чем больше я думаю, тем более мне кажется, что я грежу, тем более обретаю Вас вновь и чувствую себя счастливой. Ваша доброта, позволившая принять моего Малютку в бывший когда-то Вашим полк, всего этого душа моя не сможет забыть никогда. Вы выказываете мне столько дружбы, что я осмеливаюсь поручить Вашему благорасположению своего Мужа; o да! Братец, он очень славный малый и у него такое ангельское сердце, что Вы даже не можете себе представить. Тетушка, которая сидит подле меня, просит принять от нее уверения в полнейшем Ее к Вам уважении; в этот вечер мы одни, погруженные в воспоминания о прошедших временах, завтра она уезжает, не говорю Вам, как больно мне об этом думать. Прощайте, любезный Братец, позволительно ли мне просить Вас передать тысячу поклонов Герцогу, который был бы очень счастлив Вас лицезреть лично[305]. Любезный, любезный мой Друг, целую Вас тысячу раз. Ваша

Мари.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[306]

Потсдам,

15 /27 октября [1805 года].

Любезная Мари, добрый мой Друг, вообразите мое счастье: я нахожусь столь близко от Вас, и возможно ли, чтобы я не полетел навстречу Вам![307] Но условием этого будет прежде всего Ваше обещание сохранять благоразумие и не позволять себе слишком предаваться радости, иначе я тут же убегу. Смогу ли я передать Вам, что сам чувствую. Герцог меня обнадежил, что Тетушка еще у вас. Ради всего Святого, задержите Ее еще на несколько дней, а я не заставлю себя долго ждать. Мне смертельно хочется, чтобы Вы обе были вместе, и я хочу увидеть Вас посреди Вашего семейства, одна мысль об этом сводит меня с ума. Прощайте, добрый Друг, любезная Мари, ах, Вы же знаете, как я Вас люблю.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[308]

Дрезден

1 ноября [1805 г.]

Любезная и добрая Мари, как выразить Вам все те чувства, что я испытал при получении Вашего прелестного письма, дышащего такой дружбой ко мне. Моя дружба к Вам хорошо Вам известна, и я осмелюсь сказать, что как бы дороги Вы ни были мне и ранее, теперь Вы стали мне в еще большей степени Другом. Мне было очень тяжело с Вами расставаться, но, по крайней мере, я уехал с уверенностью, что Вы счастливы, и эта уверенность была мне необходима. Сегодня утром, любезный Друг, я получил от Матушки большой пакет для Вас, который спешу переслать Вам вместе с одной необходимой в хозяйстве вещью, которую мы с Катрин называем МОСТОВАЯ, потому что сделана она из камня[309]. Если она Вам понравится, то это все, чего я желаю. Благодарю Вас за собаку. Я никогда не осмелился бы Вам ее подарить, потому что, в сущности, она не моя, и это скорее Илья[310] ее подобрал. Прощайте, моя добрая и любезная Мари. Скажу вам еще, что вы Бизьям[311]. Вспоминайте иногда о Брате и Друге, который любит Вас от всего сердца.

Извинитесь за меня перед Вашим Мужем за то, что я ему не отвечаю, но у меня нет ни минуты свободного времени. Поклонитесь Герцогу и Герцогине. Надеюсь, что недомогание Герцога прошло. Прощайте, любезный Друг, весь Ваш сердцем и душой.

МАРИЯ ПАВЛОВНА – АЛЕКСАНДРУ[312]

Веймар. Понедельник,

6/18 ноября 1805 года.

Любезный Александр! Я имела счастье получить Ваше письмо из Дрездена от 1 ноября, переданное мне человеком, которого мы с Мужем посылали к Вам: благодарю Вас за него тысячу раз, любезный Друг; я поняла, что Вы в хорошей форме и хорошем настроении, человек этот подтверждает, что так оно и есть. Я чувствую себя спокойнее и бодрее. Примите, мой Друг, мою благодарность за МОСТОВАЯ, и хотя вы называете ее вещью для употребления, от этого она доставила мне не менее удовольствия, поскольку исходила она от Вас, Александр. Она великолепна и уже украшала меня вчера. Как же меня радует, любезный Александр, титул Друга, который Вы мне присваиваете; воздержусь от новых уверений в дружбе, которые были бы прегрешением против Вас, но все же осмелюсь сказать, что привязанность моя должна быть Вам известна. Это я была счастлива увидеться с Вами, услышать вновь Ваш голос! Ах, мой Друг, эти моменты я словно переживаю снова, я постоянно вижу Вас перед собой; эта диванная комната и диван, на котором мы столько болтали, я люблю его оттого больше, чем все свои остальные комнаты, чем весь дом. Вчера я была на службе в Лютеранской церкви[313], после чего принимала Представителей Сословий, последнее привело меня в страшнейшее замешательство, я сосредоточилась на своем Сыне, по крайней мере, это давало тему для беседы: затем был обед в большой зале, всё за столом было по-прежнему, не хватало только Вас, а потому не было мгновения, чтобы я не оборачивалась, желая заговорить с Вами, но Вас не находила. На столе стояло даже и это подобие триумфальной арки с зияющим отверстием посередине, через которое в последний день Вы переговаривались с Графом Толстым[314]; Вы помните? Я люблю эти вещи, потому что они видели Вас, и я люблю Веймар и его жителей теперь больше, потому что они знают цену Тому, Кто явился среди них. Признаюсь Вам, любезный Александр, что у меня было даже искушение оставить у себя собаку, если бы во мне не возобладало чувство брезгливости, которое испытываешь, когда присваиваешь себе вещи, тебе не принадлежащие. Это достойный пес, мне бы хотелось, чтобы он к Вам привязался. В Ваших комнатах все осталось по-прежнему, я люблю говорить теперь у Вас, потому что Вы можете быть уверенным, Александр, что все это – Ваше, поскольку все Вас любят и, разумеется, Вам преданы; мысль о том, что Вы будете рассматривать этот дом как свое пристанище, место, где Вы всегда сможете чувствовать себя, как дома, приводит меня в восхищение. У нас ничего не изменилось, только у моего Сына будет новая спальня, потому что в прежнюю солнце никогда не проникает, новая же комната находится рядом, и мой Муж снова объединит две спальни, которые Бискис[315] нам оставил. Мне не нравятся эти изменения, потому что Вы видели старое расположение, а не новое, однако это было необходимо для Малютки, так что через все это надобно было пройти. Князь Гогенлоэ[316] прибыл сюда позавчера, он был у Герцога, говорил с ним о Вас, был им очарован. Сегодня прибыл его обоз, и скоро прибудут войска. Наш Герцог чувствует себя лучше, но его недомогание было нешуточным, оно могло иметь и серьезные последствия: он поручил мне тысячу раз припасть к Вашим стопам. Герцогиня полна воспоминаниями о Вас и просит также не забывать и ее. Те же нижайшие просьбы передают Вам и остальные члены семейства. А вот и мой Сын наносит мне визит. Aх, Бискис! Он чувствует себя превосходно, так же как и мой Муж, который просит Вам сердечно кланяться. К своему письму к Вам я прилагаю также и письмо Константину; не зная, на какой адрес ему писать, я беру на себя потому смелость послать его Вам. Говорят, Вам понравилось в Дрездене, и, как всегда, Вы покорили все сердца. Рассказывают даже, что по прибытии в город Ваши люди замерзли и потому попросили водки: но во всем благочестивом замке таковой не оказалось. И что очень трудно было найти для Вас упряжь из 8-ми лошадей; Двор придерживается своих правил, и запрягают только шесть. Признаюсь, Братец, что я хохотала от всего этого, как сумасшедшая. Нам известна также причина, которая не позволила Вам отправиться в Прагу[317]. Да дарует Вам Бог счастье, какое только возможно. Ваша Бизьям мечтает лишь об этом, и единственная ее мысль – это Вы, Александр. Если бы судьба сделала меня мужчиной, я никогда бы Вас не покинула. По крайней мере, мой Сын однажды сможет это сделать. Мысль об этом меня немного успокаивает. Поверьте, любезный Друг, что Бизьям разделяет с Вами все, что Вы чувствуете и что с Вами происходит, и все это она переживает в тысячу раз сильнее, чем если бы это происходило с ней самой. Прощайте, любезный Братец, любезный Друг, пусть же и другие в этом мире любят Вас так, как это делает Мари, Та, которую вы называете своим Другом и которая им пребудет до конца дней своих. Тысяча благодарностей за Матушкин сверток, который Вы мне переслали. А вот и письмо Тетушки.

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[318]

Петербург,

21 ноября / 3 декабря 1805 года.

Разумеется, любезная Сестрица, я вполне разделила радость, которую Вы испытали, увидев Вашего Брата, должно быть, она увеличилась во сто крат от внезапности и неожиданности того, как всё это произошло. Ваше письмо от 31 октября / 11 ноября, за которое я Вас нежно благодарю, любезная моя Сестрица, хотя и написанное после отъезда Государя, дышит еще тем состоянием опьянения (простите мне это слово!), в которое вполне естественно ввергло Вас Его пребывание в Веймаре. Признаюсь, что я даже боялась, как бы это чрезмерное волнение, так вскоре после родов, не отразилось на Вашем здоровье, однако разумные люди утверждают, что счастье никому не приносило вреда, и это меня успокаивает. – Вы знаете наверняка от Маменьки и понимаете по сложившемуся положению вещей, что в настоящее время обстановка у нас складывается совсем не спокойная, что наши войска совершают чудеса храбрости, но что Имп[ератор] (я имею в виду Наш) находится в Ольмюце[319], а французы совсем близко оттуда; наша же удаленность в настоящий момент весьма тягостна, и я многое бы отдала, чтобы находиться по крайней мере так же близко, как Вы, к событиям, к которым прикованы все мои мысли. – Желаю Вам, любезная моя Сестрица, чтобы сладостный плен, в который взяло Вас маленькое существо, обязанное Вам жизнью, отвлек Вас от печальных событий, которые потрясают ныне бедную Германию[320]. Ваше внимание, заставившее Вас сообщить мне новости о Матушке[321], меня глубоко тронуло, любезная моя Сестрица, но я не хочу злоупотреблять Вашей любезностью, принимая Ваше предложение выполнить мою комиссию в отношении Виллие. Однако я попрошу Господина Паппенгейма[322] взять с собою сверток, адресованный моей Сестрицей Тетушке. Поскольку Амели собирается писать Вам сама, я ничего не говорю от Ее имени, Вас же позвольте мне поцеловать от всего сердца и просить не оставлять своею дружбою.

Элизабет.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[323]

Брест.

2 декабря [1805 года].

Добрая моя Мари, любезный мой Друг. Слава Богу, я уже в России и, верный своему обещанию, немедленно адресую Вам строки этого письма. Я жив и здоров, несмотря на все свинства этой мерзкой Австрии[324]. Прощайте, любезная Мари, у меня уже нет и минуты свободного времени, вспоминайте иногда о Брате, который любит Вас от всего сердца.