Извлечения из семейной переписки великой княгини Марии Павловны

Письмо вдовствующей императрицы Марии Федоровны к Марии Павловне, содержащее текст завещания императора Павла Петровича[879]

Любезной моей и доброй Марии,

передать уже в Веймаре[880]

[Сентябрь 1804 года.]

Любезное мое Дитя, вот копии трех Писем Твоего доброго, любезного и нежного Отца. У меня не было времени передать их Тебе здесь, я поручаю Вольцогену[881] отдать их в Веймаре. Это чтение вызовет у Тебя слезы… признательности, и Ты пожалеешь еще более о твоем добром и замечательном Отце, потому что Ты узнаешь еще… лучше Его сердце и образ мыслей.[882]

* * *

Любезная жена моя.

Богу угодно было на свет меня произвести для того состояния, которого хотя и не достиг, но не менее во всю жизнь свою тщился сделаться достойным. Промысел его соединил меня с тобою, любезная супруга, в такое время для нас обоих, которое никакое человеческое проницание предназначить не могло, и тем самым показал на нас обоих беспосредственным образом волю свою и запечатлев ее исполнил наш союз любви и согласия и дав нам залог оной, детей любезных нам. Таковой его особливой милости мы ничем не заслужили, а относить ее должно к попечению его о отечестве. О коликия обязательства возложены на нас! Обеих их тебе, о дражайшая супруга исполнять, а мне тебе при последнем моем часе советами помогать. Но прежде нежели приступлю к сему важному вспомоществованию, должен тебе отворить сердце свое. Тебе самой известно, сколь я тебя любил и привязан был. Твоя чистейшая душа пред Богом и человеки стоила не только сего, но почтения от меня и от всех. Ты мне была первою отрадою и подавала лучшие советы. Сим признанием должен пред всем светом о твоем благоразумии.

Привязанность к детям залогом привязанности и любви ко мне было. Одним словом, не могу довольно тебе благодарности за все сие сказать, равномерно и за терпение твое, с которым сносила состояние свое ради меня и по человечеству случающиеся в жизни нашей муки и прискорбия, о которых прошу у тебя прощение и за все сие обязан тебе следующими советами. Будь тверда в законе, который ты восприяла, и старайся о соблюдении его непорочности в Государстве. Не обеспокой совести ни чьей. Государство почитает тебя своею; ты сие заслуживаешь, и ты его почитай отечеством. Люби его и споспешствуй благу его. Я преподаю тебе средства к тому. Ты прочти мои бумаги и в них найдешь то, чего я от тебя желаю и от детей своих, и по тому исполняй. Здесь предстоит награждением добродетелей твоих наибольшее, слава, которую ты приобретешь, делая то для отечества, что тебе остается, и на которое намеренно ты с таковою решимостью и охотою поступила. Благоразумие твое тебя наставит на путь правый, и Бог благословит Твои добрые намерения. Старайся о благе прямом всех и каждого. Детей воспитай в Страхе Божье как начале премудрости, в добронравии как основании всех добродетелей. Старайся о учении их наукам потребным в их звании, как о том, что преподавая знании открывает рассудок. Не пренебрегай и телесных выгод, ибо от них здоровие и понесение трудов и наружность благообразная ранящая глаза. Все сие склони их поспешенствованию бодрости и твердости духа, который будучи напряжен к добру, всем качествам душа. Укрепи их в намерении моем о наследстве и законности и в приведении в порядок прочих частей, но старайся им внушить, что человек всякой должен подчинять себя рассудку, а особливо такой, который Богом призван подчинять страсти других и управлять людьми и целым Государством и народом. Таким только себя подчинением может утверждать других во оном, а особливо своих собственных потомков, подавая им пример, а свою же совесть успокоить. Отличи тех, что нам верны были и привязаны, тебе их имена известны, равномерно как и подвиги. Будь милостива и снисходительна и следуя в сем своей душе благодетельной награди всех тех, что у нас служили. Воспитавших и тебя и меня особливо награди. Вместе с сим получишь ты волю мою о детях и прочие распоряжения. Ты все сие разбери и в свое время сделай, а между тем укрепляйся терпением и добродетелями. Бог да благословит всю жизнь твою. Прости друг мой, помни меня, но не плачь о мне, повинуйся воле того, который к лучшему все направляет. Прими мою благодарность.

Твой всегда верный муж и друг.

Подлинное писано собственною Его

Императорского Величества

рукою и подписано тако:

Павел

С. Петербург. Генваря 4 го дня 1788 года.

* * *

Любезная жена моя.

Любезные дети мои.

Достиг я до того часа, в который угодно Всевышнему положить предел жизни моей. Иду отдать отчет всех дел своих строгому Судии, но правосудному и милосердому. Сей отчет тем важнее, чем труднее исполнение должностей и обязательств послания, на которое призван был Святою волею Его. Конец жизни моей приближившийся прежде начала послания моего побуждает меня сложить все обязательства и должности по лучшему разумению моему и чистой совести на вас, детей моих. Вы теперь обязаны пред престолом Вышнего посвящением жизни вашей Отечеству, заслуживать и за меня и за себя, что избрал он нас и предопределил. Сии причины побудили меня вам сию последнюю мою волю написать.

Живите между собою мирно, помните все, что одна в вас кровь.

Большой люби своих меньших и помни, что есть ли Бог предопределил тебе прежде на свет произойти, то сим самым приближив тебя к Престолу, возложил большее обязательство любви и снисхождения к брату твоему, который твой лучший друг.

Меньшой люби равномерно большаго своего и помни, что предопределено Богом тебе второе место, и так имей свято почтение к воле Божией, сохраняя оное к брату твоему. Помните оба, что вы посланы от Всевышнего к народу, а не народ к вам, и для его блага, и так пекитесь о нем сохраняя его, а лучшее сохранение тишина, которой пример подавайте вы между собою, ибо вы пример всему, а нигде оное столь не нужно как в нашем Государстве, которое не наслаждалось много плодами тишины. Осталась у вас Мать, вселюбезнейшая, достоинствами и добродетелями преисполненная, которую я любил, как самого себя, и ни в чем ее с собой не различал, то по долгу к ней большему, чем ко мне, ибо она вас на свет произвела, и помня наш союз и любовь, отдавайте ей то, чем вы мне должны были, любите и почитайте ее и согласуйтесь во всем с волею ее. Тем больше вы должны ей всем сим, что она согласием своим помогла утвердить на пребудущие веки тишину и спокойствие, и тем самым блаженство Государства в образе, порядке и праве наследства, и следственно помогла утвердить судьбу и состояние, не только ваше, но сынов сынов ваших. О коликия новыя обязательства возложены на вас к ней. Сохраняйте свято противу ее то, что Господь Бог в заповедях и святом писании предписал детям к родителям, и посвятите всю свою жизнь на то. Я не сумневаюсь, чтоб не соблюли свято сего и помня закон Божий, отчесную волю, долг сыновний, облегчайте поведением своим печаль ее о моей смерти. Я вам все сие повелеваю и заклинаю вас именем Божиим. Вам вручит жена моя от меня прочия распоряжения мои в свое время.

Призываю на вас благославение Божие во всех ваших делах, согласных с святым законом Его.

Вдове моей, как виновнице блаженства предбудущих веков, оставляю все преимущества, каковыми при жизни пользовалась бы, миллион доходу, исключая двор и место пред снохою. Равномерно за подвиг ее знаки Ордена Св[ято]го Андрея и Александра, которые сам носил.

Вы получите сию мою волю, когда вы возмужаете. Когда Бог окончит жизнь бабки вашей, тогда тебе старшему вступить по ней и волю мою при короновании твоем объявить, и присягнуть вместе со всею нациею в соблюдении святом права наследства и обязательств до сего касающихся. За которым и установи самодержавство, основанное на законах, которое утверди по лучшему твоему разумению. Нет мне нужды говорить о выгодах такового правления, сим даю лучший залог любви к отечеству и детям, способствуя к доброму управлению, чрез что обеспечиваю совесть каждого из своих потомков; и тем самым утверди все состояния и дай им бытие и существование. Сим должен был перед создателем Отечеству, роду своему и потомкам.

Призываю на всех сих благословение Божие и Имя Святое Его. Да направит он стопы ваши на путь истины. Да пошлет вам дух разума, премудрости, и Ангела мирна, наставника и хранителя душ и телес ваших.

Исполнив долг мой последний, даю вам свое благословение. Простите меня естьли в чем волей или неволею согрешил, яко прощаю вам от чистого моего сердца. Будьте счастливы щастием земли вашей и спокойствием души вашей. Бог вам да даст его как меня сподобил в жизнь свою оным наслаждением. Ваш на всегда благосклонный

Подлинное писано собственною Его

Императорского величества

Рукою и подписано тако:

Павел

С. Петербург. Генваря 4 го дня 1788 года

Письма Марии Павловны к великому князю Константину Павловичу (1804 – 1805, 1809)[883]

[Начало сентября 1804 года.]

Любезный Константин, узнав, что Г[осподин] фон Вольцоген отправляется в Зимний дворец с намерением предстать перед Вами, я пользуюсь этим, чтобы написать Вам до Вашего отбытия. Любезный Константин, мне очень грустно, и единственное, что меня поддерживает, – это надежда, что Вас я смогу видеть чаще, чем остальных, с которыми я расстаюсь. Более не скажу Вам ничего. Примите же, любезный мой Братец, мой прощальный привет, мои Вам пожелания и благодарность за ту дружбу, которую Вы всегда оказывали моему Мужу. В этом я видела свидетельство того, что Вы любите меня. Прощайте еще раз, любезный и возлюбленный Константин, не забывайте Вашу верную Сестрицу

и Друга

Мари.

* * *

Павловск,

16 сентября 1804 года.

Я получила, любезный и любезнейший Братец, Ваше милое и невероятное письмо от 8 числа этого месяца. Мне трудно было бы выразить все то удовольствие, которое оно мне доставило: я хохотала от него до упаду, хохотала так, что больше уже даже не могла смеяться, потому что все это так, и потому что нет никого Вам подобного. Благодарю Вас за него, любезный Константин, нежно и искренне, от глубины моего сердца, которое навсегда Вам предано и испытывает признательность за ту дружбу, которую Вы мне выказываете. Я не буду распространяться о моем нынешнем положении: оно весьма тягостно, тем более что я должна ежесекундно проглатывать многое, и именно это причиняет мне страшную боль. Только не думайте, что у меня нервы, Бог мой, нет! никто не подвержен им менее, чем я; но все это тягостные моменты, и в особенности для меня. Мне остается всего лишь три или даже два дня здешнего пребывания, завтра и в воскресенье, потому что в понедельник мы уезжаем отсюда в город; но я не знаю еще точно истинного дня своего отбытия: впрочем, я Вам о нем напишу; я решила уехать не прощаясь с Тетушкой[884]. Она чувствует себя довольно скверно, и в этом состоянии прощание могло бы слишком ее опечалить: я не простила бы себе, если бы из-за меня с ней случилось что-либо дурное. Я страшно рада, добрый и любезный Братец, что Ваш Семеновский полк, или Uhlanerie, как мы его здесь называем, такой красивый[885]. – Что касается – то это Вам неплохо удается, но с Катрин трудно совладать, Вы обломаете на ней свои крылышки. Замечу в скобках, что Вы дурно поступили, не оказавшись здесь, Вы отругали бы ее за назойливость, как с Вами это уже не раз случалось, сие принесло бы пользу бедному созданию. Я не заслуживаю, любезный Братец, всех эпитетов, которые Вы мне даете; оставьте мне лишь титул Вашего Друга и сохраняйте ко мне прежнюю дружбу, это принесет мне радость и успокоение. К этому добавляется просьба: примите прилагаемый при сем гребень, потому что, как мне кажется, он похож на меня, и поскольку я им пользовалась, мне будет сладостно думать, что мой любезный Братец пользуется им тоже. Простите, что подарок не имеет большой ценности, и судите о нем лишь по намерению. Любезный Константин, Вы доставили мне невероятную радость написав, что Вы иногда по мне скучаете, мне не надобно говорить, как тяжело мне Ваше отсутствие, ничто не может мне его восполнить: как я завидую Катрин, которая вскоре Вас увидит, и как я хочу и как молюсь Богу, чтобы он сохранил меня для того, чтобы и я однажды имела это счастье! Я чувствую себя привязанной к Вам сильнее, чем то могут сделать всевозможные веревки, канаты и все прочие вервии мира. Я чувствую, что растрогалась, это Вам не понравится, и все же не могу помешать тому, чтобы Вы на меня рассердились, любезный мой Братец. Мой Муж свидетельствует о своем к Вам почтении, и я передаю в точности его собственные слова: поблагодарите нашего доброго Великого Князя за меня и передайте ему, что я исполнен признательности за его доброе и дружеское ко мне отношение и что, если он мне это позволит, я обнимаю его тысячу раз в своих мыслях. Матушка поручила мне Вам передать, что она целует этого сумасшедшего Константина от всего сердца. Что касается меня, мой добрый и любезный Братец, то я благодарю Вас еще раз от глубины души за Ваше доброе и любезное письмо, прибегаю к Вашей дружбе, целую Вас от всего сердца в ожидании, когда получу возможность сделать это в действительности, и прошу Вас меня не забывать и считать навеки Вашей верной Сестрицей и Другом

Mари.

Графиня[886] передает Вам свои поклоны.

* * *

[Июль 1805 года.]

Любезный Константин! Как я могу пропустить возможность посмеяться вместе с Вами! Ваша записка со знаменитого Peterhoffest[887] смешна и забавна до невозможности. ОХ! ПЕТЕРГОФ! ОХ СТРЕЛЬНА[888]! ОХ МОРЕ! ОХ! КОНСТАНТИН ПАВЛОВИЧ! ОХ Я! Моим вздохам нет конца, говорят, что это дурно, и потому я умолкаю, но я смеюсь над Вами с Вашими ко мне пожеланиями, Бог мой, потерпите, а главное, думайте обо мне. Я целую АКТЕРА[889], что это за род операции, которую Вы ему сделали на голове, речь идет о глубоком надрезе или же это что-то иное? Матушка была так добра, что послала мне этим летом МОНДИЛИЮ, то есть мопса, ему каждый день промывают глаза льдом, он очарователен. Хочу Вам сказать, что вчера Бургомистр танцевал до упаду, был праздник в Schiess-haus[890], который принадлежит здешнему бюргерству, Бургомистр пришел ко мне, чтобы на него пригласить, со мной был еще человек, флигель-адъютант Бургомистра, или, точнее, его имитатор, он не издал ни звука, но в точности повторял все жесты Бургомистра во время разговора: я была вне себя от хохота, и Вы также катались бы по полу от хохота вместе со мной. Прощайте, ФИГУРА[891]. Я ВАС УЖАСНО ЛЮБЛЮ. Мы с Принцем оба напоминаем Вам о себе. Матушка написала, что мой бюст поместили в Стрельне, благодарю Вас за это, любезный Друг, от всего сердца, я всегда ужасно любила эту любезную Стрельну. Целую Вас тысячу раз и остаюсь навеки Вашей

Maри.

* * *

Тильзит, понедельник.

10 oктября 1804 года.

Любезный Константин! я писала Вам позавчера и Граф Салтыков[892], который нас покинул в <нрзб.>, привезет мое письмо, вложенное в то, что я писала Александру. Вчера утром я совершенно спокойно сидела в своей комнате и была занята завтраком, когда Вольцоген вошел с радостным видом и сказал мне: только что прибыл нарочный от Великого Князя; при этих словах я побросала все, что было на столе, бросилась к этому человеку, который передал мне Ваше письмо. Нет, любезный Константин, я не в состоянии выразить радость, которую доставило мне это послание, я не могу это сделать потому, что оно переполнило меня радостью. Да воздаст Вам Господь, любезный Друг, за то добро, которое Вы мне делаете, выражая мне столько дружбы и свидетельствуя о таком ко мне интересе. Если бы Вы знали, какое счастье я испытываю, получая Ваши письма! Вы умеете в полной мере одалживать и очаровывать людей, которые Вас окружают. Любезный Друг, я счастлива, что Вы согласились принять гребень, который я Вам послала, это была весьма большая <нрзб.>, и нужна была вся Ваша дружба, чтобы его принять. Я надеюсь, что он Вам послужит, любезный Константин, сделайте, чтобы так оно и было, Вы этим доставите мне большое удовольствие. Любезный Друг, Вы говорите мне о моем отъезде! Ах, какой это был ужасный момент, и насколько я все еще несчастна! Вы знаете, Константин, что я не подвержена сильфическим припадкам[893], как Вы их называете, но между нами, Братец, я сама не могу постичь, как могла я пережить все это время. Вы даже не можете себе представить, что я выстрадала, или, скорее, именно Вы можете себе это представить, поскольку никто так не любит факты, как Вы. Я была не в состоянии попрощаться с Катрин, меня вынудили ее обмануть, потому что боялись за ее здоровье, я уехала, пока она еще спала, я не испытала даже грустной радости в последний раз ее поцеловать, я прошла мимо ее окон, которые были еще занавешены, и не могу передать, какое впечатление это на меня произвело. Александр стремительно покинул меня после обеда близ <нрзб.>. Никогда, нет, никогда я не забуду то состояние, в котором он находился, ни ту боль, которую это расставание ему причинило. Матушка уехала наутро следующего дня. Признаюсь, что я успокоилась за Нее, лишь когда получила Ее первое письмо, так я боялась, что с Ней от всего этого что-либо случится. И вот наконец, любезный Друг, я уже по то сторону границы нашей Отчизны, вдали от всего, что люблю, на чужой земле, где все меня изумляет и причиняет боль, потому что я чувствую и понимаю, что я не у себя дома. Любезный Друг, Вы говорите мне, что я должна набраться храбрости и доказать, что я Русская. Знайте, что эти слова придают мне силы; да, разумеется, я докажу, что я Русская, только для этого я и живу и еще для того, чтобы вернуться скорее-скорее в страну, которую я обожаю, оставаться вдали от которой я не привыкну никогда. Любезный Друг, я уверена, что Вы разделяете со мной те чувства, которые я испытываю от своего нового положения, ах! сохраняйте этот интерес ко мне, столь необходимый для моего счастья, и помните, Братец, помните Христа ради, что Вы пообещали приехать меня навестить. Любезный Константин, в этом вся моя надежда, не лишайте же меня ее. Я умоляю Вас ради всего святого не отвечать мне из-за Ваших проблем с глазами: я говорила на этот счет с Вашим человеком, который, кажется, один из Ваших фельдъегерей, и он сказал, что всему виной ветер. Только не смейтесь надо мной, прошу Вас, если я предложу Вам лекарство, которое мне очень помогло, и которое состоит в том, что следует добавить немного водки в воду, которой Вы промываете глаза. Спросите у Вашего доктора, можете ли Вы это попробовать, мне это всегда помогало. Любезный Друг, я прибыла сюда вчера вечером по ужасным дорогам, которые делают продвижение вперед безнадежным, Ваш человек Вам о том расскажет. Я прошу прощения, что задержала его так надолго, но он прибыл в тот момент, когда ранним утром я собиралась уже отъезжать, проделав путь от Мемеля до места, где мы находимся, в четырнадцать миль. И я не колеблясь дала ему отдохнуть эту ночь, после такой долгой езды отдых совершенно необходим. Вините же во всем только меня, если найдете, что он слишком надолго задержался. Он передаст Вам, добрый мой Друг, три плюмажа, которые, по правде говоря, прусского происхождения, но меня уверяли, что из них можно сделать один, который будет выглядеть великолепно. В сущности, это лучшее, что я могла здесь найти, их носят здесь значительно ниже, чем в Петербурге, GANZ UND GAR[894]. ТАК ТАК[895] написал мне письмо, которое растрогало меня до слез, Вы не можете себе даже представить, как жалко мне было его в момент моего отъезда, он был весь в слезах. В сущности, он славный и благородный человек. Если у вас есть какие-либо поручения в Лейпциге, прошу Вас, скажите мне, у меня будет надежная оказия доставить Вам все необходимое, Александр приставил ко мне фельдъегеря, который будет меня сопровождать до Веймара. Любезный Друг, мне необходимо сейчас Вас оставить, чтобы углубиться в дюны и все неприятности, и скуку ужасной дороги. Мне надо расстаться с Вами, добрый и любезный Братец. Но это ненадолго, поскольку как только я смогу, я Вам напишу; к тому же Вы мне это позволили, и потому я этим разрешением воспользуюсь. Прощайте, любезный мой Константин, тысяча и тысяча благодарностей за Ваше милое письмо и за то, что Вы прислали мне своего человека, не могу передать Вам удовольствие, которое его прибытие мне доставило. Целую Вас от всего сердца и прошу не забывать меня и всегда любить.

Всегда Вам преданная Сестрица и Друг Мари.

Графиня Хенкель кланяется Вам.

* * *

Веймар 10 ноября

по старому стилю

1804 года.

Любезный Константин! Господа <нрзб.> и Бобков<?> были здесь[896] и отправились далее в дилижансе в Петербург, а потому я не могу отказать себе в удовольствии послать Вам несколько строк. Теперь, любезный Друг, Вы уже в Петербурге; я завидую Вашему счастью. Что касается меня, то я очень счастливо прибыла сюда, где меня осыпали знаками внимания. Окрестности очаровательны, замок совершенно приятен и весьма скромен. Я счастлива была увидеть здесь русских и поспешила как можно быстрее показать им свои покои, где выставлен Ваш бюст. Иногда, во всяком случае, когда я на него смотрю, мне кажется, что он оживает и говорит со мной. Ваш портрет находится ко мне еще ближе, он постоянно на моем письменном столе. Я благодарю Вас еще раз за то, что Вы мне его подарили. Любезный любезный Друг, да дарует мне Бог счастье увидеть Вас вскоре вновь, великая сладость для меня думать о том, что момент этот наступит! А пока что не забывайте меня, это было бы дурно с Вашей стороны. Я передала Ваши поклоны Герцогу, когда встретила его на пути [в Веймар]; я нашла его в точности таким, каким Вы мне его описывали, и это правда, что он очень умен[897]. А сейчас я вынуждена закончить это письмо. Вскоре, любезный и добрый мой Друг, я буду иметь удовольствие написать Вам более подробно. Простите же меня за мою краткость и любите по-прежнему Сестрицу, которая любит Вас в тысячу раз сильнее, чем может то выразить. Принц поручает мне напомнить Вам о себе.

Ваша преданная Сестрица и Друг

Мари.

* * *

Веймар, пятница.

16/26 декабря 1804 года.

Как я могу Вам выразить, любезный Константин, все то удовольствие, которое Вы мне доставили двумя своими письмами, которые есть Ваш живой портрет, наполненными выражениями Вашей дружбы ко мне. Мне не хватает слов, чтобы Вас за них благодарить, мой любезнейший Друг, ни сказать о них что-либо еще. Вам достаточно знать, что Вы сделали меня счастливой сверх всякой меры и что каждый раз, как я вспоминаю об этих письмах или их перечитываю, я продолжаю это счастье испытывать. Они содержат в себе все, все, о чем я могу догадаться; они доказывают мне, что Вы по-прежнему меня любите, Константин, что Вы помните меня; это большое утешение в разлуке. Что касается меня, любезный Друг, то надо ли мне Вам говорить, что я думаю о Вас и что Вы постоянно у меня перед глазами? Мне иногда даже случалось громко смеяться, вспоминая о глупостях, которые мы вместе с Вами совершали; те, кто находился подле меня, спрашивали о том, что со мною, но Вы можете легко догадаться, что я воздерживалась от того, чтобы делиться с ними своими воспоминаниями и рассказывать им о Том, о ком в этот момент думала. Я нахожу, что это досадно, когда кто-то делится своими воспоминаниями или мыслями о людях, которых любишь, но видеть которых лишен возможности. Я счастлива, любезный Братец, что нарочный передал Вам мой ответ и что он доставил Вам удовольствие; надеюсь, что господин <нрзб.> также передал Вам записку, которую я поручила ему для Вас; я хотела ответить Вам сразу же после получения Ваших писем, но они дошли до меня в момент, когда мои глаза были в плачевном состоянии, что заставило меня отложить ответ, сейчас они получше, но все еще очень слабые; мне необходимо их беречь, в особенности на свету. КЛЕОПОВА[898] как всегда, целиком и полностью Вам предана, Вы знаете, что моя любовь к Вам родилась не сегодня, и клянусь Вам, Константин, что каждый день, каждое мгновение, что я провела вдали от своей Отчизны и вдали от всех Вас, привязали меня к Вам еще сильнее, если это вообще возможно. Вы не можете себе представить ту ежедневную боль, которую я испытываю, не видя Вас и будучи вынужденной свыкнуться с этим лишением. Я провожу довольно грустные минуты думая о тех, кого я покинула, любезный Константин, и надеюсь, по крайней мере, что Вы не изменитесь в отношении меня и будете всегда уверены, что КЛЕОПОВА, присутствующая или отсутствующая, и есть всегда та самая Сестрица, чья безграничная привязанность Вам известна. То, что Вы говорите мне о моем старом АНДРЕЕ ФЕДОРОВИЧЕ, доставило мне большую радость; это добрый человек, который мне всегда отлично служил. Вы, верно, не знаете, что он мне недавно писал, дабы известить, что Александр пожаловал ему КАМЕР-ФУРЬЕРСКИЙ ЧИН… Поздравляю Вас с тем, что общество Ваше увеличилось и украсилось присутствием АННЫ СТЕПАНОВНЫ[899]. Скажите, успели ли Вы уже с ней поссориться с тех пор, как она вернулась. Вспоминаете ли Вы о Москве? Не находите ли Вы, что она изменилась? Считаете ли Вы по-прежнему, что Москва похожа на паяца? Знайте, Константин, что я смеялась как сумасшедшая, читая все, что Вы мне о том пишете. Поскольку Вы считаете, что путешествия старят, я искренне желаю, чтобы Вы не считали меня такой же выстаревшейся, какой, по Вашему суждению, выглядит Анна Степановна. Что касается меня, то я встретилась с ней в Пруссии, и я все еще вспоминаю о том удовольствии, которое от того испытала. А теперь, любезный мой Друг, я расскажу Вам о моем образе жизни, как Вы мне то велели. Он в высшей степени наполнен УЕДИНЕНИЕМ, ТИШИНОЙ, СПОКОЙСТВИЕМ ДУШИ, и уверяю Вас, что здесь вообще царит тишина. Это чудо, что, прибыв сюда, я не ощутила никакого напряжения, но клянусь Вам, Константин, что после того, как увидишь однажды Петербургский свет, на все остальное смотреть уже не страшно и, говоря с людьми, не испытываешь никакого затруднения. Думаю, что Вы будете того же мнения, что и я. Город Веймар довольно старый и уродливый, но я уверена, что поскольку Вы любите немецкие города, и этот Вам тоже понравится. Замок очарователен, и я пошлю Вам с фельдъегерем вид замка со стороны парка, который тоже очень красив. Ваш бюст красуется у меня на столе, и чем больше я на него смотрю, тем больше обнаруживаю сходство. Портрет по-прежнему передо мной, у меня даже возникает желание его поцеловать, вместо Вас. У нас достаточно многолюдно, и каждый день приезжают иностранцы. Мне очень нравится здесь танцевать, и я нахожу, что танцуют здесь превосходно. Герцог совершенно такой, каким Вы мне его описывали; я не могу им нарадоваться, так же как и Герцогиней и всеми остальными. Что касается моей маленькой персоны, то страстное желание видеть в людях перемены заставило некоторых людей и среди прочих Шуленбург-Клостерроду[900], который был здесь в течение трех дней, говорить, что я поправилась. Но я сама этого не замечаю. Шуленбург отправился во Францию. Представьте, что я рада видеть и его, потому что он бывал у нас в России. Aх! Это счастье для меня. Я часто выезжаю в санях, то есть на тех санях, что привезла с собой из Петербурга. Уверена, что я привезла с собой и морозную погоду, потому что говорят, что никогда еще не было столь устойчивой зимы. Я часто хожу в театр, но мне еще не посчастливилось видеть постановки Вашей любимой пьесы Коцебу Маленький немецкий городок[901]. Если она будет поставлена на сцене, живая или мертвая, я пойду ее смотреть в Вашу честь. ТЫ МНЕ НАПИСАЛ ПРО ЖЕНУ ТВОЮ[902], ДРУГ МОЙ СЕРДЕЧНЫЙ: Я ДАЖЕ И НЕ СЛЫХАЛА ПРО НЕЕ. НО ВДРУГ ПРИЕХАЛ СУДЫ ИЗВЕСТНЫЙ Г[ОСПОДИН] ВАНГЕНГЕЙМ[903] КОТОРОГО ТЫ ВЕРНО ЗНАЕШЬ. ОН С КОБУРГСКИМ ДВОРОМ ПОССОРИЛСЯ И В ГОТЕ ЖИВЕТ. ОН ЗДЕСЬ БЫЛ, И Я ЕГО ВИДЕЛА ПО ТОМУ, ЧТО ОНА ЕГО КО МНЕ ПРИСЛАЛА; ОНА ВЕЛЕЛА МНЕ КЛАНИТЬСЯ, НО О СВИДАНИИ СО МНОЮ ВАНГЕНГЕЙМ МНЕ НИ СЛОВА НЕ ГОВОРИЛ. ОН ВОРОТИЛСЯ В ГОТУ. И СОВСЕМ ПРЕЖДЕ И ПОСЛЕ ЕЕ НЕ ВИДАЛ. ТЕПЕРЬ СКАЖИ МНЕ, ЛЮБЕЗНЫЙ БРАТЕЦ, ЧТО ВСЕ СИЕ ЗНАЧИТ? Я ЕТО НЕ ПОНИМАЮ. ПО ТОМ МНЕ СКАЗАЛИ, ЧТО ОНА НАРОЧНО ЕГО ВЫБРАЛА, ЧТОБ ОН ЗДЕСЬ ИСПРАВИЛСЯ, В КАКОМ ОНА ПОЛОЖЕНИИ С ПЕТЕРБУРГОМ. Я надеюсь Вам написать более подробно с фельдъегерем, но что в этом необычного, так это то, что все произошло на следующий день после того, как я получила Ваше письмо. Я не смогла Вам раньше ответить из-за того, что у меня очень болели глаза. Не сердитесь на меня за это, ДРУГ МОЙ СЕРДЕЧНЫЙ. Я чрезвычайно рада, что Aктер чувствует себя хорошо: плюмаж, должно быть, был выбран удачно[904], поскольку Вы его носите, и я прошу Вас вспоминать обо мне, когда Вы будете курить из мундштуков, которыe я Вам посылала. Прощайте, любезнейший мой Друг. ДРУГ МОЙ СЕРДЕЧНЫЙ; благодарю Вас от всего сердца за Вашу дружбу и доверие. ТЫ, НАДЕЮСЬ, ВСЕГДА БУДЕШЬ МЕНЯ ЛЮБИТЬ, И Я СО СВОЕЙ СТОРОНЫ НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТАНУ ТЕБЯ ТАКЖЕ ВСЕМ СЕРДЦЕМ ЛЮБИТЬ И БЛАГОДАРИТЬ ЗА ТВОЮ ДРУЖБУ. Принц поручает передать Вам тысячу и тысячу добрых слов от его имени и просит его не забывать, равно как и Вашу верную Сестрицу и Друга

Mари.

Графиня Хенкель, господин фон Вольцоген, Мисс Дилоу и моя АВДОТЬЯ ИВАНОВНА[905] свидетельствуют свое к Вам почтение, любезный Константин.

***.

Веймар. Воскресенье.

25 декабря 1804 года / 6 января 1805 года.

Любезный Константин! Да, любезный мой Друг, Ваши письма всегда доставляют мне самое большое удовольствие, это Вы, совершенно Вы. Я вовсе не удивлена, любезный Друг, Вашей дружбой ко мне, зная Вас так, как знаю Вас я, сомневаться в этом значило бы Вас оскорблять. Но то, что меня удивило, тронуло и обрадовало – это точность, с которой Вы отвечаете на мои письма, любезный Друг; вот что меня безмерно радует и заставляет благодарить от всего сердца. Я вижу с чрезвычайным удовольствием, что Ваши занятия прежние, как и все остальное, кончая речами, потому что сказать Матушке, что Вы хотите остаться в Павловске после того, как она его покинет, дабы предаться очарованию одиночества, а затем пригласить Матушку на бал в Махновку[906], все это в Вашем духе, любезный мой Братец. Вы говорите мне о немецких Афинах, приезжайте же сюда и Вы станете их Алкивиадом[907]; здесь живут очень спокойно, даже ученые, которых не видно три четверти времени, поскольку они погружены в свою эрудицию. Чтобы дать Вам представление о внешнем виде этих Афин, я посылаю Вам вид замка и части сада; если Вы это примете, Вы доставите мне тем самым большое удовольствие, в ином случае, то есть, если все это Вас нисколько не позабавит и если Вы не оцените БАЗАРЫ, как говаривал Ростопчин[908], отдайте его Катрин. И потом, любезный Константин, я посылаю Вам в знак своей любви манжеты для пистолетов, которые я нашла в здешних краях, до сих пор они не покидали еще моего стола. Любезный Друг, мне очень важно, чтобы Вы приняли этот подарок. А теперь поговорим о Госп[оже] Вашей супруге. Я не получала от нее ни строчки в течение почти двух месяцев; неожиданно прибывает некий Г[осподин] фон Вангенгейм, которого Вы, должно быть, знали в Кобурге, это муж той самой дамы фон Вангенгейм, которую Вы видели с принцессой Кобургской в Петербурге[909]. Господин этот уже покинул Кобург, потому что поссорился с Герцогом, ныне он пребывает в Готе, и Великая Княгиня послала его с эстафетой, дабы посоветовать прозондировать здесь почву, что он в точности и выполнил; она передавала мне поклоны, но не сказала ни слова о том, что хотела бы со мной увидеться. Господин вернулся отсюда в Готу так же легко, как легко из Готы он прибыл к нам. Вот и все, любезный Братец, что я об этом знаю на настоящий момент; как Вы видите, мне неведомо, увижу ли я ее в будущем или нет. Добрый мой и любезный Друг, мне поручено Вам передать тысячу добрых слов от Герцога и от моего Мужа, от графини Хенкель и господина фон Вольцогена. Простите меня за то, что так поспешно завершаю письмо, по правде говоря, у меня нет ни минуты свободного времени, которое я бы могла потратить на себя. Не забудьте, любезный Братец, прогарцевать на Вашем коне в мою честь 6 января. Прощайте, любезный Братец, целую Вас от всего сердца и прошу Вас меня не забывать, Ваша верная Сестрица и Друг,

Mари.

* * *

Веймар,

четверг 19/31 января 1805 года.

Любезный мой и добрый Друг! Строки, написанные Вами на полях письма Катрин до меня благополучно дошли, и мне трудно выразить ту радость, которую я испытала, когда увидела Ваш почерк и нашла Вас таким же веселым, каким Вы обычно бываете. Я смеялась как сумасшедшая, читая о Вашем шлеме, водруженном на голову Бука<?>, и о его шляпе из тафты на Вашей голове. Каким красавцем Вы, должно быть, выглядели, и как жаль, Константин, что ни у кого нет Вашего портрета в этом облачении. Но было и нечто, что доставило мне еще б?льшую радость, Катрин мне сообщила, что Вы покрыли поцелуями халат, который я ей оставила. Знайте же, любезный и очень любимый Братец, что узнав об этом, я чуть не заплакала от радости. В этом Вы весь, и я Вас хорошо узнаю по этому дружественному жесту. Если когда-нибудь Вы приедете сюда, любезный мой Друг, Вы сможете узнать старый халат, который, в свою очередь, мне отдала Катрин, как и множество старых вещей, коими мы взаимно обменялись. Если однажды я сильно заболею, примите побыстрее обличье монаха, как Вы собирались, я слышала, сделать это недавно в Петербурге, и приезжайте меня навестить, я приду к Вам даже из загробного мира, чтобы иметь удовольствие увидеть Вас в этом обличии! Я пребываю в добром здравии и без нервных срывов, так же как и Вы, как я вижу. Как чувствует себя ТИМОФЕЕВ? Что касается AКТЕРА, то Катрин уже передала мне его приветствия. Погода на улице отвратительная. Впервые в своей жизни я с нетерпением жду весны, чтобы увидеть хоть немного здешние окрестности и парк.

Сообщите мне, прошу, как Вы нашли вид замка? Я посмотрела Маленький немецкий городок, это забавно, в особенности сцена с королем, но я больше люблю Falsche Scham и другую большую глупость под названием Wildfang[910]. Я не обладаю, как Вы утверждаете, преимуществом знать, как выглядят оригиналы, с которых списаны персонажи Маленького городка; но Вам следовало бы посмотреть, как в базарный день прибывают крестьяне в своих треугольных шляпах, водруженных на головы, с большим кнутом в руке; и потом, когда встречаешь их во время гуляния, как они приветствуют Вас и говорят – И хотя я лично не знакома ни с одним из этих людей, я, можно сказать, душевно с ними связана по тому, как они меня узнают; в особенности женщины исполняют арии в мою честь самым грациозным образом, какой только можно себе представить. Здешний бургомистр имеет обыкновение носить парик, это исключительно элегантный субъект, местные бюргеры называют его Дон Жуаном. Меня это очень забавляет, и Вас, я надеюсь, также сильно рассмешит, добрейший мой Друг. В ожидании того момента, когда я смогу сама в этом удостовериться, целую Вас от всего сердца, так же, как и нашего Монарха, и остаюсь навеки, без нервных срывов, Ваш верный Друг и Сестрица Мари. Принц шлет Вам свои поклоны.

* * *

Вильгельмсталь близ Эйзенаха.

Вторник 13/25 июня 1805 года.

Любезный Константин! мой лучший Друг! Генерал Ламздорф[911] передал мне письмо, которое Вы были так добры мне написать; оно доставило мне радость, но какую радость? нет, Константин, я не в силах это выразить. Вы по-прежнему все тот же, и Ваша постоянная дружба есть для меня ценное сокровище, ТАК ТАК. Вы совершенно прежний и говорите мне все те же глупости: я очень даже предполагала, что мне этого не избежать, а потому отвечать на них не буду. Но хочу Вас однако оповестить, что в Веймаре дома сумасшедших нет, он находится в Йене, в самом центре Aufkl?rung[912]; но клянусь Вам, что для того, чтобы заполучить Вас сюда, я готова построить его сама на собственные свои средства, и буду там трудиться по мере своих слабых сил, мой любезный Братец, когда же я буду иметь счастье увидеть Вас вновь и Вас расцеловать? Примите мои поздравления с увеличением Вашего Собачьего семейства, мне жаль, что Вы не сделали меня крестной; у меня здесь имеются два существа, одно из них зовется СОБАКА, а другое Актер, как и у Вас: я очень рада иметь собаку, носящую то же имя, что и Ваша, вручите же мою судьбу ее милости, прошу Вас поручить меня ее благорасположению. Знайте, любезный Друг, что я чувствую себя превосходно, что люблю Вас так, как только можно любить, что мысленно дергаю Вас за обе Ваши бакенбарды, наконец, что я Вас целую от всего сердца. Весьма обязана Вам за все те пожелания, которые Вы соблаговолили послать мне; надеюсь, что они счастливо осуществятся: ах! любезный мой Друг, умоляю Вас, не пытайтесь меня забыть, Вы сделаете меня тем самым слишком несчастною: но я неправа, что говорю Вам это, любезный Константин, потому что нахожу Вас на это неспособным. Но когда находишься на таком расстоянии, на каком нахожусь от Вас я, становишься боязливой, забвение так страшно, оно составит несчастие моей жизни. Прошу Вас, Братец, совершить однажды в Стрельне морскую прогулку в мою честь и вспомнить во время этой прогулки обо мне, когда Матушка, Като и графиня приедут в гости к Вам. Почему не дано мне оказаться в числе всех этих гостей и лететь что есть мочи к Вам. Да позволит Господь, чтобы это свершилось в следующем году. В этом году я совершаю конфирмацию, без этого невозможно. Вы явили себя немалым патриотом, не отправившись в лагеря в один из понедельников. Желаю Вам, чтобы погода у Вас была значительно лучше, чем та, которая сейчас стоит у нас. Здесь есть шесть маленьких осликов, которые передают Вам свои поклоны. Я немедленно взяла их под свое покровительство, потому что они резвятся с утра до вечера. Меня окружают скалы, горы, это живописно, но также и очень красиво. Сегодня я выезжаю, точнее я еду любоваться на гору, находящуюся в трех лье отсюда, вид которой великолепен. Графиня Хенкель вовремя здесь оказалась, и я смогла еще передать ей Ваши поклоны, теперь она уехала в Пирмонт; Господин Вольцоген болен; мы с Мужем находимся в добром здравии. Мой Муж поручает мне передать Вам сто тысяч гадостей[913] и обнимает Вас от всего сердца. Я слышу павлиний крик, мой любезный Друг, совершенно так же, как когда-то в Царском Селе. ПРО СУПРУГЕ ВАШЕЙ Я НИЧЕГО НЕ ВЕДАЮ. ДАЙ БОГ ЕЙ ЗДОРОВЬЯ. НО ПУСТЬ ОНА МЕНЯ В ПОКОЕ ОСТАВИТ, по правде говоря, я ничего иного и не желаю. Прощайте, любезнейший мой и очень любимый ДРУГ СЕРДЕЧНЫЙ. Не забывайте меня и передавайте тысячу поклонов нашему Монарху. Константин, в Павловске играли Два дня, Вы наверняка вспоминали обо мне, Это он, и затем Да вознаградит Тебя Бог, добрый француз, благодеяние воздастся сторицей[914]. Прощайте, мою любезный и очень любимый Братец, люблю Вас от всего сердца, и остаюсь навеки Ваша, мертвая или живая, верный Ваш Друг и Сестрица

МАРИЯ КЛЕОПОВА.

* * *

Вильгельмсталь.

2 июля / 20 июня 1805 года.

Любезный Константин! ЧУЛКИ КРУГЛЫЕ[915] передал мне Ваше письмо, которое заставило меня не один раз подскочить от радости. Во-первых, Ваш юмор восхитителен, и Ваши каламбуры смешны, в особенности каламбур про Кузена из Кальвадоса, который меня заставил отчаянно смеяться; очень обязана Вам, мой лучший Друг, тем удовольствием, которое Вы доставляете мне тем, что пишете мне письма, и в особенности тем, что любите меня. Одно меня огорчило, что несмотря на все те шаловливые вещи, которые Вы мне говорите, и все то хорошее настроение, которое Ваши письма у меня вызывают, у меня не получается отвечать Вам тем же, поскольку сегодня я пребываю в состоянии полнейшей Stoperie и законченной глупости. Вы должны знать это выражение, в ином случае спросите у Катрин, она Вам объяснит его значение. Я страшно рада, любезный мой Друг, тому, что Пр[инц] фон Изенбург[916], кажется, доволен своим пребыванием в Веймаре: было вполне естественно, что я сделала все возможное, чтобы тот, кто собирается вступить на русскую службу, чувствовал себя хорошо у меня; не благодарите меня, Константин, это было совсем не трудно, и я лишь следовала велениям своего сердца. Но я Вас очень попрошу поклониться от меня Пр[инцу] фон Изенбург и передать ему, что я буду страшно рада, если в Петербурге все сложится для него так, как он того желал. Пока что у Вас <2 нрзб.>, мой весьма шумливый Братец. Почему Коген<?> в этом году не Вашей партии? Это те новшества, которые я не люблю, потому что они выбивают меня из колеи. Вы теперь, как и прошлым летом, проживаете в Бипе в Павловске[917]; говорят, что с моего отъезда дворцовые лошади не слишком поправились, потому что в своей Stoperie[918] не смогли доставить Вас на вершину горы. Что касается здешнего положения дел, то как ни смешно, но лошади передвигаются здесь хорошо, что до меня, то я часто их побаиваюсь и предпочитаю ходить пешком, а не ездить в карете по узким дорогам, которые просто словно идущие в гору бенедиктинцы<?>, крутые, извилистые: дорог подобного свойства около двух тысяч в здешних горах, вид с них, однако, восхитителен. Не буду отвечать на глупости, которые Вы говорите в Ваших письмах обо мне. Все очень хорошо, и здоровье у меня отменное, Константин, но Вы всегда один и тот же. Мой Муж, обрадовавшись, что по той же самой причине Вы вспомнили и о нем, поручает мне передать Вам от него сто тысяч поклонов. Что нового в Стрельне? Моего Aктера на этих днях покусала собака, которую считали бешеной, но по счастью она таковой не является. У меня здесь перед окнами стоят три маленьких лошадки, которых мне подарили, чтобы они меня развлекали, они гарцуют и производят много шума, и так весь день. Прошу Вас, любезный Друг, принять от меня милостиво две этих трубки, которые я посылаю вместе с письмом, они изготовлены здесь, и если Вы найдете их достойными того, чтобы они послужили Вам, вспоминайте немного о той, которая Вам их прислала и которая есть Ваша нижайшая слуга. Прощайте, Братец и очень любимый Друг, желаю Вам всякого благополучия. А ОСОБЛИВО ПРОШУ ДРУГА МОЕГО СЕРДЕЧНОГО МЕНЯ НЕ ЗАБЫВАТЬ. ПРОЩАЙТЕ, ФИГУРА, Я ВАС УЖАСНО ЛЮБЛЮ.

Ваша Мари.

* * *

Вильгельмсталь, близ Эйзенаха.

14/26 июля 1805 года.

Любезный Константин! Я получила с огромнейшим удовольствием, добрый мой Друг, Ваше послание от 11 июня, написанное из ЛАГЕРЯ. Одно это слово позволило мне представить вид Вашего бивуака; в глубине кровать, подле входной двери стол со знаменитыми черными настенными часами с серебряной окантовкой, складной стул, который в подобных обстоятельствах Вам всегда служит: наконец, любезный Константин, представив себе так живо все предметы, я вообразила и самою себя посреди этой палатки! Знаете ли Вы, когда я получила это письмо? В одно из воскресений я отправилась отсюда в Эйзенах в Лютеранскую Церковь; за две минуты до того, как я в нее вошла, мне вручают письмо, и мое сердце и мои глаза пришли в восхищение, когда я увидела, что это письмо от Вас, очень любимый мой Братец. Вы наплели мне восхитительные истории про то, что Вы едите четыре раза на дню и бегаете и спите за четверых. По поводу последних двух пунктов я не сомневаюсь, что касается первого, то позвольте мне сделать всего одно наблюдение; Вы едите не четыре, а, слава Богу, пять раз в день, да, Братец, по меньшей мере пять, когда находитесь в Павловске, потому что я уверена, что Катрин не выпускает Вас из своей комнаты, не подсунув прежде Вам под нос с полдюжины блюд; МЯСО, и т. д. Помните ли Вы, Константин, ПОЧТЕННОГО ДРУГА, который приносил Вам в мои времена котлетки? Если этот отважный смертный прибудет Вас навестить, передайте ему сто тысяч добрых слов от моего имени, он славный человек. Вы промокли, как кошка, в Ваших лагерях, и вынуждены были бежать не от врага (разумеется, это останется между нами), но от воды: все это произвело великий переполох, поскольку Вы вернулись в Стрельну на два дня раньше, чем в прошлые годы. Теперь же Вы мучаете себя Вашими смотрами для Петергофа; ах! Константин, если случится так, что Вы не вспомните обо мне в Петергофе, в то время как, например, Ваши музыканты будут исполнять {марш}, живая или мертвая я явлюсь к Вам. Вы спрашиваете у меня глупости по поводу моего здоровья, ну хорошо же, я Вам скажу. Я чувствую себя хорошо, бегаю сломя голову[919], у меня нет более нервных срывов, во время чтения я перестала быть рассеянной, иногда случаются судороги, но до сих пор, слава Богу, это не имело смертельного исхода, и все это заставляет меня признать себя полноправным членом нашего славного семейства. Не правда ли, Константин, подобные глупости не являются для нас чем-то смертельным? я Вам сказала, что была в Лютеранской Церкви на проповеди, из которой не поняла ни единого слова, так как Проповедник бормотал сквозь зубы, и потому, после того, как я раз двадцать напрягала слух и поняла, что все это бесполезно, то приняла решение и ушла. Вернувшись домой, я смеялась, как сумасшедшая, над Вашим письмом, оно такое смешное, что совершенно Вас достойно: я вижу, что Вы не меняетесь, вплоть до Вашей манеры огорчать Като; Графиня, должно быть, повторила тогда Константин Павлович дважды. Вы не можете себе представить, какой счастливой Вы меня делаете, когда описываете мне все эти шаловливые глупости, мне кажется, что я все еще там, где витают все мои мысли. Знаете ли Вы, Константин, что сегодня я вдовица? Мой Муж отправился на охоту и так пристрастился к этой убийственной забаве, что не вернулся обедать. Этой зимой, в один прекрасный день, когда он был на охоте, на свое несчастье я встречаю его с ружьем в руках и с убеждением, что все, что он видит вокруг, и есть дичь, так что он даже забыл, вернувшись ко мне, разрядить ружье. Позади него было 17 его товарищей и с ними жертвы охоты, я не знаю, что именно все это было, но были точно заяц и два фазана. То был красивый кортеж. Не знаю, что Вам сделал царь Мидас, Вы постоянно сердитесь на него, потому что во всех письмах Вы говорите о нем; оставьте его на троне, поверьте мне, Братец, оставьте это Величество в покое, Вы никогда его не догоните. Я чувствую во глубине сердца даже нежность к этому великому человеку, король этот был во всяком случае исключительным в своем роде[920], и если он любит приверженцев, то я среди них, потому что он часто заставлял меня смеяться. Он распространяет сегодня свое Царство и на мою персону, представьте, Братец, что я не могу более сосчитать до четырех, вот почему я отхожу в сторону; позади, впереди и вокруг моего дома лошади, ослы и бараны устроили настоящий шабаш, мне будет, однако, очень печально покидать это место, но через 10 дней, увы, придется вернуться, это ужасно, это отвратительно, и тем не менее придется это сделать. Я вновь увижу таким образом немецкие Афины, Братец, но когда я вновь увижу Вас? что делает ТИМОФЕЕВ, что делает Актер? Ни до кого из здешних Ваши поклоны не дошли, потому что здесь никого нет; Г[рафиня] Хенкель все еще в Пирмонте; а Г[осподин] фон Вольцоген помчался в погоню за своим здоровьем в Висбаден. По возвращении, я думаю, они будут весьма тронуты Вашим вниманием, но я, которая не покидала этих мест и получила, читала и перечитывала двадцать раз Ваше письмо, мой очень любимый Братец, благодарю Вас за него тысячу раз. И я также Вас целую и говорю Вам, что Вы должны вспоминать иногда о МАРИИ КЛЕОПОВОЙ! Потому что она только и делает, что вспоминает тех, кого любит более всего, а Вы занимаете очень большое и постоянное место в Ее мыслях. ПРОЩАЙТЕ, я еще раз целую Вас от всего сердца. ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ОСТАЮСЬ ДО ГРОБА ВАШИМ ВЕРНЫМ ДРУГОМ И ПРЕДАННОЙ СЕСТРИЦЕЙ

МАРИЕЙ.

* * *

Веймар,

30 июля / 11 августа 1805 года.

Любезный мой БРАТЕЦ! Как могу я Вас отблагодарить и рассказать Вам о том удовольствии, которое Ваше очаровательное и забавное письмо от 11 июля заставило меня испытать. Забыла, любезный Константин, поблагодарить Вас еще и за то, что Вы вспомнили обо мне в мой День, в тот день, когда Вы сыграли роль отца в прошлом году вместе с Вашей женой Графиней. Да, любезный мой Друг, я вспоминала и вновь вспоминала об этом более тысячи раз, и я не могу ныне представить себе, что уже прошел год с тех пор, как я замужем, и что скоро исполнится год с того времени, когда я Вас всех покинула. Ах! добрый мой Друг, эта мысль кажется мне невероятным грузом! По счастью, время проходит быстро, и время, когда я увижу Вас вновь, наступит также весьма скоро. Благодарю Вас за все восхитительные пожелания, которые Вы мне посылаете. Я хорошо знаю, чего я сама себе желаю, но motus[921]. Я вспоминала Ваши парады, Ваши тревоги, Вы были похожи на Impressario. Что делается в Стрельне? Что делается в Петергофе? Чем занимается любезный мой Братец, что нового происходит у него, что делают его старые и очень старые привычки? Чем заняты Актер, ТИМОФЕЕВ? Уделил ли мой Братец полминуты думам обо мне в день маскарада! На этот раз, я полагаю, чтобы увидеть фейерверк, Вы не одалживали своего плаща никому, да и кому можно было его одолжить, ведь никого из иностранцев не было. На какое время назначены маневры и где они будут проходить? Мой Муж марает для Вас бумагу, а свита моя приседает в реверансе. Вот я и вернулась в немецкие Афины, которые все воспламенены по причине того, что Доктор Галль[922] со своими открытиями в области черепа оказались в его стенах. Его лекции очень интересны, и по его поводу здесь разгорелись страсти, как по поводу Филиды в Петербурге. Несмотря на все это, любезный мой Друг, я не могу понять причину Stoperie, которая напала на меня сегодня и заставляет отложить в сторону перо, пока оно вовсе не упало у меня из рук. И потому, Константин, я спешу от всего сердца Вас поцеловать и сказать Вам, что прошу меня не забывать. Вам известно, добрый мой Друг, люблю ли я Вас и могу ли не быть навеки Вашей верной Сестрицей и преданным Другом Мари.

* * *

[Cентябрь 1805 года.]

Любезный Константин! Начинаю с того, что прошу Вас любить моего Сына, он очарователен, прелестен, и я очень счастлива. Не забывайте обо мне.

M.

* * *

Веймар,

24 августа / 5 сентября 1805 года.

Мой очень любимый Братец, я могу написать Вам сегодня лишь очень коротко, и тем не менее хочу это сделать, но как это возможно? Вот уже скоро год, как я Вас не видела, это настоящая ГОРEСТЬ. Вы, наверное, уже покинули Стрельну, это жаль; отправитесь ли Вы на зиму в этом году в Польшу? Гр[аф] Штакельберг[923] передаст Вам эту мазню, примите и чашку, которую я Вам посылаю. Наш Монарх славный малый, но так как я уверена, что у него немало дел, если судить по политическим слухам, которые здесь распространяются, я не стану ему писать на этот раз. Признайтесь, Константин, что в настоящее время в мире происходят удивительные вещи, все лошади хромают на левую ногу. ТАК ТАК; будьте осторожны и не сломайте себе шею на маневрах. Кланяйтесь от меня ТИМОФЕЕВУ, Актеру, и всем, кто Вас окружает. Муж мой падает ниц перед Вами, я же, по правде говоря, того сделать не могу. ПРОЩАЙТЕ, МОНДИЛИЯ[924]! Люблю Вас необычайно, вспоминаю Вас необычайно, наконец, я вся необычайно Ваша Мари.

* * *

Веймар.

Среда: 30/18 oктября 1805 года.

Любезный Константин! Только что я получила письмо от Александра, который говорит мне, что прибудет сюда, aх! мой добрый Друг, я вне себя от радости, я вновь увижу Александра, я не заслужила этого счастья. Любезный Константин! Вы его разделите со мной и скажете мне об этом: ах! я могла бы пойти пешком Вам навстречу. Мой Сын прелестный мальчик, которого я мысленно препоручаю Вам, не забывайте меня никогда и любите всегда. Ваша Мари.

* * *

Веймар, четверг.

2/14 ноября 1805 года.

Любезный Константин! Где Вы, мой Друг! Я об этом в точности не осведомлена и потому вынуждена послать это письмо Александру, чтобы он передал его Вам. Я имела счастье видеть Александра, который был здесь в течение четырех дней. Любезный Друг, Вы не можете представить, насколько это сделало меня счастливой: как я могла на это вообще надеяться? Мой Братец был так добр, что приехал сюда, и это всю меня наполнило радостью, Вы должны это понять; я увидела, что наш Монарх в добром здравии, весел и в хорошем настроении; любезный Константин, как же я счастлива: теперь, единственное, чего мне не хватает – это увидеть Вас, я надеюсь, что Вы сообщите мне о себе, любезный мой Друг, и поскольку я боюсь, что у Вас у самого не будет для этого времени, передайте только для меня: у меня все в порядке. Все мои молитвы, все мои мысли с Вами, да ниспошлет Вам Господь счастье, какое только возможно на свете, никто в мире не желает Вам этого более, чем Мари. Я приношу Вам тысячу благодарностей за письмо, которое мне передал Г[осподин] Салтыков[925], оно дошло до меня довольно поздно, он покинул Петербург в июле, а я получила письмо в конце сентября; я вначале хранила здесь послания от Пр[инца] Гомбургского[926], прося его Матушку пересылать эти письма мне, затем я перешлю их Вам. В этом мире появилось еще одно любящее Вас существо, это мой Сын, любезный Константин. Я поручаю Вам этого забавника, будьте в будущем ему хоть немного Другом, этот мальчик настоящий мондила. – Он очарователен. Aлександр произвел его в чин капитана Семеновского полка, это доставило мне бешеное удовольствие. Мой Муж повергает себя к Вашим стопам, а я Вас целую от всего сердца, любите хоть немного Вашу Мари.

* * *

Веймар,

1/13 декабря 1805 года.

Любезный Братец, я пишу Вам в день, когда нам приходят все новые и новые известия об Аустерлицком сражении. Любезный Константин, что делаете Вы, где Вы сейчас? мои мысли летят Вам вслед и не могут за Вами поспеть: Вы наверное были там в этот страшный день, который называют победой[927], но которая нам стоила стольких славных людей. По имеющимся здесь известиям, говорят, что гвардия страшно пострадала, у меня такое ощущение, словно я потеряла родных: я знаю лица почти их всех, и вот сколько знакомых людей, которых уже нет более на свете![928] Это ужасно ужасно! Возможно, Вы плохо воспримете мое письмо, любезный Константин, Вы будете, возможно, еще в огне сражений, но подумайте о том, что это письмо пишет женщина, и какой бы русской я ни была, восхищаясь тем, что мои соплеменники совершают великого и доблестного, я содрогаюсь, вспоминая тех, кого мы теряем; я нахожусь достаточно далеко от театра военных действий, если в нем и есть нечто прекрасное, то это быстро исчезает из сознания, но его ужасы доходят до меня, и именно они повергают меня в то состояние печали, в котором я нахожусь в то самое время, когда пишу Вам эти строки. Любезный Константин, что Вы делаете, Богом прошу, скажите, как Вы себя чувствуете? Если Император из милости ко мне позволит, чтобы податель этого письма смог остаться при Нем, по крайней мере тогда я могла бы надеяться иметь от Вас известия, он мне скажет, в добром ли Вы здравии: я испытываю огромную необходимость, чтобы меня успокоили на Ваш счет, любезный Друг. Мой Муж кланяется Вам, мой Ребенок чувствует себя хорошо, я часто на него гляжу, чтобы успокоиться в эти страшные времена. Прощайте, любезный мой Константин, да хранит Вас Бог, не забывайте меня, Вам хорошо известна моя к Вам привязанность, Ваша верная Мари.

Что делает ТИМОФЕЕВ! Кто Вас сейчас окружает?

* * *

Веймар,

5/17 декабря 1805 года.

Любезный Константин! Один наш соплеменник отправляется ныне в погоне за Славой, я вручаю ему это письмо, дабы он отправился в погоню за Вами, поскольку Вы и она с 3-го числа сего месяца, как говорят, одно целое. Добрый мой Друг, как описать Вам беспокойство, в котором я здесь пребывала, поистине, мне не хватает слов!! Веймар еще очень далеко от тех мест, где происходит самое главное, и сюда плохо доходят известия. Я молю Бога, чтобы он сохранил Вас целым и невредимым: эта неопределенность ужасна, и мысль о том, что в тот момент, когда я спокойно беседую с Вами, Вы, может быть, подвергаетесь тысяче опасностей, меня угнетает. Aх! кто будет радоваться более меня, когда все славно и счастливо закончится! С 4-го и 5-го числа мы ничего не ведаем, у нас нет никаких подробностей об этих двух днях. Что делаете Вы, любезный Друг! Действительно ли Вы в добром здравии; и не причинила ли Вам вреда Ваша усталость? Что делают Ваши товарищи, как чувствуют себя все те, кто Вас окружает? Мой Муж кланяется Вам, мой маленький Мальчик чувствует себя хорошо, это хорошенький цыпленок, который Вас, возможно, когда-нибудь позабавит. Я завидую этому Г[осподину] Стурдзе[929], который будет иметь счастье видеть Вас: ради Бога, берегите себя, думайте о том, что Вам дорого, и вспоминайте хоть на миг о том, как мы все переживаем за Вас. Вы будете меня за это ругать, я в этом уверена, и потому как можно быстрее завершаю письмо, но тем не менее думаю, что не совсем уж неправа, по крайней мере, у меня хорошее предчувствие. Прощайте, любезный Братец, Вам известно, любит ли Вас Мари и думает ли она о Вас.

* * *

Среда 6/18 декабря 1805 года.

Любезный Друг, сегодня утром в 5 часов утра с эстафетой из Берлина до меня дошло известие о том, что Император покинул армию и что Вы отправляетесь в Берлин. Любезный Братец, быть так близко от Вас и Вас не видеть было бы ужасно, и потому я надеюсь, что если это для Вас возможно, Вы подарите мне несколько мгновений: молю, любезный Константин, не отказывайте мне в этом счастии, одна только мысль о том, что я увижу Вас, делает меня счастливой, счастливой сверх меры. Каким удовольствием для меня будет показать Вам свое Дитя, Вашего крестника, я буду слишком счастлива. Я сообщила бедному Стурдзе о содержании письма, которое получила этой ночью, и о том, что наши войска отступают; он пришел от того в отчаяние. Он уговорил в то же самое время Дядюшку[930] позволить ему вернуться в свой полк, и в тот момент, когда он уже собирался туда отправиться, заговорили о мире! Господин фон Стурдза уже адресовался к Императору, но не получил до сих пор от него никакого ответа; он желает, чтобы Вы позволили ему вернуться в армию и служить, если еще есть, чем ему там заняться: он настолько преисполнен доброй воли и усердия, что все это видеть поистине приятно: он очень несчастен оттого, что был до сих пор удален от армии, где, возможно, имел бы случай отличиться, и это действительно не его вина. Константин, могу ли я надеяться Вас увидеть, oх! Молю Вас, не лишайте меня этой сладкой надежды, мы с Мужем тому не нарадовались бы, любезный-любезный Константин. Поклонитесь от меня всем, кто Вас окружает, прощайте и не забывайте Вашу верную Мари.

* * *

Веймар,

7/19 декабря 1805 года.

Любезный Константин! Не будучи более в состоянии сопротивляться своему нетерпению узнать, сможете ли Вы к нам приехать, мы с Мужем посылаем Вам надежного человека, который задаст Вам вопрос: В[аше] В[ысочество], Вы прибудете в Веймар? Если у Вас нет времени написать, Братец, скажите ему только да или нет, и он в тот же момент Вас покинет и выведет нас из состояния неопределенности. И все же мне необходимо просить Вас приехать: мне так ужасно будет не повидаться с Вами, будучи в такой близости от Вас, ах! не лишайте меня этого счастия. Мы будем Вас ждать с огромным нетерпением, любезный Константин, как я буду счастлива снова увидеть Вас! Если Вы не приедете, то я уверена, зная Вас, что у Вас есть очень веские причины не приезжать, и все же приезжайте, приезжайте, любезный мой Друг, я буду так счастлива. Вот письмо для нашего МОНАРХА. Если Вы будете ему писать из Берлина, вложите мое письмо в Ваше, если нет, вручите его Г[осподину] Алопеусу[931], он о нем позаботится.

ПРОЩАЙТЕ И ПРИЕЗЖАЙТЕ СЮДА, ФИГУРА, Я УЖАСНО ОБРАДОВАЮСЬ! Мой Муж велит передать Вам тысячу и тысячу добрых слов, я Вас целую от всего сердца.

Ваша M.

* * *

Веймар,

13/25 декабря 1805 года.

Любезный Константин! Я получила с разницей в несколько часов два Ваших письма из Берлина; как я могу Вас отблагодарить за все, что Вы сообщаете мне об этом Аустерлицком деле. Слухи, которые до нас сюда доносились, были самые что ни есть неприятные, я не знала, каким Святым молиться. Я благодарю Бога, что он сохранил Вас и Императора, и благодарю Его за то, что Вы оба пребываете в добром здравии, Вот Вы и министр или, как Вы раньше говорили, шпион для особых поручений в Берлине; Вы развлекаетесь там, как я вижу, столь успешно, что увижу я Вас здесь Бог знает когда, но поскольку это не входит в мои расчеты, у меня возникло большое желание приехать к Вам в Берлин самой; скажите же мне, любезный Константин, доставит ли это Вам удовольствие, в подобном случае окажите мне любезность поговорить о сем с Королем и Королевой и сообщить мне, не будет ли им неприятен мой приезд. Мой Муж вынужден к тому же привезти жалобу от здешнего государства, которое в настоящее время страшно обременено войсками[932]. Признаюсь Вам, что я испытываю страшное нетерпение увидеть Вас, Константин, и что, себя не помня от радости, думаю о том, когда наступит этот миг. Итак, хотите Вы меня видеть или нет? Я испрашиваю у Вас как высшего счастья скорого ответа, но в особенности ответа правдивого, мой очень почитаемый Братец, потому что я знаю, как Вы заняты, и в том случае, если у Вас в настоящий момент слишком много дел, скажите мне об этом откровенно; я буду ждать тогда Вашего прибытия сюда. Прощайте, любезный Друг, через 5 дней я смогу получить Ваш ответ, добрый мой Друг, я буду очень счастлива вновь увидеть Вас.

Ваша верная Мари.

* * *

16/28 декабря 1805 года.

Любезный Константин! Господин фон Паппенгейм[933] вручил мне Ваше письмо, и я благодарю Вас за него триста тысяч раз. Сегодня или в понедельник я снова увижу моего ветреника, моего безумного, моего любезного, моего возлюбленного Константина, ОХ ВЫ, ОХ ВЫ, я жду этого момента с невозможным нетерпением. Я Вас прошу, я Вас умоляю выехать немного мне навстречу в субботу, чтобы я не встретилась с Вами на виду у всех, и чтобы это не стало сценой, обсуждаемой в газетах, я выезжаю отсюда утром в четверг, мы переночуем в этот день в Лейпциге, в пятницу в Виттенберге и в субботу в Берлине, таким образом, мой весьма Почитаемый, приведите себя в субботу после полудня в движение и приезжайте, я умираю от нетерпения увидеть Вас вновь и Вас расцеловать. Любезный Константин, все это делает меня такой счастливой! Вот письмо, которое я Вам написала, чтобы передать с кем-то, кто должен был отправиться в Армию, когда еще Император был там: будьте любезны позаботиться о вложениях.

ПРАЩАЙТЕ <нрзб.>, подумайте, что уже год, как мы не виделись, так что выезжайте мне навстречу, мне бы хотелось иметь возможность полететь, чтобы пораньше увидеть Вас. Прощайте, любезный мой Друг, любите меня хотя бы немного.

* * *

[Петербург, 1809 год.]

Любезный Константин! я была очень удивлена, узнав, что Вы совершили за четыре с половиной дня столь длинное путешествие. Это очень на Вас похоже, как бы мне хотелось, чтобы однажды Вы потратили столь же мало дней на путешествие, когда речь пойдет о том, чтобы нам с Вами увидеться. Я все еще здесь и разумеется, обязательно сообщу Вам, любезный Братец, дату моего отъезда и попрощаюсь с Вами прежде чем покинуть Россию. Я была очень рада, узнав, что Вы нашли Махновку[934] такой красивой, а полк в таком хорошем состоянии. Могу более или менее представить, какое это Вам доставило удовольствие. Вам повезло, что у Вас стоит такая хорошая погода, здесь холодно, как бывает в конце октября, мы совершенно замерзли! Принц поручил мне передать Вам от него поклон и уверения в совершеннейшем уважении, он просит также не вычеркивать его вовсе из Вашей памяти. Если Вы столь же часто вспоминаете нас, как мы вспоминаем Вас, то лучшего я и желать не могу. И так как я думаю, что время Вам дорого, то заканчиваю на этот раз письмо, любезный и возлюбленный Братец; записка, которую Вы мне написали в день Вашего отъезда, меня успокоила, я бережно ее храню и, следуя совету, который Вы мне дали, буду надеяться на нашу скорую встречу. Прощайте, любезный Константин, целую Вас от всего сердца и прошу Вас почитать меня навеки

Вашей верной Сестрицей

и Другом Мари.

Графиня просит передать поклоны Своему Лари<?>, то есть Вам, как Вы догадываетесь. Госпожа фон Хенкель, которая только что вошла в мою комнату, просит уверить Вас в совершенном ее почтении.

* * *

24 сентября [1809 года].

Любезный Константин, я не могу покинуть Петербург, не адресовав Вам еще несколько слов и не поблагодарив тысячу раз за Вашу дружбу, которая мне столь дорога. Я здесь накануне моего отъезда, с сердцем, наполненным болью; в моих комнатах все напоминает мне о нашем недавнем расставании, что усиливает мою печаль. Любезный мой Братец, как выразить Вам, что я испытываю в этот жестокий момент! Сохраните мне Вашу дружбу. Она мне столь необходима и столь для меня утешительна, не забывайте меня и любите по-прежнему.

Ваша верная

и преданная Сестрица и Друг

Mари.

Письма великого князя Николая Павловича и записки великого князя Михаила Павловича к Марии Павловне (1804 – 1812)[935]

Гатчина

Сентября 25го дня

1804 года.

Любезная Сестрица!

Желая вам с Супругом покойного и щастливого пути, обнимаю вас стократно. Прощайте! Не забывайте много любящего вас брата. Прошу поцеловать за нас у Маминьки ручки.

Николай.

Милая Сестрица прощайте! Я Вас и Супруга Вашего целую.

Михаил.

* * *

Гатчина

Сентября 29 дня

1804 года.

Любезная Сестрица!

Гвоздички, присланные вами из Нарвы, спрятали мы и будем беречь как милый подарок Любезной Сестры, которая везде и всегда нас помнит. Прощайте, будьте здоровы.

Николай

Михаил

* * *

Гатчина

Октября 6 дня

1804 года.

Любезная Сестрица! Мы с братцем очень рады слышать, что вы здоровы и веселы; дай Бог, что и впредь всегда были таковы. Ваши коробочки прекрасны, и мы Вас за них весьма благодарим. Прощайте! Поклонитесь Вашему Супругу.

Николай.

Я Вас Любезная Сестрица целую

Михаил.

* * *

Гатчина

Октября 14 дня

1804го года.

Любезная Сестрица! Мы с братцем Вас поздравляем с днем рождения нашей Любезной Маминьки и Благодетельницы. Жалеем, что не можем иметь удовольствия быть сей день с вами. Будьте здоровы и веселы. Мы Вас цалуем.

Николай.

Михаил.

* * *

Гатчина

29 октября 1804 года.

Любезная моя Сестрица!

Я попытаюсь сегодня писать Вам по-французски, дабы показать вам, насколько у меня это получится. И сказать, что я люблю Вас от всего сердца и желаю Вам много радости.

Николя.

* * *

Гатчина

Октября 28 дня

1804 года.

Любезная Сестрица! Вы желали чтоб я к Вам чаще писал; исполняя Вашу волю, с удовольствием скажу, что Маменька и мы все здоровы, чего и Вам желаю.

Николай.

* * *

С: Петербург

Ноября дня

1804 года.

Любезная Сестрица!

Мы очень обрадовались услышав, что Вы благополучно приехали в Веймар и очень довольны приготовленным для Вас домом, с чем Вас поздравляем, и желаем, чтобы Вы были здоровы и довольны.

Николай.

* * *

С. Петербург

Декабря 9го дня 1804 го года.

Любезная Сестрица! Вы здоровы и веселы, как я слышу, и сим мне делаете особенное удовольствие. За новость вам скажу, что генерал-майор Озеров сочинил здесь недавно на Российском языке трагедию Эдипа, которую очень хвалят[936].

Николай.

* * *

16 декабря 1804 года.

Любезная моя Сестрица!

Я уже давно не имел удовольствия писать Вам по-французски, а между тем я часто Вас вспоминал и очень обрадовался известию о Вашем счастливом прибытии в Веймар, желаю Вам от всего сердца, чтобы Вы были там счастливы и имели дружеское сочувствие продолжать присылать мне время от времени новости о себе.

Николя.

* * *

С: Петербург

Декабря 23го дня

1804 года.

Любезная Сестрица! Зная, сколько Вы меня любите, хочу Вас обрадовать; Вам известно, что я часто бывал рассеян: ныне предпринял я твердо, от сего недостатка исправиться. Поздравьте меня! Я Вас сердечно цалую.

Николай.

* * *

Генваря 25 дня

1805 года.

Любезная Сестрица!

Узнав, что отправляется нарочный в Веймар, пользуемся случаем, чтобы поздравить Вас с днем Вашего рождения. Примите посылаемые при сем парасоль[937] и собрание образчиков Сибирских каменьев[938]: первый на прогулках Ваших, а последние в комнатах пусть напоминают Вам о братьях много Вас любящих.

Николай

и Михаил.

–

P.S. Пожалуйста, поклонитесь от нас Принцу и поздравьте его с Вашим праздником.

* * *

С Петербург

Марта дня

1805 года.

Благодарю вас, Любезная Сестрица, за прекрасную чашку, которую Вы мне прислали; она мне очень нравится. Вы не поверите, с какою нетерпеливостию я Вас желаю видеть; между тем цалую Вас смиренно <?> и прошу кланяться Принцу.

Николай.

* * *

14 августа 1805 года,

Санкт-Петербург.

Благодарю Вас, любезнейшая моя Сестрица, за Ваше очаровательное письмо! оно доставило мне большое удовольствие. Я получил его за обедом и так страстно желал прочесть, что забыл об обеде. Прошу Вас кланяться Принцу, и будьте уверены, что мы всегда о Вас помним. Прощайте, любезная моя Сестрица! целую Ваши ручки.

Николя.

* * *

24 Сентября 1805 года.

Любезная Сестрица!

От всего моего сердца поздравляю Вас с новорожденным, которого мысленно целую. С нетерпением ожидая о выздоровлении Вашем известия остаюсь Ваш верный брат

Николай.

Принцу прошу кланяться.

* * *

С-Петербург

4 Генваря 1806 года.

Любезная Сестрица! Я Вас сердечно благодарю за Ваше милое письмо и за поздравление с моими именинами, которое для меня было тем приятнее, что мы в тот день получили известие о возвращении к нам Императора. Отсутствие Его, равно как и Вас, не мало нас беспокоило, а прибытие весьма обрадовало. О себе скажу Вам, что к прежним моим упражнениям прибавились уроки геометрии, физики и естественной истории, чему обучает меня господин Крафт[939]. Мы с братцем, слава Богу, здоровы, и поздравляем Вас и Принца с Новым годом. Желаем Вам совершенного здоровья и щастия, так как и любезному нашему Племяннику, которого просим за нас поцеловать.

Николай.

* * *

С.Петербург

Марта дня

1806 года.

Любезная Сестрица! Я весьма обрадовался когда услышал от Сестрицы Анны Павловны[940], что Вы здоровы, меня помните и будете ко мне писать на будущей почте. За сие последнее столько чувствителен, что не дожидаясь письма Вашего спешу за дружеское Ваше ко мне расположение изъявить мою благодарность, нежно в мыслях обнять и уверить, что я Вас сердечно люблю и Вам со всеми Вашими всяких благ желаю. Маминька и мы все слава Богу здоровы. Прошу кланяться за меня Принцу, а любезного моего Племянника поцеловать.

Николай.

* * *

Павловск

14 июля

1806 года.

Любезная Сестрица

Вы не можете себе представить, как я был обрадован Вашим последним письмом; я Вам скажу, как его получил: Маминька отдала было его Константину Павловичу, а он, прочитав надпись, сказал, что оно ко мне. Я желаю, чтоб Пирмоские воды[941] принесли вам столько пользы, чтоб впредь не имели Вы надобности оставлять Веймар иначе, как для того, чтобы Маминьку и нас всех видеть. Время у нас было до начала сей недели так холодно дождливо, что думали, что многие растения повредятся. Теперь только начинаем пользоваться летом. Мы с братцем цалуем Вас мысленно и просим кланяться от нас Принцу. Будьте уверенны, Любезная Сестрица, что я Вас, так как и его, никогда не позабуду.

Николай.

* * *

Гатчина

9 Октября

1806 года.

Любезная Сестрица! Весьма благодарю Вас за хорошенький хлыстик, который Вы мне прислали. Я никогда без него не езжу верхом. И он мне всякий раз служит воспоминанием Вашей ко мне любви. Извините меня, что я так давно к Вам не писал; но долг свой лучше исполнить позже, нежели никогда. – Сентябрь был у нас прекрасен и много им воспользовались; а у Вас, как слышно, беспрестанный дождь, о чем я сожалею. – Прощайте Любезная Сестрица! кланяйтесь, пожалуйста, Принцу, будьте всегда оба здоровы и счастливы, чего Вам душевно желает брат Ваш

Николай.

* * *

С. Петербург

Июня 17 дня

1807 года.

Любезная Сестрица!

Я долго надеялся Вас здесь скоро увидеть, и сие было причиною, что я так давно к Вам не писал, но видя, что сия надежда тщетна, принимаюсь за перо, чтобы изъяснить, с каким нетерпением я желаю Вас обнять; прошу Бога, чтобы переменил так обстоятельства, чтобы могли Вы беспрепятственно приезжать к нам. Маминька, слава Богу, здорова, равно как и мы все; Император и Константин Павлович, по полученным известиям, так же в совершенном находятся здравии. Обстоятельства принудили нас нынешнее лето остаться здесь; но Маминька позволила нам иногда ездить на несколько дней в Павловск, где очень веселимся. Пожалуйста, уведомьте нас об Вашем здоровии и Принцовом и скажите ему мой усердный поклон. Братец Михаил Павлович Вам усердно кланяется. Прощайте, Любезная Сестрица, цалую вам ручки мысленно и есмь Ваш нежно любящий Вас брат

Николай.

* * *

Генваря 3 дня

1808 год.

Павловск.

‹…› мы уже здесь два меcяца и имели четыре бала, на которых очень веселились, так как и на балах Гатчинских, с разницею только, что там можно было танцовать, а здесь половину танцовать, половину ходить; а при том было так многолюдно и тесно, что насилу можно было дышать, хотя окны были отперты.

‹…›

* * *

Павловск

14 июля

1806 года.

Вы не можете себе представить, Любезная Сестрица! с каким удовольствием узнал я, что Бог даровал Вам дочь[942], что Вы здоровы и желаете с Принцем иметь меня восприемником милой моей Племянницы. Не только охотно исполняю сию Вашу волю, но уверяю, что если бы возможно было последовать оной, скоро увидели бы меня в Веймаре, дабы изустно Вас поздравить и обеих с маленькою поцеловать. Прощайте, Любезная Сестрица, и верьте, что я с непременным к Вам дружеством пребуду всегда нежно любящий Вас брат

Николай.

* * *

11 июля 1811 года.

Любезная Сестрица!

Поздравляю Вас с Вашим праздником и искренно вам желаю счастья и довольства. Этот день дорог нам всем, и это также праздник нашей любезной Матушки, которая столь к нам добра и которая приносит самые большие жертвы, если только думает, что они могут быть нам полезны. – Прошу Вас, любезная Сестрица, поклониться Принцу и поцеловать от меня любезную мою маленькую Племянницу, которая, как Вы говорите мне в Вашем последнем письме, свидетельствует свое почтение Дядюшке; это доказывает, что дисциплина у Вас хорошо соблюдается. Прощайте, любезная Сестрица, целую Вас мысленно и прошу вспоминать иногда о Вашем Братце

Николя.

* * *

28 сентября 1811 года.

Любезная Сестрица!

От всего сердца поздравляю Вас с рождением любезной моей Племянницы[943] и искренно желаю Вашего скорейшего выздоровления. Это известие доставило мне огромную радость, особенно когда я узнал, что Вы и Ваша малютка чувствуете себя хорошо. Прошу вас, любезная Сестрица, поздравить от моего имени Принца и поцеловать моих любезных маленьких Племянниц. – Я думаю, что иметь двух племянников и трех племянниц делает меня уже стариком. Прощайте, любезная Сестрица, целую Вас от всего сердца и пребываю Вашим преданным Братцем

Николя.

* * *

23 декабря 1811 года.

Благодарю Вас от всего сердца, любезная Сестрица, за письмо, которое Вы мне написали и которое доставило мне удовольствие, и за все дружественные слова, которые Вы мне в нем говорите. Вы не можете представить, насколько Ваш интерес ко всему, что касается меня, любезная Сестрица, меня тронул; и в особенности то, что Вы мне говорите о снисхождении, которое благоволит Вам выказывать Матушка в отношении меня, наполнило мое сердце живейшей радостью. Вы говорите мне, что слышали, будто я стал очень прилежный, весьма подающий надежды; Ваше хорошее обо мне мнение вселяет желание усилить старания, чтобы быть его достойным. А пока что, поскольку Вы хотите иметь подробности о моей учебе, сообщаю Вам их. – В настоящее время я занят подробным изучением истории Франции и дошел до царствования Людовика XIV, которое мне бесконечно интересно, немецкий язык идет достаточно хорошо, чтобы не позволить мне умереть с голоду, если я окажусь один в Германии, что касается латыни, если я еще и не изъясняюсь на латинском языке, то у меня по крайней мере остается надежда научиться однажды читать тексты древних авторов в оригинале. К тому же я надеюсь, будучи членом медицинско-хирургической Академии, что латынь должна даться мне без особого усилия. Добавьте к этому Логику, Этику, Физику, Математику, Механику, Гидростатику, Гидрологию, Фортификацию и Артиллерию, – это и есть то, чем ограничиваются мои занятия в настоящий момент. Эти уроки распределяются таким образом, что утром я занимаюсь четыре часа и два часа после обеда. После окончания уроков мы занимаемся еще каждый вечер отчетами, которые заключаются в повторении всего, чем мы занимались в течение дня, и которые мы представляем Матушке в конце каждой недели. Вот, любезная Сестрица, каким представляется ход наших занятий. – Мне позволили надеяться, что если все будет идти хорошо в соответствии с пожеланиями Матушки, то я буду иметь удовольствие Вас посетить через два или три года[944], и могу Вас уверить, что мысль об этом нередко меня воодушевляет и оживляет в моменты рассеяния. – Но довольно мне писать Вам о себе, прошу вас, Любезная Сестрица, поклониться от меня Принцу и моей старшей Племяннице, чтобы отличить ее от младшей Племянницы, которой я прошу поцеловать за меня ручки. – Прощайте, любезная Сестрица, сохраняйте нежные чувства к тому, кто имеет счастье быть вашим преданным Братцем

Николя.

* * *

27 января 1812 года.

Любезная Сестрица!

Целуя нежно Ваши ручки, добрая и любезная Сестрица, прошу принять Вас мои поздравления с Вашим днем рождения, а также искренние пожелания Вам счастья, неприкосновенности и благополучия; я столь высокого мнения о Вашем разуме, любезная Сестрица, что отождествляю себя с Вами и думаю, что не могу пожелать Вам ничего лучшего, чем исполнения всех Ваших собственных желаний. – С каким нетерпением ожидаю я того момента, когда мне не нужно будет доверять все это бумаге и когда я смогу высказать Вам все сам! – Он все откладывается, этот счастливый миг, я хочу приблизить его наступление своими молитвами. Вот уже добрых три года, как мы сказали друг другу «прощай»! не знаю, какими показались они Вам, любезная Сестрица, но хотя я все еще молод, время это мне показалось очень долгим. – Но наконец нам позволено надеяться, любезная Сестрица, что Вы вернетесь к нам вновь. – В ожидании этого счастливого мига, прошу Вас, любезная Сестрица, сохранить навсегда нежные и дружеские чувства тому, кто сердечно любит Вас и остается навеки Вашим совершенно преданным Братцем

Николя.

Целую своих любезных маленьких Племянниц и нежно кланяюсь любезному своему Свойственнику.

* * *

29 июля 1812 года.

Матушка оказала мне милость, сообщив, Любезная Сестрица, что представилась оказия Вам написать, пользуюсь ею, чтобы повторить Вам свои пожелания счастья и неприкосновенности и поздравить Вас с нашими успехами. Прошу Вас напомнить о моем существовании моему Свойственнику и простить меня за то, что не могу Вам писать долее. Весь Ваш сердцем и душой

Николя.

* * *

15 ноября 1812 года.

Матушка соблаговолила мне сказать о том, что имеется надежная оказия, дабы послать Вам письмо, я тороплюсь воспользоваться ею, дабы напомнить Вам о себе. Молчание, которое я вынужден был хранить, было столь долгим, что если бы я не знал Вашей искренней привязанности ко мне, любезная Сестрица, то имел бы все основания думать, что Вы совершенно меня позабыли. Одновременно я пользуюсь этим случаем, чтобы поздравить Вас с блестящими успехами нашей Армии и просить Вас обнять за меня моего Свойственника и поклониться моим маленьким Племянницам. Прощайте, любезная Сестрица, нежно целую вас, пребывая Вашим преданным Николя.

Письма Карла Августа, герцога Саксен-Веймар-Эйзенах, к Марии Павловне (1804 – 1805)[945]

26 марта 1804 года.

Мадам,

Получив милостивое разрешение Вашего Императорского Высочества осмелиться адресовать Ему выражение почтительной привязанности, которую я испытываю к Вашему Императорскому Высочеству, я пользуюсь сим преимуществом, чтобы уверить Его в своей совершенной преданности, и те упования, кои я испытываю, не смогут сравниться со рвением, с которым я буду стараться идти навстречу всем Его пожеланиям и всему, что сможет помочь сделать существование Вашего Императорского Высочества в семействе, в которое Оно соизволило войти, столь счастливым, сколь это возможно. С величайшим нетерпением я жду счастливого момента, когда смогу самолично засвидетельствовать Вашему Императорскому Высочеству, насколько счастлив я быть связанным с Ним узами крови и восхищением Его добродетелями и Его любезностью.

С глубочайшим почтением имею честь быть

Сударыня,

Вашего Императорского Высочества

смиренным и покорнейшим слугой

Шарль-Огюстом

Веймарским.

* * *

14 сентября 1804 года.

Сударыня!

Счастливейшим моментом моей жизни был тот, когда Ваше Императорское Высочество соблаговолило войти в мою семью, счастливейшим будет тот, когда я смогу удостовериться, что Ваше Императорское Высочество будет совершенно убеждено в истинности нежной и почтительной привязанности, которую я испытываю к Вам, Сударыня. Пусть Ваше Императорское Высочество соблаговолит оказать мне доверие, увидев во мне в будущем ревностного слугу и любящего родителя, которому сердце подсказывает те обязанности, которые он должен выполнять в отношении Вашего Императорского Высочества. С живейшим нетерпением я ожидаю этого столь желанного мига, когда самолично смогу засвидетельствовать Вашему Императорскому Высочеству чувства глубокого почтения, кои я испытываю к Вам, Сударыня, имея честь пребывать,

Сударыня,

Вашего Императорского Высочества

смиреннейшим и покорнейшим слугой

Шарль-Огюстом

Веймарским.

* * *

Ihre K?nigliche Hocheit[946] была так добра, что Сама любезно предупредила меня о тех изменениях, которые должны будут произойти в распорядке сегодняшнего утра. Ее Генерал, Медвежий Принц будет одет на прогулке в Бельведере в костюм verd verd[947], так что Ваше Императорское Высочество не будет испытывать никакого сильного влечения присоединиться к нему до обеда. Мои три Волхва[948], одетые в туники cероватого цвета[949], ожидают меня, дабы созвать под моим Мерлиническим попечительством[950] титулярных духов Ваших новых подданных, кои смиренно вверяют себя милости Вашего Императорского Высочества и смиреннейше присоединяются к уверениям в совершенном почтении Того, кто имеет честь быть

Ih. K?niglich. Hoheit

Преданнейшим

Милостью Г[ерцога]

Мерлином

Магический кабинет

27 января

1805 года.

* * *

[Май 1805 года.]

Сударыня,

Пребывая в твердом убеждении, что у В[ашего] И[мператорского] В[ысочества] не найдется иных дел, кроме как прочитать это письмо, когда В[аше] И[мператорское] В[ысочество] его получит, беру на себя смелость писать Вам, прося о неслыханной услуге известить меня о Себе, если у Вас есть на то досуг и желание; в таком случае соблаговолите писать мне на Магдебург.

–

Час захода солнца пробил; и я также захожу в свою постель; позвольте же поцеловать Вам ручки и просто Вас поцеловать.

Г[ерцог].

* * *

Maгдебург,

9/21 мая 1805 года.

Величественнейшее Величество!

Сударыня,

Было очень любезно с Его стороны ответить столь милостиво, сколь Оно ответило, non obstant[951] отвращение, которое Оно испытывает к Прусским почтальонам, которым Оно свои рукописи может вверить лишь скрепя сердце. Примите благосклонно, Сударыня, мою живeйшую благодарность за немыслимую милость, которую Вы мне оказали, преодолев столь очаровательное отвращение к тихой и мирной нации. Лавры начали произрастать у меня на лбу после того, как я положил конец визиту пяти кавалерийских полков, своими строгальными ручищами я их шлифую, пока они не становятся гладкими как слоновая кость. <нрзб.>

Смерть Шиллера меня в высшей степени опечалила, и хотя я почти никогда не был близок с ним, он <нрзб.> внушал мне истинную привязанность; меня осведомили, что Ваше доброе сердце заставило Вас предложить Свои услуги[952], дабы осушить слезы его детей, этот поступок Вас достоин и заслуживает того, чтобы его в высшей степени связывали с Вашим именем, если превосходная степень здесь вообще возможна.

Войска наступают, и обязанности меня призывают, я прощаюсь с Вами, дражайшая, любезная, восхитительная Принцесса, поручая себя всецело Вашему милостивому ко мне отношению, Вашей дружбе, терпению. Падаю ниц перед всеми членами моего уважаемого семейства, целую по три раза моего наследника <нрзб.> и дочь. Бернар[953] лично получит мое благословение сегодня после обеда.

Прощайте, любимейшее мое Дитя.

Г[ерцог].

* * *

[Ноябрь 1806 года.]

Очевидно, прекрасная моя Принцесса, любезное мое Дитя, любезнейшая Мари, что судьба посылает нам жестокое испытание! Но в конце концов, все это для того, чтобы проверить стойкость нашей души. Я уже более не говорю, что всё это мне безразлично! но несмотря на все, клянусь Вам, все еще пребываю в хорошем настроении, которое было мне большой подмогой в весьма опасные моменты, когда мой Ангел-хранитель чудесным образом меня сохранил!

Письма Марии Павловны к Карлу Фридриху, наследному герцогу Саксен-Веймар-Эйзенах (1805)[954]

Пятница 6/18 января 1805 года.

10 часов утра.

Мой лучший Друг! Когда я писала Вам вчера вечером, я не получила еще Вашей записки из Эрфурта: мне трудно было бы описать все то удовольствие, которое я испытала при его получении. Любезный Шарль, в этом знаке внимания весь Вы, и Ваша жена испытывает к Вам за то благодарность, какую вообще только можно испытывать. Я нахожу, что Вы очень быстро доехали до Эрфурта: это позволяет мне надеяться, что Вы еще успеете вовремя доехать до Готы, чтобы попасть на обед. Что касается меня, то я была в гостях у графа Ройсса[955] вместе с Герцогиней. Было довольно много народу, и мы там танцевали, я очень хорошо там развлеклась. Затем Герцог пришел ко мне на ужин; а после ужина он затеял беседу с Гр[афиней] Хенкель. Я же села на канапе и заснула на нем от усталости, так что я и слова не слышала из всей их беседы. Я очень хорошо спала, любезный мой Друг, и чувствую себя очень хорошо; мне Вас очень не хватало за завтраком, раз двадцать я уже готова была сказать Бойе<?>, чтобы он послал за Вами.

2 часа.

Любезный Друг, в это мгновение я получаю Ваше утреннее письмо. О! Мой добрый Друг, какую радость оно мне доставило, любезный Шарль, ты любишь меня! Считаешь ли ты, что это взаимно, или нет! Мой добрый Друг, приезжай приезжай скорее, прошу тебя, мне кажется, что уже вечность, как я тебя не видела. Сегодня утром, Шарль, я рисовала, затем была у Матушки, которая очень по-доброму обращается со мной. Затем я выехала в карете, я не видала сегодня Твоей Сестрицы[956], но я ей напишу. Любезный Друг, сегодня вечером чай у Герцогини, разумеется, я туда пойду. Как и ты, я бы очень хотела побывать в Эйзанахе[957], я посещу его с превеликим удовольствием. На сегодня, Шарль, позволь мне закончить письмо, доставь мне удовольствие и передай герцогу Гота[958], что я буду очень рада как можно быстрее с ним познакомиться, и скажи Герцогине, насколько я опечалена, узнав, что она больна. Прощай, Шарль, Госп[ожа] фон Зебах[959] еще не написала письма своему мужу в тот момент, когда я ее спросила, нет ли у нее письма для него, и потому я не посылаю от нее ничего. Прощайте, мой любезный и добрый Друг, вспоминайте иногда Вашу преданную Жену и Друга, Мари.

* * *

[1805 год.]

Любезнейший мой Друг, примите подношение, которое я делаю Вам к завтрашнему Дню, это machine ? tourner[960], если она доставит Вам малейшее удовольствие и Вы сможете ею воспользоваться, я буду чрезвычайно довольна: к подарку я присоединяю тысячу и тысячу добрых Вам пожеланий, будучи всегда Вашей Мари.

* * *

29 августа / 10 сентября

1805 года.

Любезный мой Друг! Моя нежная привязанность и глубокая благодарность М[адемуазе]ль Мазеле[961] обязывают меня адресовать Вам дополнительно эти строки уже после того, как я писала Вам о ней в том письме, которая передала Вам. С ее исключительной деликатностью она почувствует себя обиженной, если о ней будут говорить как о ком-то, кому посылают деньги, она всегда мне повторяла: этого для меня вполне достаточно. Не говорите никому об этой записке, но пошлите ей с нее копию под строжайшим секретом. Я хочу, чтобы она знала, что я оставляю за Вами все те права на нее, которые сама имела и которые она мне дала: и я требую от нее, как и от Вас, мой Друг, чтобы, в том случае, если она почувствует себя хоть немного неловко, то о чем бы ни шла речь, она могла обратиться к Вам с той же откровенностью и доверием, с которыми она при жизни обращалась ко мне[962], я полагаюсь таким образом на Вас обоих и могу быть спокойной.

Maри.

* * *

Воскресенье,

15 / 27 октября 1805 года, вечер.

Любезный Друг! Сегодня утром я получила твое письмо из Арнштадта. Шарль, ты просто сумасшедший, что пишешь мне после такой утомительной дороги. Поверь, я до глубины души ценю это внимание, которое так тебе свойственно. Тетушка[963] уехала в половине седьмого утра, я ее уже не увидела, но вчера мы провели весь вечер вместе; прибыл нарочный из Вены. Я написала тебе письмо, и затем мы снова принялись болтать. Я рассталась с этой ангельской женщиной с самым большим сожалением, но клянусь тебе, что я была спокойна, этот <нрзб.>, который я ей послала, она утверждает, что и она тоже. И вот она уехала; в четверг она уже будет в Вейльбурге посреди своей семьи[964]. Наше Дитя, любезный Шарль, чувствует себя отлично, его приносили сегодня утром ко мне, а после обеда я поднялась к нему; он немного простужен, но ничего страшного: каждый раз, как я его вижу, я целую его за тебя и за матушку. Шарль, этот малыш прелестен, твоя Сестрица долго была у меня; тебе известно, как я ее люблю; сегодня вечером я видела <нрзб.> и нескольких Дам, сейчас я болтаю с тобой, находясь наедине с тобой мысленно, я люблю оставаться одна, когда хочу посвятить себя тем, кому в особенности отдано мое сердце! Ничего не говорю о своем здоровье, я чувствую себя вполне хорошо. Прощай, мой любезный, мой лучший Друг: я не знаю, когда это письмо сможет отправиться, но я не хочу пропустить возможности рассказать тебе о том, что делает наше Дитя. Наше Дитя, любезный Друг! люблю его от всей души. Не забывайте меня.

* * *

Понедельник, 16/28 oктября, вечер.

Любезный Друг, пишу тебе всего два слова, Малютка чувствует себя хорошо, я тоже, целую тебя тысячу раз.

Письмо Марии Павловны Шарлотте Шиллер (1805)[965]

[12 мая 1805 года.]

Сударыня! Я подходила вчера к Вашему дому, но не хотела входить, понимая, насколько мое присутствие было бы для Вас стеснительно: но, Сударыня, разрешите мне по крайней мере выразить Вам то горячее участие, которое я принимаю в утрате, постигшей нас всех, и воспользоваться одновременно этим моментом не для того, чтобы говорить Вам об утешении – в Вашем состоянии оно невозможно и Вы его не примете, – но чтобы поговорить с Вами о тех, на кого в эти минуты распространяется вся Ваша нежность. Ваши дети с Вами, Сударыня, и более, чем когда-либо, они нуждаются в Вас: окажете ли Вы мне честь иметь преимущественное право выполнить в их отношении все Ваши намерения? Я была бы счастлива, если бы Вы передали мне заботу о столь ценном сокровище, что позволило бы мне доказать те искренние чувства, которые я испытываю к Вам и которые я вечно буду испытывать к Вашему супругу. Простите, Сударыня, бестактность, которую я допускаю, говоря Вам об этом сейчас; но моему сердцу слишком важно знать, что Вы выберете меня как человека, в котором впоследствии всегда сможете быть уверены, чтобы я откладывала на будущее выражение своего желания. Мария.

Извлечения из писем 1806 года, касающихся вынужденного бегства Марии Павловны из Веймара после поражения Пруссии[966]

[Из письма Карла Фридриха, наследного Герцога Саксен-Веймар-Эйзенах, 1806 год.]

Сегодня утром прибыл шталмейстер Мюллер и прочитал письмо, которое Вы написали Матушке. Мари, в настоящий момент только Вы должны решать, что должно делать. Вы сестра Русского Императора, и если есть политические причины, которые заставляют Его желать Вашего приезда в Петербург, при котором, по-видимому, речь идет лишь об одной персоне, то власть мужа заканчивается, и все мы, кто Вас так любит и обожает, не можем сделать ничего лучшего, как доверить выбор пути, по которому Вы последуете, Вашему светлому уму. Мари, любезная моя Мари, мы хотим, чтобы Вы были счастливы, и это единственная причина, по которой мы оставляем за Вами решение того, как устроить сейчас Ваши дела.

* * *

[Из письма герцогини Луизы Саксен-Веймар-Эйзенах сыну Карлу Фридриху, 17 oктября 1806 года.]

Возвращайтесь немедленно, любезный мой Шарль, нельзя терять ни секунды, существование Страны и нас самих от этого зависит. Не теряйте же ни секунды и возвращайтесь, чтобы попытаться умилостивить Императора, который очень разгневан на Вашего Отца. Я надеюсь все же, что Вы прибудете так скоро, как это только возможно, и прощайте от всего сердца.

Герц[огиня] В[еймарская].

* * *

[Из письма герцогини Луизы Саксен-Веймар-Эйзенах Марии Павловне 17 oктября 1806 года.]

Любезная Дочь, какие страшные дни мы пережили. Я ожидала и уже готовилась к большим неприятностям, но не к тем несчастьям, которые пережил город, и не к тем, которые, возможно, ожидают нас еще. Я благодарю Бога, что Вы здесь не остались, потому что в ином случае как бы Вы пережили все эти сцены боли и страдания, вынести которые было для нас самих таким большим испытанием. Я надеюсь, что Вы находитесь в добром здравии, прощайте, любезная Дочь, прощайте от всего сердца.

Герц[огиня] С[аксен] – В[еймарская].

Умоляю, уговорите Шарля отправиться назад немедленно.

Письмо Карла Августа, герцога Саксен-Веймар-Эйзенах, императору Александру I (1807)[967]

[20 июля 1807 года.]

Ваше Величество,

Курьер, которого В[аше] И[мператорское] В[еличество] изволили отправить к Герцогу Саксен-Кобургскому[968], принесет, Ваше Величество, к подножию Вашего трона мое письмо, в котором я осмеливаюсь смиренно оповестить В[аше] И[мператорское] В[еличество] о том, что был вынужден отправить в один из первых дней военных действий своего Гофмаршала Эглофштейна[969] через Шлезвиг в Петербург, дабы искать, Ваше Величество, Вашей защиты и просить В[аше] И[мператорское] В[еличество] соблаговолить позаботиться о благе нашей семьи в период, когда речь идет о том, чтобы решить вопрос о нашем существовании, обратив либо плохое в худшее – либо превратив посредственное в лучшее. Мое письмо, которое курьер доставит В[ашему] И[мператорскому] В[еличеству], даст Вам дополнительные разъяснения касательно того, что можно в настоящий момент сделать, дабы нагнать упущенное время и то, которое мы еще рискуем потерять в случае, если В[аше] И[мператорское] В[еличество] не окажет нам Своей великодушной протекции. Эглофштейну поручено доставить все документы, касающиеся этого важного дела, а Госпожа Великая Княгиня Мария соблаговолит Сама защищать перед В[ашим] И[мператорским] В[еличеством] Ее собственные интересы и интересы ее будущих детей, я оставляю все это на Ее усмотрение. Не для себя обращаюсь я к В[ашему] И[мператорскому] В[еличеству], которое никогда более не услышало бы даже и моего имени, будь я один; однако доверие, которое оказало мне В[аше] И[мператорское] В[еличество], позволив Госпоже Великой Княгине Марии войти в нашу Семью, вменяет мне в обязанность блюсти интересы этой Семьи, которая свое положение приобрела лишь тогда, когда Госпожа Ваша Сестра, Ваше Величество, вошла в нее и когда В[аше] И[мператорское] В[еличество] назвало нас своими ближайшими родственниками. Если бы я был один, Ваше Величество, я бы попросил сейчас у В[ашего] И[мператорского] В[еличества] определить меня куда-нибудь на службу на границу с Китаем; я попытался бы забыть те события, которые обессмыслили мое существование.

Нижайше прошу В[аше] И[мператорское] В[еличество] принять Эглофштейна с той же добротой, с какой Оно имело милость обращаться с ним прошлой зимой; он имеет счастье быть, Ваше Величество, Вам представленным, и Вашему И[мператорскому] В[еличеству] должно быть известно, что и хозяин, и слуга принадлежат к числу тех людей, которым В[аше] И[мператорское] В[еличество] всегда желало некоторого добра и которые это добро заслуживают непоколебимой и горячей привязанностью, которую они к Вашей Персоне испытывают.

С чувством глубочайшего почтения имею честь пребывать,

Ваше Величество,

В[ашего] И[мператорского] В[еличества]

Покорнейшим и нижайшим слугой

Карлом Августом.

Дрезден

20 июля 1807 года.

Извлечения из переписки Марии Павловны со вдовствующей императрицей Марией Федоровной периода Венского конгресса (1814 – 1815)[970]

Мария Павловна – Марии Федоровне

[Вена, 10/22 сентября 1814 года.]

Дражайшая и любезная Маменька! – Я счастливо прибыла сюда около 7 часов вечера: незадолго до меня свой въезд в Вену совершили Король Вюртембергский и Король Датский[971]: – и поскольку Австрийский император[972] соблаговолил сказать нам, что примет меня с Сестрицей у себя по-дружески, без всяких церемоний, я отправилась к Нему под благотворительной сенью сей договоренности, среди встречавших меня были одни только Русские, мужского и женского пола; – мгновение спустя прибыли Имп[ератор] Франц, все эрцгерцоги, Имп[ератрица] Австрийская[973], а также Ее Матушка[974], так что я была принята как нельзя лучше; все они были в парадных одеяниях в ожидании прибытия Королевских Величеств, и поскольку я не была одета подобающим образом, то это освободило меня от Торжественного Ужина: – мой Свекор уже здесь, мне то и дело наносят визиты местные владетельные особы, как то положено согласно этикету, – я встретила своего Графа Траутмансдорфа, с которым познакомилась в прошлом году, и который сейчас здесь в должности Канцлера[975] […]

[Вена, 11/23 сентября 1814 года.]

Cегодня день просто невероятный, любезная Маменька, утром визит к Имп[ератору], – толпы у меня, торжественный обед, визит к Эрцгерцогам и к Матушке Имп[ератрицы], которая осыпала меня любезностями, затем я полностью потеряла голос и наступила полнейшая усталость […] о Братце моем здесь пока еще ничего не слышно, никаких известий из Кракова, и даже неизвестно, прибыл ли он уже туда; – Катрин пишет мне из Бруна, весьма расстроенная тем, что вынуждена ждать[976]: – я видела Короля Вюртембергского только на обеде у Имп[ератора] Австрийского, – Королевское Высочество[977], возможно, находится здесь, как это принято, инкогнито, однако некоторые полагают, что он еще не прибыл. […]

[Вена, 12/24 сентября 1814 года.]

[…] Здесь льстят себя надеждой, что Братец прибудет завтра, любезная Маменька; опасение, как бы Он ни прибыл инкогнито, вызывает немалое волнение; – все предосторожности на дороге, ведущей в Вену от Бруна, приняты; телеграфные сигналы и постовые расставлены по всей дороге на расстоянии четверти часа друг от друга, так чтобы можно было знать время его прибытия в Брун и отбытия; – прием Ему здесь готовится весьма красивый; – он остановится у себя в Амалиенгофе[978], кажется, это покои, где Вы, любезная Маменька, проживали; – здесь соберутся все русские, мужского и женского пола, а также представители мужского пола Австрийского двора, я также буду при том присутствовать, ожидая Его на лестнице. – У меня постоянно такое количество визитов, дражайшая Маменька, что я уже больше не выдерживаю. […]

[Вена, 13/25 сентября 1814 года.]

[…] я нахожу Имп[ератора] поправившимся, выглядит Он очень хорошо: – Он был на торжественном обеде, вечером спектакль, так что я, любезная Маменька, от всего этого уже устала, – до сих пор я мало виделась с Братцем, но иначе и быть не может. […]

[Вена, 26 сентября 1814 года.]

[…] Александр колесит по Вене, нанося визиты, любезная Маменька, а я пользуюсь случаем, дабы адресовать Вам несколько слов. Он не передал еще письмо для меня, которое Вы соблаговолили Ему вверить, Он настолько занят, что совершенно не распоряжается Своим временем: – меня Он встретил дружески, я же со своей стороны была счастлива увидеть Его вновь: каждый день сюда кто-то прибывает, говорят, что Талейран[979] уже здесь, но я его еще не видела; – Наследный принц Вюртемберга[980] здесь, он был у меня, и я видела его во время торжественного визита, который он мне нанес так же, как это мог сделать и любой другой Принц, пожелавший меня увидеть, а здесь их множество. – Эрцгерцог Карл и Палатин[981] такие, как и раньше, и я чувствую себя с ними и с их братьями[982] совершенно непринужденно. […]

[Вена, 27 сентября 1814 года.]

Любезная Маменька! – вчера вечером мы ужинали втроем, Сестрица, Братец и я; я говорила с Имп[ератором] точно так же, как говорила и с Сестрицей, но Он оспорил мою точку зрения, хотя и согласился с ней в нескольких пунктах[983]; – в настоящий момент мне нечего более сказать, и я не перестаю возносить Всевышнему свои молитвы. – Сегодня утром к нам прибыла Имп[ератрица] Елизавета, на встречу с которой выехала Имп[ератрица] Австрийская, чуть позже Братец и Имп[ератор] Австрийский также выехали к Ней навстречу, и все вместе Они вернулись в ландо[984]; – мы ожидали Имп[ератрицу] в Ее покоях, которые находятся дверь в дверь с покоями Имп[ератора]; – был дан торжественный обед, а сегодня вечером мы нанесли ей форменный визит, вслед за которым предвидится отдых, – признаюсь, что испытываю в нем потребность, как для того, чтобы восстановить физические силы, так и для того, чтобы собраться с мыслями, которые пришли в полный беспорядок, как только я попала в проекцию этого Волшебного фонаря[985] […]

[Вена, 28 сентября 1814 года.]

Любезная Маменька, сегодня состоялся торжественный въезд Короля и Королевы Баварии[986], я наблюдала его из окна, после чего вернулась к себе […]

[Вена, 30 сентября 1814 года.]

[…] я чрезвычайно нуждаюсь здесь в бриллиантах Дюваля[987], бриллианты здесь в сумасшедшей цене, умоляю, любезная Маменька, соблаговолите велеть мне их доставить […]

[Вена, 8 октября 1814 года.]

[…] Мы наконец сегодня видели Братца; Он, я и Сестрица завтракали втроем у нее в одиннадцать тридцать, а затем в двенадцать тридцать все отправились в Лаксенбург[988] […]

[Вена, 14 октября 1814 года.]

[…] Вена переполнена[989], и каждый день кто-то еще прибывает […]

[Вена, 18 октября 1814 года.]

[…] Завтра бал у Меттерниха[990].[…]

[Вена, 20 октября 1814 года.]

[…] На вчерашнем обеде, любезная Маменька, случилась одна весьма примечательная вещь, которая вне всякого сомнения получила бы Ваше одобрение: – среди приглашенных были Имп[ератор] и Имп[ератрица] Австрийские, Эрцгерцоги и Эрцгерцогини, Короли и защищавшие правое дело Принцы[991], Военные, принимавшие участие в кампаниях, Дамы, наша Имп[ератрица]; королева Баварии, Принцесса де ла Тур[992], Сестрица и я, – все были без сопровождения свиты, будь то мужского или женского пола; – дом Графа Разумовского[993] великолепен и очень просторен, но поскольку в мире вообще очень редко можно найти гостиные, где могло бы вместиться 300 человек, то предпочли манеж, находящийся рядом c Большим Дворцом, во внутреннем убранстве которого доминирует военная тематика. Здесь был сооружен штафетный шатер, а стол убран трофеями, напоминающими о сражениях последних походов. – Имп[ератор] поднял тост за здоровье Имп[ератора] Австрийского и Короля Прусского; второй тост он поднял за Принца Шварценберга[994], третий – за армии союзников; – английский посланник Лорд Каткарт[995] в свою очередь выпил от имени своего Короля за здравие Суверенов представленных здесь Союзных государств, пожелав им согласия и счастливой звезды, которая позволила бы завершить дело по установлению мира, заключение которого означило бы счастливое завершение войны: – Мысли эти были очень кстати и изящно сформулированы. – Все вместе это было великолепно, любезная Маменька, и кажется, все остались довольны. – Вечером будет бал у графа Штакельберга[996], чему я немало радуюсь, потому что случилось так, что танцевать здесь доставляет мне большое удовольствие, которое я не сумела бы скрыть и от самой себя. […]

[Вена, 22 октября 1814 года.]

[…] что касается дел, то пока еще ничего ясно не вырисовывается, говорят лишь об оккупации Саксонии пруссаками, но я ничего положительно об этом не знаю. – Празднества идут своим чередом, говорят, что вскоре будет устроен карусель[997], а затем бал-маскарад у князя Меттерниха, на котором я собираюсь появиться, если будет решено, что мы должны будем предстать в костюмах, в Русском наряде, что меня заранее приводит в восхищение. – Чувствую я себя очень хорошо при том бурном образе жизни, который мы здесь ведем […] послезавтра Братец отбывает в Баден. […]

[Вена, 29 октября 1814 года.]

[…] Братец вчера вернулся около 7 часов вечера в добром здравии и весьма довольный своей поездкой, очень лестно отзываясь об Иосифе: – оба были на могиле Александрин[998], и наш бедный Иосиф, говоря со мной, проливал вчера вечером горькие слезы, он меня чрезвычайно тем растрогал; – и вправду, какая была бы разница, если бы Сестрица была жива и имела счастие сама принимать Имп[ератора] у себя! – Иосиф заслуживает всяческого уважения своей привязанностью ко всем нам, поскольку мы родственники Александрин, и нынешнее Его поведение очень доброе и деликатное. […]

[Вена, 3 ноября 1814 года.]

[…] все дни весьма насыщенны; – я стараюсь использовать те немногие моменты свободного времени, что мне остаются, и читаю ныне два труда, один немецкий ?ber den Bauernkrieg[999], и другой французский о конституциях. Чувствую я себя довольно хорошо, – что касается того, что сейчас здесь происходит, я мало о том знаю, всё пока покрыто завесой тайны; завтра состоится открытие Конгресса, дай Бог, чтобы Братец всерьез обеспокоился будущим Германии и не отдавал решение вопроса в руки тех, кто озабочен лишь своими собственными интересами. […]

[Вена, 3 ноября 1814 года.]

[…] Вчера Судьбе было угодно, что тремя Державами, которые будут решать вопрос о полномочиях персон, заявленных на Конгрессе, будут Россия, Англия и Пруссия: – я знаю лишь, что из русских Министров в этом деле будут участвовать Нессельроде[1000], Разумовский и Штакельберг: вот так обстоят дела на нашем судне, которое наконец спущено в воду! – и да поможет Бог взять ему правильный курс! […]

[Вена, 18 ноября 1814 года.]

[…] Имп[ератор] вчера мне сказал, что земли Фульды[1001] будут отданы Веймарскому дому, это может дать вполне реальные преимущества и станет истинным приобретением для Дома, который никогда данными землями не обладал; Имп[ератор] хочет уладить все наиболее выгодным для меня образом, назначив Фульду моей резиденцией, что будет в моем положении неоценимым преимуществом, вновь связав меня тем самым с Отчизной и с Имп[ератором], и облегчит возможность передвижения, которую я до сих пор в полной мере не имела. Принц очень желает, чтобы это свершилось, он хочет, чтобы мы обосновались там по крайней мере на несколько месяцев в году, и просил меня поговорить на этот предмет с Имп[ератором]: и поскольку я всегда была против того, чтобы мы участвовали в разделе Саксонии[1002], дабы получить назад то, что когда-то принадлежало Эрнестинской ветви[1003], в особенности в тот момент, когда, по всей видимости, Альбертинская ветвь рискует потерять все, и поскольку земли Фульды никому не принадлежат, хотя Оранский дом, который получил их в качестве контрибуции, вошел ныне во владения Голландии[1004], и поскольку Пр[инц] – Епископ Фульды[1005] недавно скончался, и поскольку нежелательно, чтобы Бавария получила эти земли, которые она так страстно жаждет, дабы обеспечить выход к Рейну, а Пруссия желает это предотвратить, благосклонно относясь к пожеланиям Герцога[1006], то мне кажется, что мы должны указать на все это Имп[ератору], что я и сделала, представив ему дело во всех подробностях и сказав Ему, чтобы Он со всей серьезностью рассмотрел предложение; но что если Он даст на то Свое согласие, то я надеюсь, что даст понять при этом и заинтересованность в этом деле России, взяв его под русскую протекцию; – говорят также, что Эрфурт и окружающие его земли отойдут Герцогу[1007], но этого от Самого Имп[ератора] я не слышала; – надеюсь, Матушка, что Вы соблаговолите каким-либо образом выразить Ваше мнение по этому делу, которое на самом деле еще не решено и детали которого я прошу Вас не передавать никому, все будет зависеть от важных решений, которые еще не приняты; – я имела редкое счастье адресоваться по этому поводу лишь к Братцу, не желая говорить о том ни слова никому другому, но лишь Ему и тем Лицам, которым вверены данные дела, то есть Нессельроде, Разумовскому, Штакельбергу. – Соблаговолите, любезная Маменька, высказать Ваше искреннее мнение по этому вопросу […]

[Вена, 29 ноября 1814 года.]

[…] Сегодня утром, любезная Маменька, я была на большом концерте Бетховена, в редутном зале[1008] здешнего Замка: – здесь есть обычай давать концерты по утрам. Этот концерт был прекрасен, и публика многочисленна […]

[Вена, 12 декабря 1814 года.]

[…] Князь Меттерних пригласил нас провести вечер у него; – я давала большой обед австрийской свите, которой хотела оказать знак уважения, а также нескольким своим соотечественникам […]

[Вена, 13 декабря 1814 года.]

[…] Братец, недовольный нотой, только что выдвинутой, вчера вечером не был у Кн[язя] Меттерниха, но велел Имп[ератрице] Елизавете и нам туда пойти; – поверите ли Вы, любезная Матушка, что вечер начался с игры в passe-passe[1009] и завершился самым настоящим балом под звуки клавесина и арфы, на которой играл слепец. Отсутствие Имп[ератора] произвело впечатление, и это очень хорошо: сегодня мы обедаем втроем с Ним и Сестрицей. […]

[Вена, 18 декабря 1814 года.]

[…] Ничего нового, любезная Маменька, не происходит, по крайне мере, я о том не ведаю: на политическом горизонте все так же, как и раньше – наш Имп[ератор] выказывает редкостную медлительность, остается только пожелать, чтобы она принесла свои плоды, будем же ожидать результатов его мудрого поведения. […]

[Вена, 24 декабря 1814 года.]

[…] С наследным Принцем Вюртембергским, с тех пор как Сестрица сообщила ему о своих планах, поведение Ее стало вдвое более вежливым[1010], это и все, что я имею сообщить Вам, Маменька. […]

[Вена, 26 декабря 1814 года.]

[…] Ваше замечание, любезная Маменька, об отсутствии духа рыцарства и о том недоверии, которое выказывается ныне в отношении женского пола, более чем верны; – признаюсь, что я склоняюсь ко мнению, что тому основной причиной являются сами женщины, но я не могу принять ту своеобразную мораль, проповедуемую многими, согласно которой все женщины есть или должны быть порочными; почему же каждая особь должна непременно устремляться ко злу, и какой смысл в этой вере в неизбежность зла? Все это меня возмущает; ведь это столь же верно, сколь и вредоносно. Сестрица весьма потрясена происходящим[1011], любезная Маменька, но все же менее, чем я думала. […]

[Вена, 10 января 1815 года.]

[…] Братец вчера не был на балу у Кн[язя] Меттерниха, потому что у него новые причины быть им недовольным, что вызвало сильное волнение, и Вы уже поняли, дражайшая Маменька, что ни Имп[ератрица], ни мы там тоже не были; – это и есть новость дня, к которой мне нечего больше добавить, разве что сообщить Вам, что сегодня мы отправились на прогулку с Австрийской Имп[ератрицей] в коляске в Пратер, а затем обедали втроем с Братцем и Сестрицей. […]

Мария Федоровна – Марии Павловне

[Вена, 1 января 1815 года.]

[…] скажу без обиняков, что меня расстроило твое замечание о том, что я будто бы не объяснилась искренне по поводу приобретения Фульды для тебя и твоего мужа. Я полагала, что это сделала: таково мое мнение. Все, что в твоей жизни происходит хорошего, в тысячу раз мне дороже, чем если бы это происходило со мной. Я желала бы видеть тебя, если бы это было возможно, на троне самой великой державы, поскольку, видит Бог, ты этого достойна. Поскольку Фульда была епископатом и поскольку Епископ Фульды почил в бозе[1012], а Оранский дом уже сполна получил контрибуцию, эта передача в дар не кажется мне несправедливой, так как при этом не будут затронуты интересы ничьей семьи, которая должна была бы покинуть свой дом, а вы с Принцем сделаете этот край таким же счастливым, каким он был некогда, и возможно, даже еще счастливее: таким образом, в данном решении, принятом Императором, я вижу проявление его доброты и дружбы и желания возместить Веймарскому герцогству все те потери, которые оно понесло: но если бы во главе этих земель стояла правящая фамилия, где право наследования передается по наследству, то тогда, Дитя мое, я бы посоветовала тебе отказаться от этого дара. Нельзя радоваться приобретению, способному вызвать кровавые слезы у его бывшего владельца […]

Мария Павловна – Марии Федоровне

[Вена, 21 января 1815 года.]

[…] Сегодня утром Братец, Имп[ератрица] Елизавета и я все вместе были в Церкви Св. Стефана[1013], где совершалась торжественная месса об упокоении Людовика XIV: она была заказана посланниками Франции; надгробная проповедь, которая произносилась на французском языке, была столь невнятна, что мы не поняли из нее ни единого слова; – Имп[ератор] Австрийский, его братья, короли Дании, Пруссии, Баварии вместе с Королевой Баварской, Принцы крови собрались, наконец, все на кафедре. Сестрица мудро лишила себя удовольствия участвовать в траурной церемонии, на которой было очень холодно; длилась она 2 часа, из которых мы лишь четверть часа стояли на коленях, а все остальное время сидели. – Я имела счастье находиться подле моего Александра, и признаюсь, что молилась за Него одного со всем тем рвением, на которое только способна моя душа, и испытывала истинное наслаждение от того, что находилась рядом с Ним. […]

[Вена, 24 января 1815 года].

[…] постараюсь ответить по мере сил на Ваше доверие и заданные мне вопросы. – Во-первых, новая должность Гр[афа] Разумовского вовсе не есть проявление немилости в отношении к Нессельроде; оба они, а также Граф Штакельберг, имеют каждый свою сферу деятельности; сфера деятельности Гр[афа] Разумовского в настоящий момент наиболее заметна, поскольку затрагивает важные интересы, на которые обращено ныне всеобщее внимание; к тому же, и это во-вторых, история с похищенными бумагами, которая дошла до Вашего слуха, любезная Маменька, есть не что иное, как конфиденциальная переписка, которую, как говорят, Пруссия собиралась предъявить нашему Кабинету […] Что касается Барона Штейна[1014], то к нему по-прежнему обращаются за консультациями по делам, касающимся Германии, которыми он занимается в настоящее время […]

[Вена, 26 января 1815 года.]

[…] мнение, которое Вы сообщили мне по поводу Фульды, любезная Маменька, будет для меня руководством к действию, и я буду относиться к делу так же, как относитесь к нему Вы; разумеется, никогда подобная мысль не пришла бы мне в голову, если бы кто-то мог законно претендовать на эти земли; я не люблю вмешиваться во что бы то ни было, дабы занять чужое место, мне достаточно своего. Ничего не могу Вам добавить, любезная Матушка, кроме того, что уже имела удовольствие Вам сообщать о признании, сделанном Сестрицей Имп[ератрице] Елизавете о ее будущем бракосочетании[1015] […]

[Вена, 8 февраля 1815 года.]

[…] я имела сладостное удовольствие обедать с Братцем втроем у Сестрицы, эти моменты относятся к наиболее радостным для меня, я ненавижу дни, когда вовсе не вижу Братца, и к сожалению, эти дни становятся чаще, чем мне бы того хотелось; – Саксонское дело подходит к завершению, любезная Маменька, и нам льстят надеждой, что решения по Веймарскому дому будут приняты тогда же; – речь идет для нас об Эрфурте и о части земель Фульды. […]

[Вена, 9 февраля 1815 года.]

[…] Что касается политики, любезная Маменька, то момент великих территориальных решений настал; дело Польши решилось так, как того желал Братец, который, говорят, уступает Познань Пруссии; Саксония поделена таким образом, что Торгау, Виттенберг, Наумбург и другие близлежащие города отходят Пруссии, остальное достанется Королю[1016], который, как говорят, отправится в Брун по приглашению Имп[ератора] Австрийского, прежде чем вернется к себе домой; – наша судьба решается, что, однако, вызывает немало сложностей, я полагаюсь на Провидение и терпеливо ожидаю решения, призванного определить наше Будущее, для которого я сделала все, что смогла. […]

[Вена, 13 февраля 1815 года.]

[…] Здесь не происходит ничего нового. Наш вопрос о Фульде, который в настоящее время рассматривается вместе с Баварским вопросом, находится в подвешенном состоянии и вызывает немало сомнений: что касается раздела этой бедной Саксонии, то сердце обливается у меня кровью, потому что я не могу успокоиться, думая о судьбе народа, который так мало ее заслужил; неизвестно, согласится ли Король на эти условия […]

[Вена, 20 февраля 1815 года.]

[…] Мой Свекор уехал сегодня утром в Венгрию вместе с Герцогом Палатинским, отправившимся туда по своим делам; их отсутствие продлится 8 дней. […]

[Вена, 2 марта 1815 года.]

[…] То, что предварительно стало известно о содержании предложений, которые сделала Бавария, носит весьма амбициозный характер, часть Вюртемберга, бывший Палатинат, <нрзб.>, Ганау и все земли Фульды, – вот то, что она требует; по-видимому, здесь в действии принцип: дашь палец – всю руку откусит[1017]. […]

[Вена, 13 марта 1815 года.]

[…] Что касается нас, добрейшая и любезнейшая Маменька, то мы остаемся все в том же положении со всеми нашими надеждами и страхами: – Конгресс более всего занят сейчас Нап[олеоном]; притязания Баварии, которые значительно превосходят количество оставшихся свободными территорий Германии, еще окончательно не рассмотрены, таким образом, дражайшая Маменька, мне совершенно нечего сообщить Вам нового; я не знаю, когда во всех этих вопросах появится ясность; – и я все еще льщу себя надеждой, что наши Молитвы будут услышаны, но не строю никаких иллюзий, понимая всю сложность положения. – Вы слишком хорошо знаете мою неприязнь к тому, чтобы забирать у ближнего ему принадлежащее, это избавляет меня от необходимости снова возвращаться к Саксонскому вопросу, я полагаю, что в этом отношении мы по-прежнему достаточно чисты, подобная честность в моих глазах представляет собой ценный капитал, который мы оставим нашим потомкам, и если в наследство они получат лишь ее, то я буду весьма горда тому поспособствовать […]

Я не вижусь с Имп[ератором] ежедневно, мои покои расположены так далеко от него, что надобно совершить настоящее путешествие, дабы до него добраться, но я не могу нарадоваться на него и на тот прием, который Он мне, когда мы видимся, оказывает; Он расположен ко мне дружески, и это все, что мне надобно, я полагаю счастьем те моменты, когда вижу Его, а Вы отлично знаете, любезная Маменька, что в жизни счастливые мгновения и нечаянные встречи порой значат более, чем вся прочая часть нашего существования. […]

[Вена, 30 марта 1815 года.]

[…] решено как можно быстрее запустить механизм Германской Конституции: вопрос, решение которого откладывалось в течение 6-ти месяцев, выдвинулся теперь на первый план, и даже если все, что в нем заключено абсурдного, вылезет ныне наружу, все равно это покажется благом в сравнении с состоянием полнейшей неопределенности. – Мудрость, которая потребуется, станет, надеюсь, Путеводной звездой, и мы увидим, как вновь восторжествует Единство. Кажется, совсем скоро будут решены территориальные вопросы, все мы ожидаем нашей участи, а до тех пор, любезная Маменька, мне невозможно сказать Вам что-либо более определенное. – Атмосфера, царящая здесь при Дворе, очень хороша, и говорят даже, что Мария-Луиза не собирается возвращаться во Францию[1018]. […]

[Вена, 4 апреля 1815 года.]

[…] что касается наших дел, любезная Маменька, то поскольку я вынуждена пользоваться выражениями, которые сейчас в ходу, какими бы дурными и неприличными они мне ни казались, скажу о том, что было решено: Пруссия должна Герцогу 50 тыс. жителей, кроме того мы получим дополнительно 27 000 жителей на землях Фульды, остальное поделят между собой Пруссия и Бавария: – я очень опасаюсь последствий, которые подобное расчленение может иметь на этих землях; кроме того Пруссия не собирается нам уступить ни одной крепости, ни одного города, ни одного более-менее внушительного клочка земли подле Эрфурта, я весьма опасаюсь, как бы она не отдала нам означенных 50 тыс. жителей, руководствуясь лишь собственными своими интересами, что может привести к тому, что в результате мы получим надел, совсем недавно оторванный Пруссией от Саксонии; мысль о подобной возможности, против которой я выступаю и из-за которой ежедневно ссорюсь, давит на меня со всей тяжестью, она не отвечает моим принципам, да поможет мне Бог предотвратить все это; умоляю, любезная Маменька, никому об этом не говорите, надежда еще пока полностью не потеряна, излишне было бы пускать такие недобрые слухи, но Вы разрешили мне говорить с Вами с полной доверительностью, и вот я это и делаю, будучи счастлива оттого, что мне эта доверительность позволена; – мое положение во всем этом деле было даже чересчур деликатным, нелегкое это дело учитывать различные интересы и выдвигать при этом в качестве доводов разные принципы; если произойдет то, чего я опасаюсь, то я умываю руки и могу призвать Небеса и людей в свидетельство того, что сама была далеко со всем случившимся не согласна; и хотя мы не можем оставаться в наших прежних границах владения, я всегда выступала против нашего участия в каких бы то ни было разделах, ничего подобного мы не искали, а кабинет Братца все откладывал рассмотрение этого вопроса, пока его окончательное решение не послужило и Его собственным интересам; Он пожаловал нам [земли] по своему усмотрению, несмотря на то что это была уже Прусская территория, которую нам следовало получить, я же всем сердцем не одобряю того, что мы будем отрезать от нее, поскольку это означает отход от принципов, придерживаться которых я всегда считала необходимым, и все, что может оправдать случившееся в глазах всего мира, не сможет никогда утешить меня в содеянном. – Вот, любезная Матушка, как обстоят мои дела, потому что в тот самый момент, когда Имп[ератор] оставил за Пруссией право самой решать, что именно она нам должна, я почувствовала, что дело подобного рода будет в конечном счете переложено на нас; понятно, что Пруссия хочет видеть в нас участников договоренности, которая была принята словно без ее участия. – Что касается Фульды, то Принц мне сказал, что он бы предпочел, чтобы то, что будет решено касательно нашего владения, было оформлено на мое имя, я полагаю, что моя дотация ограничится замком и кое-какими землями, но Вы достаточно меня знаете, любезная Маменька, чтобы быть уверенной, что никогда я оттуда для собственных нужд не возьму и сантима и что все полученное будет использовано для нужд Принца и Детей, которые до сих пор не имеют ничего. – Принц желает, чтобы все совершилось в мою пользу, потому что он не хочет, чтобы создавалась видимость, будто он получает что-то в обход своих Родителей, и эта деликатность чувств вызывает у меня уважение. – Вот и все, что я могу Вам сказать, любезная Маменька. – Детали пока еще не оговорены, умоляю, сообщите, что Вы обо всем этом думаете, и сожгите это письмо; я наговорила в нем сполна, но пока еще не ясно, все ли решения останутся неизменными. Только, умоляю Вас, любезная Матушка, никому не сообщайте о содержании этого письма. […]

[Вена, 5 апреля 1815 года.]

[…] Венская публика разразилась здесь гневом против Марии-Луизы[1019], обвиняя ее, будто она знала обо всем, что происходит во Франции. […] недовольство тем, как приводятся в исполнение договоренности, здесь достигнутые, столь велико в Германии, и тем самым стабильность нынешнего момента настолько эфемерна, что будущее предстает отнюдь не в розах, и военные заботы нынешнего дня кажутся еще благом: король Саксонии все еще колеблется, Бавария увеличивает свои территории, ничего при этом не отдавая Австрии, а Мюрат объявил Австрии войну[1020] и продвигается вглубь в Италии. […]

[Вена, 23 апреля 1815 года].

[…] мне хотелось бы еще поговорить о Братце и ответить на то замечание, которое содержится в Вашем письме, об изменении Его манеры себя вести: – только еще раз умоляю Вас не приписывать все сказанное мною заинтересованности, потому что она вовсе не имеет места, и к тому же ошибаться насчет тех, кто нам дорог, когда мы приписываем им какую-либо действительную вину, достаточно горько; я же расцениваю все происходящее, любезная Маменька, дабы сказать уже всю правду, как отражение Его души, походящей на отражающиеся в зеркале картины; и поскольку голова Братца заполнена делами, идеями и беспокойствами всякого рода, то все это отражается на стиле Его поведения до такой степени, что нежность уже не находит в нем более места, таков же Он и в частной жизни, потому что в отношении нас наблюдается все то же и по сходным причинам: ровность и постоянство Его характера все те же, они действительно ощутимы в том, как постоянно Он жаждет добра, они дают себя знать в том бесстрашии, с которым Он выступает против всяческого зла; все эти признаки ярко выражены, и это то, что позволяет Ему сохранять веру в нынешнее начинание; но поскольку натура человеческая всегда должна где-то возобладать, то это дает себя знать в Umgang, der t?gliche[1021]: в этом-то все и дело; и все же каким бы искушениям Он ни поддавался, Он убежден, что чувствительность есть душа нашего Существования; и дабы доказать Вам, любезная Маменька, как мало сам Он эти изменения в своей манере поведения замечает и как чуждо Ему какое бы то ни было позирование, скажу, что Он постоянно говорит о Ваших письмах, о том, сколь много Он Вам за них признателен, и радуется, находя Вас по-прежнему открыто ратующей за добро и направляющей Его по должному пути; Ему очень важны свидетельства Вашего нежного к нему отношения, Он постоянно говорит нам об этом и не перестает повторять о том Сестрице, обсуждая с ней Ее личные дела; – я думаю, что мне надобно было Вам все это сказать, дабы смягчить немного горечь, которую Вы, лишенная возможности Его ныне видеть, испытываете; Вы наказали мне строго поговорить с Ним об этом; я совершенно уверена, что Он немало испугается, обнаружив себя виновным, в то время как никакой вины сам за собой не признает. – Вы видите, что я вняла Вашим настойчивым указаниям. Сегодня воскресенье, любезная Маменька, у меня множество визитов, которые я должна сделать […]

[Вена, 24 апреля 1815 года.]

[…] анализ декларации Конгресса от 13 Марта, которая представлена в Инструкции от 13 Апреля, приводит к весьма любопытным умозаключениям: – один из наиболее характерных признаков, свидетельствующих о противоестественности нынешнего состояния Франции, есть чрезмерное употребление слов, а также искусство, которое при том применяется, дабы вывернуть наизнанку смысл того, о чем говорится […]

[Вена, 27 апреля 1815 года.]

[…] я читала вчера Ваши письма Сестрице, Братцу, Королю и Наследному Принцу, вне всякого сомнения, невозможно выразить все более трогательным образом: – в особенности письмо Принцу способно растопить каменное сердце, а мое сердце, которое, любезная Маменька, к этой категории не относится, было преисполнено благодарностью, когда я его читала. […] К тому же, любезная и добрейшая Маменька, я должна, дабы ответить на доверие, которое Вы мне оказали, высказаться по поводу двух пунктов, один касательно Польши, а второй, весьма отличный от первого, касательно непродолжительного возвращения моего Братца в Петербург. Что касается первой статьи, то вчера я спросила Его, правда ли, что он провозгласил Себя Королем Польским? – Он мне ответил, что да, и что Ожаровский[1022] отправится от Его имени туда на днях, дабы передать Декларацию Варшаве: – вот и все, что я о том знаю, и мне нечего к тому добавить, кроме как помолиться, чтобы это решение дало наилучшие результаты и чтобы оно не обернулось никаким для нас ущербом. Я также ничего не знаю о содержании того Соглашения, которое, по слухам, Ожаровский везет в Варшаву, и где будет принято решение касательно Польских войск. – По поводу второго пункта о Его желательном возвращении в Петербург, то на это я счастлива Вам ответить, что мысль эта была и у нас, преданных Императору лиц, и мы даже говорили об этом с Братцем; однако, вне всякого сомнения, Его присутствие здесь сейчас настолько необходимо, дабы держать бразды нынешнего правления в руках, что в действительности было бы слишком рискованно слишком отсюда удаляться. – Братец душа всего, что ныне происходит, и да позволит Ему Бог подольше выполнять эту роль, только в этом случае можно быть уверенным в последствиях. – Отсюда проистекает абсолютная необходимость оставаться Ему здесь безотлучно, несмотря на то что все мы отлично понимаем, в какой степени Его присутствие желаемо и желанно в России, насколько Его появление даже ненадолго могло бы поднять дух и вселить храбрость в сердца и насколько Его отсутствие и неведение этой храбрости порой лишают. Мне весьма горько видеть, что Император не слишком часто дает о Себе знать, и я бы очень хотела, чтобы Он поручил кому-нибудь писать письма в том случае, когда у Него самого на это не остается времени, – но Вы знаете, любезная Маменька, что когда сам чемто занят, время течет совершенно иначе и кажется, что все можно успеть, закончив иные дела; – в Нем же видится сейчас Наставник текущих дел[1023]: Ах, если бы Ему удалось сохранить это призвание и в мирное время, мир бы от этого только выиграл, поскольку он не может обойтись без наставника, который прежде виделся в Нап[олеоне]: – ныне нужно сделать все иначе, но наставничество необходимо и нужно, чтобы кто-то правил: во всяком случае, таково мое личное мнение. – Если Вы увидите, любезная Маменька, какого-нибудь русского, кто прибыл отсюда, он Вам скажет, необходимо ли присутствие Братца сейчас здесь или нет, и это еще счастье, что он <нрзб.> течение дел, в ином случае они шли бы еще более медленно, чем сейчас. – История короля Саксонии не получила еще своего завершения, и я не знаю, какое решение было принято по поводу Баварии […]

[Вена, 5 мая 1815 года.]

[…] я поняла, что без поддержки Братца не могу бороться с идеями Герцога[1024] и устранилась от всего этого, по крайней мере, все видят и смогут подтвердить, что если я не высказываюсь более энергично, то лишь для того, чтобы не увеличивать смуту, но что я не участвую в том, что кажется мне ложным. – И тем не менее я должна быть готова к тому, что обо мне будут судить дурно, и признаюсь, что несмотря на полнейшую мою невиновность, страдаю от мысли об этом, остается только надеяться, что время меня оправдает, Бог и моя совесть в сем для меня опора. – Из всего этого Вы можете заключить, любезная Маменька, что дни мои здесь не усыпаны розами, но что, напротив, обретенный здесь опыт был горьким, и дай Бог не забыть усвоенный здесь урок! – я ничего абсолютно не знаю о наших делах, Герцог отправился в Зальцбург, я не знаю ничего из того, что происходит, и поскольку в этом отношении я не могу надеяться ни на какое удовлетворение, хорошими мгновениями моей жизни остаются теперь лишь те, когда я могу вовсе забыть о том, что совершается ныне: – я ничего не знаю о владении, которое для меня предназначено в Фульде, и непременно Вас точнейшим образом извещу обо всем, что того касается. […]

[Вена, 24 мая 1815 года.]

[…] Мысль о завтрашнем дне[1025], любезная Маменька, для меня мучительна, да хранит Бог нашего Дражайшего Императора! […]

Письма Александра I великому герцогу Саксен-Веймар-Эйзенах Карлу Августу и наследному великому герцогу Саксен-Веймар-Эйзенах Карлу Фридриху (1818)[1026]

Светлейший Князь, Брат и Свойственник!

С особенным удовольствием известился Я из Грамот вашего Королевского Высочества о благополучном разрешении от бремени Принцем любезнейшей сестры Моей и Невестки Вашей Ея Императорского Высочества и Любви, великой Княгини Марии Павловны, наследной Великой Герцогини Саксен-Ваймарской. Приемля участие во всем, что до Вас и велико – герцогского дома Вашего касается, искреннейше поздравляю Ваше Королевское Высочество с сим радостным происшествием и сердечно желаю новорожденному Принцу, равно как и Родителям Его, непрерывного благоденствия. В прочем с отличною дружбою пребываю

Вашего Королевского Высочества

Добрый брат и Свойственник

Александр.

* * *

Его Королевскому Высочеству, наследному Великому Герцогу Саксен-Веймарскому.

Светлейший Князь и Зять!

Для меня весьма приятно было получить от Вашего Королевского Высочества известия о рождении Принца, коим любезнейшая сестра Моя и Супруга Ваша, Ея Императорское Высочество и Любовь, великая Княгиня Мария Павловна, наследная Великая Герцогиня Саксен – Ваймарская, благополучно от бремени разрешилась и который при святом крещении наречен будет Карл Александр Август Иоанн. С сим радостным происшествием поздравляя искреннейше Ваше Высочество, вменяю себе в особенное удовольствие быть восприемником Новорожденного и сердечно желаю, да всевышний дарует ему все то, что к благоденствию его споспошествовать может, и да ниспошлет Вам и Родительнице его совершенное счастье. В прочем с особливою дружбою пребываю

Вашего Королевского высочества

добрый шурин

Александр

Благодарственные письма и дарственные надписи русских литераторов Марии Павловне[1027]

Н.М. Карамзин – Марии Павловне

Милостивейшая Государыня! Ваше Имп[ераторское] Выс[очество] любите Россию и были милостивы к историографии ее: примите же с благоговением сии 8 томов Истории, писанной для России; а Вы и в Веймаре принадлежите нашему славному Отечеству.

Повергаю себя к стопам Вашим и Августейшего супруга Вашего.

Милостивая Государыня

Вашего Императорского Высочества Всепокорнейший

Николай Карамзин

С. Петербург

1 февраля 1818.

* * *

Сии строки написаны рукою Карамзина, в записной книге, в Павловске, в так называемом сельском домике[1028]

Благодарю Августейшую хозяйку Сельского домика. Я был здесь с чувством и воображением, следственно наслаждался.

Мария – имя ее не имеет нужды в прилагательном – Мария окружена блеском двора, величественна; в домах воспитанных и благотворенных сильно трогает душу прелестию добродетели; а в сельском домике любезна сердцу своим вкусом к милой простоте естественной, всегда неразлучным с истинною чувствительностию и умом плодотворным.

Здесь, в тишине, в безмолвии страстей, забывает искусственное велелепие света и пышность Царскую. Она любит быть человеком в объятиях Природы и семейства, беседовать с творцом и совестию, щастлива в минувшем воспоминанием, и в будущем намерением блага; ибо в мире нет иного щастия. – Мария знает сию тайну и не жалуется так, как нежная дочь, супруга, мать могла бы жаловаться: Я видел памятники садов Павловских! Но Мария утешена. Она кладет руку на чистое сердце, взирает на небо оком светлым. И посвящает Олтарь не времени, утолителю Печали; но утешительной любви ко благу. __ Дивному ли неувядаемому цвету красоты ли? Бури злых страстей не смели ее коснуться, добродетель всегда стояла над ним с своим покровом.

При дворе опасно хвалить: самая искренность кажется лестию. В сельском домике верят истине, которая оживляет сердца.

С сею простою, сельскою искренностию скажу, что я не люблю Двора, но люблю Царей и Цариц, когда они украшают человечество своими внутренними достоинствами, и люблю сельские домики.

10 июля 1816 года.

* * *

И.И. Лажечников – Марии Павловне

Ваше Императорское Высочество!

В сонме Русских воинов возвращаясь в 1815 году с достопамятной брани за свободу народов, имел я счастие представлять Вашему Императорскому Высочеству, восторженный милостивым вниманием Вашим ко всему, что носит имя Русское, осмелился я поместить в моих походных записках описание кратковременного, но незабвенного пребывания моего при дворе Вашего Императорского Высочества и чувствований, Высокими Вашими Добродетелями в душе моей произведенным.

Беру смелость повергнуть сие описание к стопам Вашим вместе с книгою, удостоившеюся быть поднесенною Ея Императорскому Величеству Государыне Елисавете Алексеевне.

Благодетельное светило дня, озаряя великолепные дворцы и храмы, бросает лучи свои и на бедную, смиренную хижину: – примите и Вы, Всемилостивейшая Государыня, сие бедное произведение[1029] Инвалида Писателя с тем Милосердием и Кротостию, коими ознаменованы все дела Ваши.

Всемилостивейшая Государыня!

Вашего Императорского Высочества

Верноподданейший

Иван Лажечников, исправляющий должность Директора

Пензенских училищ.

Января 3 дня 1822,

Пенза.

* * *

А.И. Михайловский-Данилевский – Марии Павловне

Ваше Императорское Высочество

Милостивая Государыня!

Государь Император повелел мне составить основанные на неопровержимых актах и в духе правды Описание Отечественной войны 1812 года. Осыпав меня за сие творение Августейшими щедротами, Государь Император удостоил принять и посвящение Высочайшему своему Имени.

Такова причина дерзновения моего повергнуть к священным стопам Вашего Императорского Высочества изображение нашего славного двенадцатого года[1030], ознаменованного бессмертными Царственными доблестями Державного Брата Вашего, Императора Александра, и подвигами Русского народа, близкого сердцу Вашего Императорского Высочества как Царевны Русской.

С глубочайшим благоговением имею счастие прибыть

Милостивейшая Государыня

Вашего Императорского Высочества

Всепреданнейший

Сенатор, генерал-Лейтенант

Михайловский-Данилевский.

С.Петербург

17го августа 1839 года.

* * *

Мария Павловна – А.И. Михайловскому-Данилевскому[1031]

Александр Иванович! Присланное при письме Вашем от 17 августа сего года описание Отечественной войны 1812 года, начертанное красноречивым слогом Вашим, имела удовольствие получить! [Как приятны были воспоминания о славных подвигах русского народа и незабвенная память Брата ославилась изображением вашим. Примите искреннюю признательность мою за оказанное мне внимание вместе с уверением, с каковым пребываю вам доброжелательная.]

Вы справедливо заключаете, что правдивая дань почтения Брату моему, царствовавшему в эту достопамятную эпоху, и славные подвиги русского народа останутся для меня всегда драгоценными памятниками. Я прошу вас с изъявлением искренней признательности за оказанное мне внимание принять уверение…

Веймар сентябрь 20 / октябрь 3 1839.