1812 год

МАРИЯ ПАВЛОВНА – АЛЕКСАНДРУ[528]

Веймар,

15/27 января, суббота 1812 года.

Слишком неожиданное прибытие Барона Голланда[529] и опасение задержать его прибытие к Вам, оставив его здесь долее до вечера, не позволили мне, любезнейший Друг, воспользоваться данной удобной оказией, какую представлял собой его проезд через Веймар, чтобы Вам написать; теперь я пишу это письмо заранее, дабы препоручить его ближайшему курьеру и предотвратить тем самым события, объяснившись с Вами со всей той дружбой, которую я к Вам испытываю. Г-н фон Билке передал мне 10/22 этого месяца Ваше последнее письмо, дражайший Александр: благодарю Вас от всего cердца за те выражения дружбы, которые оно в себе содержит, и в особенности за скрупулезность в деле возвращения мне тех бумаг, которые я позволила себе Вам отдать, уезжая из России, и которые более уже не могли иметь законной силы, поскольку я почла своим долгом составить этим летом новые бумаги для очищения своей совести как в отношении своих Детей, так и в особенности в отношении Принца. Г-н фон Билке уверил меня, что нашел Вас в добром здравии, и Вы можете легко догадаться, как много я задала ему вопросов обо всем, Вас касающемся, на которые он только мог мне ответить! – Я надеялась найти в Вашем письме хотя бы слово относительно моего положения в настоящий момент и тех известий, которые я Вам незадолго до этого сообщила, наконец, Ваше мнение о том, как надобно себя вести, если того потребуют события, которых все мы имеем основания бояться: тем не менее и несмотря на то, что время неотложно торопит, мои ожидания не были оправданы и Вы не сказали мне ничего! – это не может быть охлаждением с Вашей стороны: помимо того, что Вы на него неспособны, по крайней мере, я на это надеюсь, поведение мое этого не заслуживает. У Вас есть, значит, основания молчать: какими бы они ни были, я должна их уважать и ограничиться лишь напоминанием Вам о том, что если я и вхожу в подробности того, что происходит, то вовсе не потому, что хочу вмешиваться в дела, которые выше моего разумения, еще менее, чтобы продемонстрировать свой страх в ожидании того, что неизбежно, и еще менее, чтобы пожаловаться на судьбу, но для того, чтобы известить Вас о том, что, быть может, Вам интересно было бы узнать из надежного источника. Я буду и впредь продолжать это делать, разве только Вы мне это запретите. Но заклинаю Вас, любезный Друг, измените Ваш образ мыслей касательно этой темы, потому что я уже убедилась в том, что лично для меня он представляет крайнюю опасность. Если бы я была подле Вас, я бы объяснила Вам это с той свободой, которую допускает устная беседа; письменно я должна соблюдать большую сдержанность, но я должна тем не менее дать Вам понять, что Вы, возможно, и сами того не желая, ставите меня в тягостное положение до такой степени, что мои здешние Родственники могут думать, что все они Вам по меньшей мере безразличны, и не раз уже случалось так, что я не знала, ни что им на это сказать, ни что ответить. – Наконец Принц присылает Вам Г-на фон Билке, Вы даже не передали с последним пару строк для меня: он спрашивал меня даже в этой связи, чем он имел несчастье Вам не понравиться; я ответила, что это конечно же не так, и постаралась, как могла, разубедить его в этом, и все же впечатление осталось, и я это чувствую! Если бы мы не находились в самой что ни есть неопределенной ситуации, я не стала бы вообще касаться всех этих вещей: но накануне того, что мне, возможно, понадобится искать у Вас поддержки, мне кажется, что я должна Вас просить не усугублять видимостью равнодушия б?ды, и так уже более, чем реальные. В довершение всего у нас еще одна беда, о которой Вы не можете не знать: назначение здесь французского министра я считаю очень большой бедой для меня[530], это одно потребовало бы соблюдать осмотрительность даже опытному человеку, каковым я не являюсь: мне бы так хотелось, чтобы Вы дали мне кое-какие советы, какие-то указания, но в Вашем письме я не нашла ничего, кроме старых уверений! – не скрою, какую боль мне всё это причинило, и ту горечь, которую я испытываю, когда мне кажется, что во всем, что мне приходит от Вас, я замечаю словно раз и навсегда сформированное Вами мнение, будто я только и могу видеть вещи в более мрачном свете, чем они есть на самом деле, или же говорю об этом ради удовольствия поплакаться. – Это означает, что Вы вынуждаете меня видеть опору лишь во мне Самой и лишь в себе Самой искать слабый источник утешения, которым бы я так хотела быть обязанной Вам за всю ту преданность, которую я не переставала Вам выказывать во все времена. – Да даруют мне Небеса необходимые добродетели, которые бы мне позволили справиться со столь противоречивыми обязательствами: – я же могу отвечать лишь за свою добрую волю, чистоту моих намерений: надеюсь, что они дадут мне смелости устоять там, куда меня поставила судьба. – Я прошу Вас весьма настоятельно не думать, будто бы я оповестила Матушку и, возможно, Катрин о тех признаниях, которые я Вам сделала: даю Вам слово, любезный Друг, что они об этом ничего не знают и не узнают никогда ничего, никто здесь не знает об этом письме, и я не снимала с него копии. Если я хочу быть Вам чем-то обязанной, то только Вам одному, а не посредничеству других, которого я желала бы избежать, еще раз повторяю, мне не свойственно жаловаться: – и почему мне надо прибегать к перу и бумаге ради объяснений, которые я уже более не могу откладывать в долгий ящик, почему не позволено поговорить хотя бы часок с Вами наедине! – итак, что бы ни случилось (если говорить Вам о моих планах), я остаюсь здесь, разве что Герцог сам решит, что ради спасения Дома срочно необходимо, чтобы я удалилась: но это, скорее всего, он не сможет мне сказать, учитывая неопределенность его положения и ту осторожность, которую он должен соблюдать: но в конце концов, если он мне велит уехать, я сделаю это, в остальном же попытаюсь держаться достойно и не опозорить в то же время ни мою страну, ни мою семью. – Дети мои чувствуют себя хорошо: если мне и остается некоторая надежда на счастье, то она основана только на них. Я напоминаю Вам о них, равно как и об их Матери, и остаюсь навеки с теми чувствами, которые Вам, дражайший Друг, хорошо известны,

Вашей преданной и верной Сестрицей

Mари.

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[531]

Петербург

26 января / 7 февраля 1812 года.

Курьер, любезная Сестрица, с которым отправляются пожелания всего Вашего семейства[532], не отправится без того, чтобы я не присоединила мои пожелания, которые по праву могут быть причислены к числу самых искренних; да позволено Вам будет испытать все те радости, которые составляют малую основу счастья, дарованного на земле смертному. Между тем в переживаемое нами время эти радости не будут полными, если к ним не добавится нечто: покой в настоящем и отсутствие беспокойства за будущее и есть то важное дополнение, которого Вам не хватает в настоящий момент. Будем же надеяться и оставим всё на волю Провидения, это лучшее, что, как мне кажется, можно сделать, когда обречен на то терпеливое сущеcтвование, на которое обречены мы, женщины.

Вы, конечно же, живо разделили беспокойство, любезная Сестрица, которое вызвал Принц Вильгельм Прусский[533] у всех, кто к нему привязан, и в особенности у Марианны. Последние же известия о нашем добром кузене Вильгельме внушают спокойствие, и я льщу себя надеждой, что у него не останется и следа от этого происшествия, которое кажется немыслимым в его возрасте и при его воздушной фигурке. Амели просит напомнить Вам о себе, любезная Сестрица, посылая Вам пожелания, разумеется, столь же искренние, как и мои, она была очень тронута словами, обращенными к ней в Вашем письме от 25 ноя. / 7 декабря, за которое я еще Вас не поблагодарила, любезная Сестрица. Это письмо пришло в то самое время, когда я отправила Вам свое письмо с Г-ом фон Билке, я надеюсь, что он уже благополучно к Вам прибыл. Прощайте, дражайшая Сестрица, я полагаю, что Вы так детально осведомлены обо всех наших делах и деяниях Императрицей, что не могу себе позволить сообщить Вам и мельчайшую новость, сего касающуюся, из опасения наскучить Вам повторениями. Поклонитесь от меня Тетушке и Кузену и не оставляйте меня своей дружбой, которая мне очень дорога.

Элизабет.

МАРИЯ ПАВЛОВНА – АЛЕКСАНДРУ[534]

Веймар,

7/19 февраля 1812 года. Среда, вечер.

Курьер вручил мне Ваше письмо от 25 января, любезный мой Друг, я же поручила ему письмо более пригодное для чужих глаз, чем то, которое я Вам сейчас пишу, и вольно ж его будет похитить, если случится так, что в дороге на него нападут. В этом будет даже некая польза. – Я полагаю, что правильно сделала, задержав его здесь и дав ему немного времени, физически необходимого, чтобы немного прийти в себя: бесконечное передвижение войск, о котором идет речь, заставляло меня бояться, что со дня на день трудности могут увеличиться, что приведет к полнейшему прекращению возможной связи: к тому же я рада, что снабдила его униформой, которую нарочный носил здесь во время нескольких атак, потому что в наши дни нельзя ни за что отвечать, и я была бы безутешной, если бы с ним здесь случилось что-либо неприятное: – вот уже 3 недели, как я веду для Матушки нечто наподобие дневника, но поскольку это дневник, то часто события в нем оказываются перепутанными между собой. Я перечислю вкратце для Вашего сведения основные пункты: Во-первых, Вы знаете, что наш дипломатический Аргус[535] здесь вот уже почти как две недели. Он мужчина comme il faut, разумный и даже любезный, по счастию, не фат. –

В прошлое воскресенье ему пришел приказ сформировать контингент войск; он объясняется по этому поводу с Герцогом во время бала, который здесь был дан; Герцог ответил, что поскольку он не был ранее официально о том уведомлен, то он не готов, но что он приложит все усилия, чтобы сделать это с наибольшей поспешностью, но что касается сроков, о которых его спрашивают, то следует знать, что их сложно соблюсти, учитывая характер тех мер, которые следует предпринять, чтобы укомплектовать корпус, потерявший почти полностью свой состав во время возвращения из Испанского похода. Вчера вечером к Герцогу прибыла эстафета c предписанием отправить войско как оно есть и не позже, чем сегодняшним утром; батальон Принца Невшательского берет направление на Гамбург[536], длительность перехода предполагает быть шесть дней, и только на четвертый день предполагается отдых: все остальное, фураж, обозы должны прибыть позже: __ и так они все же вышли в поход сегодня в полдень!! ____ Вот уже неделю, как мы имеем здесь 18 упряжных лошадей Имп[ератора] Нап[олеона]: их выдают за тех, что будто бы были посланы сюда Г-ом де Коленкуром своему свояку Сент-Эньяну[537], но на них Императорская ливрея, а офицер, заботящийся о них, носит орден Почетного легиона, и т. д. К тому же часть Императорского дома отправилась в Кассель, а Конница <нрзб.>, появившаяся неподалеку от наших мест, направилась в сторону Халле, все это указывает на то, что различные маршруты, которые могут быть выбраны, проходят в непосредственной близи: но в таком случае я не понимаю, почему лошадей Имп[ератора] поместили здесь и затем в Эрфурте: – не исключена возможность, что Имп[ератор] вскоре прибудет собственной персоной, об этом постоянно говорят, но я не знаю, до какой степени эти слухи основательны. – Кажется, герцогство Голштинское подвергается опасности вместе с Пруссией[538], но в конце концов, Вы распутаете этот клубок лучше, чем я. Невероятно, сколь велико сейчас все это перемещение оружия, всякого рода амуниции: войска в состоянии боевой готовности выступают в поход, но по-прежнему на всем завеса молчания. Я полагаю, что Кн[язь] Куракин может без всякого риска отправить открыто корреспонденцию из Парижа, потому что вот уже целый месяц, как здесь не появлялся ни один курьер. Но в конце концов, оставим это на волю Провидения. – К этому письму я прилагаю другое, предназначенное только для Вас, которое было написано мною четыре недели назад в ожидании своего часа: прочтите его, любезный Друг, я написала его в момент сердечного смятения, и сожгите затем, как и эти строки, в которых я прошу Вас об одном: не заблуждайтесь относительно мотива того, что я считала своим долгом донести до Вашего сведения: к тому же, я говорю Вам о допущении, которое сделала, предположив, что Вы становитесь безразличны к тому, что касается меня, Вы, глава нашей Семьи, и если я Вам о том говорю, то более ради свои близких, нежели себя самой. – Что касается моих планов, то я еще раз подробно пишу о них Матушке, и поскольку, как Вы знаете, я не обладаю способностью видеть одни и те же вещи двояко, то не буду забивать Вам этим голову и ограничусь уверением, что планы мои всё те же и что я остаюсь. – Да позволят Небеса, чтобы эти строки попали невредимыми в Ваши руки и чтобы мое прощание с Вами в письме было на этот раз недолгим! – Самые мои горячие желания, все мои мысли и все молитвы – о Вас! – преуспевайте в добре, как я того желаю, и тогда ничто не сможет сравниться с счастьем вашей верной Сестрицы и Друга Мари.

Перечитав свое письмо, я поняла, что должна была бы сообщить Вам более in-extenso[539] о дошедших до нас новостях, касающихся ближайших планов: предполагается, что война не разразится немедленно, но что Нап[олеон] хочет сначала завладеть побережьем, о чем я выше Вам уже писала. – Говорят о походах через Кассель и Ганновер в сторону Голштинии, возможно, что Имп[ератор] последует за ними. К тому же, если мир не будет заключен с турками, то французы, объединившись с последними, попытаются проникнуть через южные границы России, дабы двинуться далее в Москву. – Не ссылайтесь на меня, любезный Друг, и сожгите, молю, мое письмо, мне кажется, что я от Вас не сокрыла ничего из того, что стало мне самой известно.

________

Любезный Друг, умоляю, обещайте мне немедленно сжечь письмо, написанное мною 3 недели назад, как и то, что я пишу Вам в настоящую минуту, и главное, не говорите о них никому.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[540]

27 февраля 1812 года.

Эти строки, добрый мой Друг, Вам доставит нарочный, отправляющийся в Париж. Я получил Ваши через фельдъегеря, вернувшегося из Веймара, и признаюсь Вам со всей откровенностью, что они причинили мне чувствительную боль, поскольку я твердо убежден во глубине своей души, что не заслужил того, о чем Вы мне пишете. – Письмо, которое должен был вам доставить Ливен[541] и которое написано до получения Ваших писем, должно Вам доказать, что с моей стороны не было никакого предвзятого решения не разговаривать с Вами более и что когда имеется что-то существенное, о чем надобно Вам сообщить, то я делаю это незамедлительно. Мотив, в котором вы меня подозреваете, не имеет под собой основания. Вы помните времена, последовавшие за Тильзитским миром, когда я иногда – это верно – упрекал Вас в том, что Вы видите вещи слишком в черном свете и слишком рано бьете тревогу. – Опыт доказал, что я был не вовсе неправ. России было даровано спокойствие, и она выиграла время, чтобы собрать силы, о которых в те времена, разумеется, и мечтать не могла. Теперь случай совсем иной. Вот уже почти год представляется очевидным, что Франция точит на нас зуб, и я даже говорил Вам об этом прошлой весной. Все наши приготовления должны убедить, что мы не строим себе иллюзий на этот счет. Таким образом, могу ли я Вас упрекать в том, в чем сам глубоко убежден? – В двух словах, Имп[ератор] Наполеон решил пойти войной на Россию и никто не может заблуждаться на этот предмет. – Что касается советов, которые я Вам не даю, о чем Вы очень сожалеете, то согласитесь, что они могут касаться лишь одной Вашей персоны, поскольку все, что касается вашей Семьи, мне неподвластно, да и какие бы советы я мог ей дать? К сожалению, ее образ действий уже предопределен. Герцог может лишь следовать тому, что ему предписывает долг, как любому, кто входит в состав Рейнского Союза. Он находится в положении, когда невозможно выбирать между двумя лагерями. Так что мои советы не имели бы никакого значения. – Что касается Вас, любезный Друг, то это совсем другое дело, – разумеется, мне было бы гораздо приятнее знать, что Вы находитесь вне сферы влияния Имп[ератора] Нап[олеона]; но я не могу забывать, что у Вас есть священные обязанности, которые Вы должны выполнять перед вашей Семьей; и потому я думаю, как Вы могли это уже заметить из моих предыдущих писем, что наиболее разумным было бы положиться на Ваш такт и Вашу мудрость, примеры которых Вы уже не раз давали. Лишь Вам одной судить, можете ли Вы покинуть Веймар, не создав при этом неудобств для своей Семьи; в обратном случае я уверен, что вы предпочтете остаться. Именно так я всегда представлял дело Матушке, и это также то единственное, что, как мне кажется, можно Вам сказать в ситуации, в которой мы все находимся. Мне остается лишь добавить, что если я не ответил Принцу через Г-на Билке, то только потому, что думал, что наши отношения позволяют нам обходиться без церемоний, и что, имея огромное множество дел и будучи вообще очень плохим корреспондентом, я рассчитывал, что Принц меня простит. Таково в точности нынешнее положение вещей: поверьте, что я весьма далек от того, что вы называете безразличием, ситуация, в которой Вы находитесь, и все трудности, с ней связанные, печалят меня чрезвычайно, но, к сожалению, Ваше положение таково, что не в моей власти что-либо здесь изменить…

Прежде чем закончить это письмо, мне надобно вас просить, в том случае, если Вы увидитесь с Имп[ератором] Нап[олеоном] и если он заговорит с Вами о политике, сказать ему с уверенностью, что вы определенно знаете, что я никогда не желал ничего иного, как тесного союза с Францией, что я никогда не отклонялся от континентальной системы и что в настоящее время у меня нет ни малейших контактов с Англией, и что если начнется война, то это потому, что того хотел Он. Если Вы предпочитаете, то можете сказать ему это от моего имени. Полагаю, что это письмо уже достаточно длинное, и я его заканчиваю, повторяя, что невозможно испытывать большее чувство привязанности к Вам, чем то, которое испытываю я, и что в каком бы положении я не находился, чувство это будет оставаться неизменным. Передайте от меня наилучшие пожелания Герцогу и Герцогине, а также Принцу. Я искренне сожалею, что вынужден находиться в стане их врагов, в то время как не желал бы ничего иного, как доказывать в любом случае свою дружбу к ним. Провидение нас рассудит.

Напомните обо мне прекрасной Графине. Весь Ваш сердцем и душой навеки.

____

Прошу Вас, любезный Друг, передать прилагаемое к сему Тетушке.

МАРИЯ ПАВЛОВНА – АЛЕКСАНДРУ[542]

Веймар,

5/14 марта.

Вторник, утро 1812 года.

Мой дражайший Братец и Друг! Ваше последнее письмо от 14 февраля[543], которое Графиня Ливен переслала мне из Берлина, представляет для меня слишком ценное доказательство Вашей дружбы и памяти обо мне в нынешних обстоятельствах, чтобы я не могла не быть им живо тронутой. Рисуемая Вами картина того, что происходит в Вашей душе, когда Вы видите, как близятся времена новых бедствий, угрожающих роду человеческому, вызывает во мне самое искреннее участие, тем более что нельзя при этом не сказать, что сами Вы сделали все, что находили возможным, чтобы их избежать; и вот, мой любезнейший Друг, та справедливость, которой руководствовалось Ваше сердце, воздается ныне Вам по всей земле: и это немало: да даруют Вам Небеса исход, который бы отвечал Вашим усилиям, Вашему постоянству и нашим за Вас молитвам! – как мне горько, что я должна в минуты, подобные этим, возвращаться к тому, что касается лично меня: но именно Ваше письмо не оставило мне выбора, и я все же Вам скажу, любезный Друг, что в письме Матушка говорила о замысле, о котором упоминали и Вы. В соответствии со своим желанием, которое Она Вам уже высказывала (а именно, сделать так, чтобы я летом отправилась в Карлсбад), Матушка побуждает меня обсудить эту идею с Герцогом и Герцогиней: на это я ей ответила, что, учитывая общую ситуацию, я не могу даже заводить подобный разговор с ними в настоящую минуту: во-первых, потому что они уже довольно раздражены тем, что обрушилось на наши головы, и в особенности после неприятностей, которые они испытали, когда выяснилось, что контингент оказался далеко не в полном составе в тот момент, когда вынужден был выступить в поход, они наверняка оба рассердятся, что я не только собираюсь покинуть их в подобных обстоятельствах, но еще и намерена причинить им очевидное зло: как бы то ни было, я рискую быть ими неправильно понятой и ничего тем самым не добиться! И потому я намерена отложить этот вопрос и выждать более благоприятный момент и тогда уже его не упустить. Вы знаете, почему я остаюсь, я буду придерживаться этого решения до тех пор, пока оно не придет в решительное противоречие с моими обязательствами по отношению к Вам, мой любезный Друг, и к моей Отчизне, я не собираюсь подвергать себя ненужным опасностям, так что можно полагать, что если я их предвижу и в настоящий момент не боюсь, то следует идти размеренным шагом, время энергичных действий еще не пришло, и я ничего не добьюсь, восстановив Семью против себя. Я думаю, что Ваше мнение совпадет с моим, и Вы уверены, что я делаю все возможное, чтобы не нарушить своего долга по отношению к Вам и вместе с тем быть подспорьем здешнего Дома: и разумеется, поскольку вы согласны с тем, что первым местом моего пристанища должна стать Богемия, я не буду терять эту мысль из виду. – Что касается военных приготовлений, которые я вижу своими глазами каждый день, каждое мгновение, то я просто Вам скажу, что размах их кажется колоссальным, и не только мои неопытные глаза судят подобным образом: среди прочих примечательных объектов, которые проходят через здешние края, не говоря об экипаже Имп[ератора] и проч., упомяну лишь о целой роте ремесленников, всякого рода и вида мастеровых; такое впечатление, что все ремесла вынуждены следовать за этой армией. У нас здесь расквартирован Армейский корпус Маршала Нея[544], но сам Маршал еще не прибыл. В настоящее время здесь находится также дивизия Себастьяни[545]: Генерал, ее возглавляющий, человек умный и решительный, это видно невооруженным глазом. – Только что я узнала, что множество лиц из Генерального штаба Имп[ератора] прибыли в Эрфурт: все позволяет предположить, что вскоре явится и Он сам. Иногда я думаю, что Он не будет здесь останавливаться; во всяком случае, если так произойдет и мы вынуждены будем видеть его здесь, то, зная Ваше дружеское расположение ко мне и имея все основания полагать, что Вы, возможно, будете беспокоиться на мой счет, я должна Вам сказать, что я внутренне готова ко всему и настроена принять его обхождение, как невежливлое, так и вежливое. Минуту назад мне сообщили, что Господин фон Штабль<?> вернулся из Кобурга, и поскольку ему будет поручено доставить это письмо, я должна его сей же час его завершить; тем не менее мне надобно прояснить с Вами еще один вопрос, а именно касающийся Господина де Сент-Эньяна: до сих пор он не причинял нам никаких неприятностей, если не считать истории с призывным контингентом, когда он предельно ясно выразил свое недовольство[546]. В отношении меня он ведет себя благородно, и мне кажется, что я распознаю в нем желание и попытку меня успокоить на свой собственный счет; он постоянно говорит мне о Вас и о России.

Но в конце концов, несмотря на все это вежливое обхождение, было бы нелепо забывать, что здесь он не для этого и что, разумеется, еще не наступил тот момент, когда неприятности будут следовать одна за другой. – Я прощаюсь с Вами, любезный Друг, с чувством невыразимой горечи; кто знает, не последнее ли это письмо, которое я Вам пишу! – Что бы ни было, да хранит Вас Бог! это – моя непрекращающаяся молитва и та последняя мысль, с которой я умру. Я обнимаю Вас и прошу Вас не забывать Вашу сердцем и душой вечно Вам преданную и верную Сестрицу и Друга Мари. –

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[547]

11 марта 1812 года.

Нарочный отправляется в Берлин, и я пользуюсь оказией, любезный добрый мой Друг, дабы послать Вам эти строки не для того, чтобы сообщить Вам нечто новое, но чтобы лишить Вас возможности предаваться тем несправедливым мыслям, о которых Вы упоминали в своих предыдущих письмах. Положение дел остается прежним, то есть очень враждебным, и сохранение мира представляется мне совершенно невозможным. – Тысячу пожеланий Вашему Мужу и Родителям, никакие обстоятельства не изменят той глубокой привязанности, которую я к ним питаю. Сердцем и душой Ваш навеки. Тысячу поклонов прекрасной Графине.

АЛЕКСАНДР – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[548]

Петербург

15 ноября 1812 года.

Любезный добрый Друг, курьер отправляется в настоящий момент в Копенгаген, и я пользуюсь случаем, чтобы тысячу раз поблагодарить Вас за письма, которые мне были от Вас доставлены. Сколько раз я вспоминал о Вас в эти страшные времена. Благодаря Богу, обстоятельства явно изменились в нашу пользу, и мы пожинаем в настоящий момент плоды нашей твердости духа. Москва, Смоленск, Витебск, Полоцк теперь снова наши. В плен взяты 25 Генералов и около 90.000 солдат. Вражеская армия отступает с огромными потерями и в самом жалком состоянии, потеряв почти 300 пушек. – Я не сомневаюсь, любезный Друг, в том чувстве, которое Вы испытываете при чтении этих строк.

Представляю все, что Вы должны были пережить. Как хочется, чтобы мы наконец насладились воздаянием за все те испытания, через которые вынуждены были пройти. Прощайте, добрый мой Друг, весь Ваш сердцем и душой навеки. Тысячу пожеланий от меня Принцу и вашим Родителям.

___

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСЕЕВНА – МАРИИ ПАВЛОВНЕ[549]

Петербург

27 марта / 8 апреля 1812 г.

Любезная Сестрица! курьер вот-вот отбывает и это дает мне возможность адресовать Вам всего лишь несколько слов. Почему мне не дано выразить в них все, что я так сильно ощущаю, думая о Вас в настоящий момент? Верьте, любезная Сестрица, что мне ведомы и я даже угадываю самые мельчайшие подробности тех горестных чувств, которые в настоящее время должно быть ежедневно Вас одолевают. Ваше положение жесточайше тяжелое; и все же я не опасаюсь, что у Вас не хватит сил его вынести. Ваши молитвы, сливающиеся с нашими и теми, что возносят миллионы людей, я чуть было не сказала, половина человечества, должны однажды принести нам счастье, я верю в это, я льщу себя надеждой. Ах, любезная Сестрица, почему мы с Вами не родились мужчинами, как я была бы счастлива, ведь это позволило бы сражаться за правое дело, за нашу любезную Россию, в особенности, я знаю, что Вы думаете подобным же образом, и это сходство в чувствованиях приносит мне глубокое удовлетворение. – Не пишу Вам о подробностях, Имп[ератрица], разумеется, держит Вас в курсе всех дел и к тому же у меня есть лишь несколько минут для письма, а потому мне хотелось бы их использовать, дабы поблагодарить Вас за то, что Вы вспомнили обо мне 22 фев[раля] / 5 марта, и выразить Вам все те чувства, которые я к Вам испытываю. Прощайте, любезная Сестрица, да хранит и утешает Вас Провидение и да позволит оно, чтобы то будущее, которые ныне сокрыто от нас густой пеленой, явилось светлым и ясным для Вас, будьте здоровы и не оставляйте своей дружбой, по крайней мере ее частицей, Сестрицу, весьма нежно Вам преданную.

Элизабет.

АННА СТЕПАНОВНА припадает к Вашим ногам и благодарит за то, что Вы о ней помните, чувствует она себя очень плохо и возлагает все свои надежды на воды Эгера[550], куда она решилась отправиться вопреки всему.

Я очень бы хотела, чтобы она доехала до Веймара, поскольку не сомневаюсь, что Вам доставит огромное удовольствие увидеть кого-то, кто прибыл недавно из Петербурга, в особенности в настоящий момент.