Владимир Виноградов. Где ты, кухня полевая?

Владимир Виноградов. Где ты, кухня полевая?

1

На войне для солдата после командира главным лицом был… повар. Да-да, не политрук, первым бежавший в атаку, не дружок закадычный, с которым выскребывал общий котелок, делил махорочную закрутку, укрывался одной плащ-палаткой, не ясноглазая медсестричка, объект ротных воздыханий и разбитых чаяний: укрыться бы тем же плащом, а она волочит мужика на нем, изнемогая, с поля боя, открытого всем пулям и осколкам, в спасительный окоп… А именно — повар.

Неистребима взаимная тяга живых существ всегда, но особо обостренная смертью. Друг разгонял тоску по дому и семье, поддерживал, так сказать, боевой дух, прикрывал огнем, да и телом. Близость с женщиной на войне, точнее, на фронте — счастье, подаренное судьбой, выигрыш на билет из сотни тысяч. Однако кухня, добросовестная, не баланда, да еще вовремя подвезенная или уютно спрятанная неподалеку, центр троекратного притяжения за сутки, снимала множество проблем.

Уже в мирной жизни спросил товарища по работе Колю Панкова:

— Расскажи, наконец, за что у тебя медаль «За отвагу», только серьезно, — добавил я, зная его привычку над всем потешаться (Коля — юморист, когда-то печатался в «Крокодиле»).

Критикан-ерник Панков вдруг посерьезнел, даже изменился в лице. «Ну, — думаю, — сейчас выдаст нечто фантастическое, за что впору не медаль, а Героя, не скажет правды». Впрочем, редкий из фронтовиков похваляется своими подвигами. Одевает орден или медальку раз в год, на День Победы. Вокруг у других на пиджаках такие же награды, попробуй разгадай, какая ситуация вместилась в маленький светлый кружок. У генералов яснее. У них на «иконостасе» в красной эмали, золоте, серебре собрана вся солдатская и офицерская кровь их бывших полков, дивизий и корпусов, а то и армий. Да и не вся, по капельке, и того меньше — от каждого, кто пролил. Хотя у многих — и собственная тоже. А у солдата и строевого офицера — только собственная.

— Шел бой. Обычный, — начал Николай. — Держали оборону. Немец отсек нас артогнем от второго эшелона. Ни подкреплений, ни боеприпасов. Ни харчей. С рассвета без горячего, на сухарях и водичке, и то — по глотку, за счет пулеметного пайка. Сзади — скатертью поле, лишь редкие кусты да воронки. Кухню не жди — верная ей гибель. Ротный подозвал:

— Панков, ползи.

— Куда?

— Туда, — и указал в сторону тыла. — За жратвой. Силы на исходе. Без борща твердость теряем. Не чувствуешь?

Как не чувствовать? Навернуть котелок — огонь прицельней, всю муть из головы смоет.

— Точно, товарищ капитан, аж кружит. Но…

— Что «но»?

Будто не знает, что «но» — верная смерть.

— Говорят, голодным брюхом легче пулю принимать.

— А кто тебе велит — брюхом? Ты его, Панков, для борща береги, прячь от пули, — заржал ротный. — По мне, перед костлявой лучше горячим супцом причаститься. Так что — валяй! А чтобы не кружило от слабости, дуй прямо по проводу, не заблудишься. Заодно связь проверишь. Где на «соплях», камнем прижмешь, землей присыплешь. Понял? Жми!

Страшно, однако, — к кухне. Не в разведку. Но где ползком, где перебежкой, добрался — и сразу на повара:

— Сидишь? В тылу прохлаждаешься. А мы там…

— «Мы, вы»! По открытой местности днем с кухней?! Накроет — варево кобыле под хвост! Ни вашим, ни нашим…

Конечно, накормил меня до отвала, потом залил борщом полный бидонище, под крышку. Завинтил. Огромный термос. Сам небось видел. С ручками, чтобы двоим тащить, а я один.

— Тащи, — сказал, — но не больно прикрывайся им. Пробьют — коту под хвост, — поменял животных, учитывая объем посуды. — Бог в помощь!

Поволок. Свист, вой, грохот — полное музыкальное сопровождение. Будто на запах, гады, бьют, на запах пристреляны. Сам понимаешь — в бою все кажется, летит в одного тебя, других огибает. Термос тяжелый, двоим впору, а я тогда еще тощее был (на Панкове в самом деле ни лишнего жира, ни мяса, а лицом — вылитый близнец Вольтера, тоже ерника известного), но на силу я не жаловался, видно, при каждой жиле вторая имелась. Запасная, если лопнет.

— На войне у каждого по две жилы было, — подтвердил я.

— Но волок, собой прикрывая, — продолжил рассказ Панков. — «Я сыт, а ребята», — колотилось в голове. Наконец-то ход сообщения. Нырнуть — и приятного аппетита! Перед прыжком закинул я термос на спину, не на него же падать, тут меня и ожгло: «Пуля! Снайпер, сука, достал. Все. Кранты!» Оглядел на прощание белый свет, себя заодно, грешного. Однако — ни крови, ни раны небольшой, как в той песне. Струя шпарит из бидона. Крутым кипятком. Повар, заботливый, перед наливом довел, горяченьким порадовать. Мозг сильнее обожгло: «Дыра от пули — круглая». И пронеслось в голове: «Вытечет — не помилуют. Чем же заткнуть?» Пока соображал, палец сам собой заткнул. Когда мозги угасают, члены сами начинают соображать.

— Рефлексы, — подвел я научную базу, не уточняя, условные или безусловные. В хаосе боя все могло смешаться. Коля кивнул.

— Указательный среагировал. Хорошо, что левой руки. За правый могли свободно в трибунал закатать: самострел. Доказывай потом… Ощущения не передаю. Солнце еще каталось по небу, жарило, но в глазах, Володя, меркло от боли. Будто палец не в варево сунул, а в самое ярило воткнул. Утешало одно — кость не сварится, а мясо, может, как-нибудь нарастет. Как дотащил, дотерпел — не помню. Зато приняли меня буквально на руки. Словно раненого генерала из самолета на московском аэродроме вынули, чтобы сразу — в госпиталь и к наградам. Палец из термоса аккуратненько вывинтили. То ли бидон вокруг меня крутили, то ли меня вокруг него, как рукоятку штопора. В голове круги шли, оттого и не помню. Фонтан гильзой заткнуть догадались. Первый котелок, почетный, по-справедливости, мне, доверху. Но я отстраненным, слабым таким голоском: «Не могу, душа не принимает». Не душа, а полное брюхо непробитое, если честно признаться. Но чтобы посочувствовали, оценили мой подвиг. «Вот если бы…» — добавил тем же тоном. «Понял! — нашелся помкомвзвода. — Шнапс-тринкен!» И нацедил из фляги трофейного…

В том бою многие проявили стойкость и мужество. Один из бойцов даже танк изловчился поджечь бутылкой с горючей смесью, но первым вписали в наградной лист меня, поверь. За редкую находчивость и самопожертвование. За отвагу.