Глава 15. КГБ и политическая оппозиция

Пламя демократических свобод разгорается и затухает в зависимости от глобальных стратегических соображений. Холодную войну не придумала советская паранойя; Запад мобилизовал весь ее сложный комплекс (в котором разведывательные службы играли ведущую роль) на то, чтобы отыскать малейшую брешь в лагере противника. И он ничем не помог маленьким группам или отдельным личностям в СССР, стремящимся сделать режим более либеральным

Дмитрий Бальтерманц, Москва. 1960 год

Теперь обратимся к одному из ключевых правоохранительных органов - службе безопасности - и ее способу действий в отношении политической оппозиции. Еще не существует авторитетной истории КГБ, и его архивы по-прежнему закрыты для исследователей, поэтому мы будем опираться на доступную информацию.

В дохрущевский период служба безопасности носила различные наименования - ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, - и историки много и подробно писали о ней. С момента создания Чека (Чрезвычайной комиссии) ее агентов всегда официально именовали чекистами, и такое название сохранилось за ними и в постсоветской России. Столь упорная приверженность к престижному титулу, объясняемая ролью этих людей в революционный период, по-видимому, служит тайной цели отгородить ЧК от периода сталинизма. Чекисты боролись за великую цель, рисковали жизнями и умирали за свои идеи; при Сталине сотрудники НКВД (энкавэдэшники) мучили и убивали массы невинных людей. Они также рисковали своими жизнями, но отнюдь не были героями; хозяин в любой момент мог распорядиться уничтожить их для того, чтобы замести следы преступлений, которые сам заставил этих людей совершить.

Следует помнить, что когда в 1934 г. ГПУ якобы оказалось поглощенным НКВД, на самом деле произошло обратное. НКВД оказался в подчинении ГПУ, которое осталось в неприкосновенности внутри комиссариата как ГУГБ. Таким образом, комплекс политической безопасности и разведывательной службы, внутренней и внешней, мог в любой момент стать независимым ведомством (или МГБ, или КГБ) или составной частью НКВД-МВД. Следует также помнить, что при Сталине их всегда возглавлял глава секретных служб, и поэтому «часть» контролировала «целое».

Экспертам следует ответить на вопрос: зачем понадобились эти постоянные реорганизации? Для нас же ключевым является то, что служба безопасности и разведки оставалась, по сути дела, неприкосновенной, хотя огромные репрессии нанесли им тяжкий урон, а многочисленные перемены, последовавшие после смерти Сталина, влекли за собой беспорядок, иногда даже хаос, в их рядах.

МВД, бюрократическая «сверхдержава», единолично управляла ГУЛАГом, всем разведывательным комплексом и значительными особыми военными формированиями, а также пограничными войсками. Дополнительно это министерство исполняло функции, связанные с внутренними делами, - соблюдение общественного порядка, прописка, контроль за деятельностью местных властей.

После смерти Сталина власть МВД значительно урезали, и в 1962 г. оно было упразднено как союзное министерство. 20 февраля 1954 г. МГБ вновь стало независимым от МВД, на этот раз навсегда. Во главе его был поставлен генерал Иван Серов, ранее заместитель министра МВД; некоторые функции этого министерства были переданы новому образованию. Серов ушел с этого поста 8 декабря 1958 г., став главой военной контрразведки (ГРУ) и заместителем начальника штаба вооруженных сил. Министерство внутренних дел, переименованное в это время в Комитет государственной безопасности (КГБ), было передоверено Александру Шелепину, начинавшему свою карьеру в комсомоле, а затем возглавлявшему один из отделов ЦК партии, отвечающий за руководство республиканскими партийными организациями. По требованию Никиты Хрущева Шелепин упростил расплывчатую организационную структуру КГБ и значительно сократил штат. Историки считают эти перемены кардинальными; их выражением стала знаменитая антимилитаристская фраза Хрущева: «распогоним, разлампасим». Именно поэтому ни Шелепин, ни новый министр внутренних дел Дудоров не получили воинских званий и мундиров, которых домогались многие, рвавшиеся на службу в силовые ведомства.

Процесс шел медленно. В московской штаб-квартире КГБ на Лубянке служба безопасности работала по-прежнему, хотя и не без некоторых новшеств, правда, далеких от того, о чем мечталось либерально мыслящим гражданам, юристам и интеллектуалам. Внутренняя структура КГБ оставалась неизменной с 1958-го до середины 1960-х. Однако в то же время изменившие режим перемены - возрастающее значение законов и правовых кодексов, значительная роль юристов, снижение эффективности сдерживающих мер при росте городского населения - должны были оказать свое влияние. На деле в этой тайной сфере для перемен существовали «естественные» пределы (как и для режима в целом), и важно об этом не забывать. Но все же изменения были, и в чем-то - даже существенные.

Начнем с того, что снижение властных возможностей службы безопасности происходило поэтапно, но результатом стало полномасштабное очищение. Упразднение внесудебных органов - таких как особые совещания, в которых суд и расправу вершила непосредственно сама служба безопасности, или зловещих «троек» на местах - было решительным шагом, за которым последовала обязанность КГБ передавать результаты своих расследований в обычные суды. Это значительно снизило устрашающий потенциал безудержного произвола, который ранее творили службы безопасности согласно инструкциям сверху.

Конец ГУЛАГа, бывшего промышленным резервом рабочей силы спецслужб, и последующее исчезновение его как экономического фактора стали другими поворотными пунктами. Непрерывная кампания против коррупции и произвола в рядах службы безопасности и милиции делала то же дело. В части первой этой книги мы проследили, как в начале 1920-х ГПУ обуздало надзор гражданских прокуроров, которых чекисты высмеивали как «мелочных законников»; сами же они хотели иметь полную свободу для борьбы с врагами режима. Прокуроры на некоторое время утратили свой статус, и многие из них погибли. В конце 1950-х - начале 1960-х гг. восстановление надзора прокуратуры над следственными действиями КГБ шло полным ходом, хотя этот процесс знал и взлеты, и падения.

В числе значимых мер, принятых при Хрущеве для того, чтобы покончить с чудовищной жестокостью сталинистов и изменить климат секретных служб, было введение в их руководство новых людей из партийного аппарата. В своей автобиографии Анастас Микоян, бывший, по сути дела, вторым человеком после Никиты Хрущева, одобряет эти шаги[2-13].

Вместе с тем он же критикует Хрущева за то, что тот назначил руководителем КГБ генерала Серова, который был главой НКВД на Украине с 2 сентября 1939 г. по 25 июля 1941 г., то есть именно тогда, когда Хрущев был там первым секретарем Центрального комитета. Новый правитель Кремля доверял Серову, как никому другому - по меньшей мере если верить Микояну, который писал, что Хрущевым успешно манипулировали ловкие льстецы. Когда, наконец, под давлением неопровержимых аргументов Хрущеву пришлось удалить Серова, последнему предоставили другой почетный пост.

МГБ было перестроено в КГБ - орган, обладающий юрисдикцией по всей территории СССР в 1954 г.; ему был передан ряд функций, ранее принадлежавших МВД, в том числе охрана границ. Однако в отличие от МВД под его контролем не было громадной тюремной системы; имелся только ряд небольших тюрем, в которых содержались подследственные. Возможно, в его распоряжении был более обширный лагерь или колония, но у меня нет подобных данных.

С другой стороны, КГБ представлял собой зловещую машину, объединяющую под одной крышей разведку, контрразведку, службу безопасности и транспорта и связи и оснащенную первоклассными техническими средствами слежения, настоящую службу сыска («наружного наблюдения», или на-ружку на жаргоне его сотрудников); в его составе был ряд других отделов и подотделов, а также многочисленный штат, не считая стукачей, неоплачиваемых информаторов, которых вербовали в любом кругу, представлявшем интерес для КГБ.

Подобная концентрация власти характерна для глубоко укоренившейся у советских лидеров веры в великие достоинства централизации. В заключение этой характеристики отметим, что КГБ нес ответственность за безопасность руководителей страны и, в большой степени, за то, что они знали (или им позволял знать КГБ) об СССР и остальном мире. Понятно, что Комитет госбезопасности был одним из административных гигантов, но отличным от своего предшественника при Сталине.

Наконец, следует отметить, что назначение глав КГБ зависело от расклада сил наверху. Выдвигались те, кто без сомнения был готов поддержать возможного лидера против его соперников. Таким образом, как предполагает хорошо информированный Рудольф Пихоя, КГБ, без всякого сомнения, сыграл свою роль при отставке Хрущева. По его мнению, легкость, с которой был осуществлен переворот, объясняется натянутыми отношениями Хрущева со службами безопасности.

После ареста Лаврентия Берия в 1953-м его заместитель Сергей Круглов стал главой МВД, и многие поняли это в том смысле, что сталинистские методы возрождаются - особенно вследствие того, что различные военно-промышленные отрасли, ранее изъятые из-под контроля МВД, вновь были переподчинены ему. Фактически эти угрожающие признаки свидетельствовали о частичных и временных зигзагах в руководстве; на деле преследования старых сторонников Берия продолжались. В конце августа 1953 г. глава МВД сообщил, что чистка в региональных управлениях закончилась (некоторые их бывшие руководители были осуждены к смерти или к длительному тюремному заключению). С МВД была связана память о «погромах» 1930-х, и поэтому влияние его непрерывно падало; звезда же КГБ стремительно всходила.

Годом позднее было воссоздано МВД РСФСР, упраздненное в 1930-м, когда было решено, что достаточно одного всесоюзного министерства, находящегося в Москве. Это предвещало дальнейшие перемены. В 1956 г. Круглов был заменен в качестве главы МВД Дудоровым, заведующим отделом строительства Центрального комитета партии.

В 1956-1957 гг. из МВД были уволены многие старые кадры, и это было логической прелюдией его кончины, свершившейся 13 января 1962 г., когда его функции были переданы соответствующим республиканским министерствам. В России даже изменилось его название - оно стало Министерством общественного порядка. Однако оно вскоре вернуло свое старое наименование; в авторитарной стране нелегко изживаются подобные традиции деспотизма и насилия[2-14].

Так называемые политические функции КГБ были определены его уставом, одобренным президиумом Центрального комитета 9 января 1959 г. Этот комитет стал политическим органом, ответственным за защиту системы от внутренних и внешних врагов.

После назначения Шелепина вновь было произведено сокращение его кадров, что было продолжением мер, предпринятых при вхождении Никиты Хрущева во власть. В январе 1963 г. Александр Шелепин был введен в Политбюро, и на посту главы КГБ его сменил Владимир Семичастный (старый комсомольский работник). В этом же году новый руководитель комитета заявил, что всего в нем произведено увольнение 46 тыс. офицеров (половина - до 1959 г.), более 90 % генералов и офицеров военной контрразведки «за последние четыре года» переведены на гражданскую работу (возможно, он имел в виду 1959-1963 гг.).

Новые сотрудники ведомства пришли по рекомендации партии и комсомола. С другой стороны, многие бывшие оперативные сотрудники КГБ перешли на работу в партийные и советские органы или в прокуратуру. Предполагалось, что КГБ при Шелепине и Семичастном, укрепленный новыми партийно-комсомольскимими кадрами, вновь станет «вооруженным отрядом партии» (слова Сталина), при этом совсем не обязательно будет прохрущевским. Многие уцелевшие старые кадры были обеспокоены увольнением десятков тысяч сотрудников, уменьшением жалования и лишением прерогатив (медицинское обслуживание, привилегии, положенные за выслугу лет).

КГБ не мог не унаследовать зловещую репутацию сталинистского НКВД, который и в СССР, и по всему миру воплощал образ репрессивного органа репрессивного режима (достаточно обратиться к списку его обязанностей). Однако в действительности по своему образу действий он имел мало общего с тем МВД, каким оно было при Сталине. Ныне мы располагаем данными о числе арестов и о приговорах, вынесенных оппозиционерам. Они приняли иной масштаб, даже если предположить, что уровень репрессий был предопределен решением вождей, а не исключительно КГБ. На Западе были напуганы и поражены абсурдностью репрессий Сталина, о них знали достаточно; поэтому нет ничего удивительного, что восторжествовало мнение о том, что якобы после его смерти репрессии продолжаются в том же масштабе и теми же средствами. Но фактически оба периода несопоставимы, потому что органы безопасности утратили деспотическое право судить свои жертвы и собственноручно карать их.

Расследования КГБ, как и ЧК в начале НЭПа, брались на учет генеральным прокурором или местными прокурорами. Их результаты в обязательном порядке сообщались особому отделу прокуратуры, следившему за подобными расследованиями (то же происходило на местном уровне). Доступные свидетельства, хотя они и скудны, показывают, что все это имело место - хотя можно предположить, что после открытия архивов выяснится его несовершенство. Можно предположить, что само отношение к нему напрямую зависело от удельного веса реформистских и консервативных течений в верхах. Более того, исход острых политических дел и судов напрямую обсуждался Политбюро с точки зрения интересов режима и был заранее предопределен: судьи и прокуроры просто действовали по готовому сценарию, и никаких правовых гарантий не существовало. Поскольку люди, обвиняемые в политических преступлениях, прежде всего диссиденты, больше не приговаривались к смерти, общественное мнение как внутри страны, так и за рубежом, могло сыграть свою роль. Дискуссии внутри режима и соображения высокой политики часто вносили свои коррективы. В делах людей и оппозиционных групп меньшей значимости судебное разбирательство шло нормальным ходом. Ныне имеется огромная информация о числе таких дел и вынесенных приговорах, апелляциях, смягчениях и освобождениях.

Оппозиционеры и критики. Начнем с информации относительно антисоветской политической деятельности, направленной КГБ правительству. Верхи Комитета госбезопасности были обеспокоены ростом оппозиционных настроений в стране[2-15].

В начале 1962 г. дело дошло до «взрыва массового недовольства политикой Хрущева» (это вывод Пихоя, не мнение КГБ). В это время число анонимных антисоветских листовок и циркулирующих по рукам писем удвоилось по сравнению с первыми шестью месяцами 1961 г.: было перехвачено 7705 листовок, написанных 2522 авторами. За первое полугодие 1962 г. раскрыто 60 антисоветских групп, всегда состоявших только из нескольких человек, в то время как за весь предыдущий год их было всего 47. После длительного перерыва начали появляться листовки в поддержку «антипартийной группы» (Вячеслав Молотов, Лазарь Каганович и Георгий Маленков), разбитой в 1957 году.

Чекистам удалось идентифицировать 1039 авторов антисоветских документов из общего числа 6726; среди них были 364 рабочих, 192 служащих, 210 студентов и школьников старших классов, 105 пенсионеров и 60 колхозников. Более 40 % из них имели среднее образование; 47 % были моложе 30 лет, а некоторые были ветеранами партии и вооруженных сил. Пусть читатели сами сделают заключение из этой статистики.

Однако в стране назревали более драматические события, которые окажут серьезное воздействие и на ЦК, и на КГБ. В конце мая 1962 г. в связи с угрожающим положением в сфере снабжения правительство повысило цены на продовольствие и одновременно дало указание директорам заводов поднять разнарядки без дополнительной оплаты. Принимая во внимание, что колхозникам недавно было запрещено выращивать продовольственную продукцию на приусадебных участках, рейтинг Хрущева достиг самого низкого уровня. У КГБ были сигналы растущего народного недовольства. В Новочеркасске, недалеко от Ростова-на-Дону, события приняли особенно драматический характер. 1-3 июня 1962 г. произошел взрыв протеста на крупнейшем заводе и сразу же охватил весь город - начались демонстрации, перекрытия трамвайных путей, нападения на здания горкома партии и КГБ, избиения милиционеров. Местная администрация и военные власти были парализованы: солдаты братались с забастовщиками, офицеры не отдавали приказа открыть огонь. Для них, как и для КГБ, ситуация была неслыханной. Но когда она угрожала выйти из-под контроля, Москва направила войска, и мятеж был подавлен ценой 23 убитых и большого числа раненых. Было произведено много арестов, судебные разбирательства закончились вынесением приговоров[2-16].

Подобные события настораживали, поскольку показывали, что система могла прийти в негодность и утратить контроль над городом: советские чиновники и партийные секретари были высокомерными, не пользующимися доверием бюрократами, от которых не было никакого толка в критический момент. Часто у них не было ни местных корней, ни поддержки населения. Как бы то ни было, последующие волнения разного рода и разного масштаба требовали вмешательства войск.

До этого момента народное недовольство не воспринимали всерьез, но сейчас выяснилось, что оно требует пристального внимания. Были предприняты крутые меры, чтобы предотвратить повторение новочеркасских событий. КГБ не ожидал и не был готов к ним и остро переживал свою неудачу, и Центральный комитет решил усилить службу безопасности. Возможно, Хрущев имел основания сожалеть о своей политике в отношении КГБ и даже, в более широком плане, о своем антисталинизме.

Различные документы конца 1962 - начала 1963 г. позволяют проникнуть в святая святых КГБ, прислушаться к мыслям и постигнуть дела его руководителей. Новый глава этого ведомства Семичастный вернулся к старой жесткой и репрессивной линии в отношении врагов. И сотрудники комитета приветствовали такой подход, полагая, что он в полной мере отвечает традициям чекистов; фактически он вырос из идеологии консерваторов, которую Семичастный разделял в бытность комсомольским функционером. В июле 1962 г. в Центральный комитет поступил меморандум комиссии, состоявшей из семи чиновников высшего ранга (Шелепин, Семичастный, Ивашутин, Захаров, Тикунов, Руденко и Миронов, который курировал в партии руководство КГБ). В меморандуме содержался ряд предложений по усилению борьбы с антисоветской деятельностью и возможными массовыми беспорядками[2-17].

В нем констатировалось, что нет нужды в новых решениях; существующих директив Центрального комитета и лично Хрущева достаточно для выполнения этих задач. Комиссия семи только хотела предложить некоторые дополнительные меры, относящиеся к деятельности центральных административных органов; проект исходил от главы КГБ и генерального прокурора. Кроме того, МВД Российской Федерации намеревалось создать резервные части в составе существующих Внутренних войск, которые в случае нужды будут использоваться для охраны общественных зданий, центров связи, радиостанций, банков и тюрем (при мятежах и беспорядках) и которые будут вооружены специальным оружием и системами связи. С этой целью МВД Российской Федерации представило проект в отдел Центрального комитета, курирующий положение в РСФСР.

Текст документа не должен был возбудить тревоги. Однако этого нельзя сказать о другом, написанном лично Семичастным и отправленным отдельно; он гораздо более «инициативен» - в нем содержалась информация о массовых беспорядках в различных частях страны, которые вызывают беспокойство. Но, вероятно, он имел целью также доказать особую значимость КГБ в складывающейся ситуации, так как приводимые в документе незначительные и малочисленные данные едва ли могли вызвать опасения в масштабах такой обширной страны, как СССР.

Президиум Центрального комитета одобрил проекты решений, которые Владимир Семичастный и Роман Руденко (генеральный прокурор) должны были осуществить в своих ведомствах. КГБ предписывалось завербовать дополнительно 400 агентов для региональных служб контрразведки. Отдельные части текста следовало довести до сведения партийных секретарей регионального и районного уровня. Но только ведущие члены Политбюро и руководители МВД и КГБ могли видеть текст целиком; местным чиновникам не сообщались параграфы 1 и 3, поскольку им нельзя было знать о дополнительной вербовке 400 агентов (они не всегда тесно сотрудничали с местным КГБ).

Текст сопровождается другим документом под грифом «совершенно секретно», содержащим проект приказа Семичастного своим сотрудникам с требованием «усилить борьбу КГБ против враждебных действий со стороны антисоветских элементов». Он начинается с характеристики периода между XX и XXII съездами партии (1956-1961 гг.). Согласно Семичастному, связи КГБ и народа за эти годы укрепились, что позволило улучшить разведывательные и оперативные действия. Конечно, «профилактические» меры (выражение, к которому мы еще вернемся) имели место, но многие подразделения КГБ ослабили бдительность, в то время как нельзя недооценивать факт, что в нашем обществе все еще существуют антисоветские элементы, которые под влиянием враждебной пропаганды из-за рубежа распространяют порочащие слухи о партии и эксплуатируют временные трудности, для того чтобы побудить советских граждан к протестным выступлениям. К их числу были отнесены: погромы административных зданий, уничтожение общественной собственности, нападения на представителей власти и другие эксцессы, инициаторами и исполнителями которых были, большей частью, преступники и хулиганы. Правда, и все типы противников режима также вышли из тени - например, бывшие коллаборационисты или члены неофициальных церквей и сектанты. Отбыв сроки приговора, все эти враждебные элементы, как указывал руководитель КГБ, двигаются в основном к югу и, возможно, именно они играли значительную роль в событиях в Новочеркасске.

Вывод Семичастного состоял в следующем: сложившееся положение требует как усиления борьбы с тайной деятельностью иностранных разведок, так и улучшения операций КГБ против внутреннего врага; для этого надо покончить с благодушием, царящим в некоторых отделениях ведомства, где руководящие и ответственные за оперативную работу сотрудники не приняли требуемых мер, включающих и репрессии.

Семичастный также упомянул и другие недочеты в работе КГБ. На предприятиях военно-промышленного комплекса, где существовали службы безопасности, никто из офицеров госбезопасности не занимался оперативной работой. Не было секретных агентов и надежных информаторов, что снижало возможность сбора данных, представляющих оперативный интерес, то же самое было отнесено и ко многим высшим учебным заведениям страны. Более того, подчеркивалось, что подразделения контрразведки перестали заниматься тем, что было их прямой обязанностью - слежкой за подозрительными личностями, после того как они отбыли срок своего приговора: иностранными агентами, членами националистических организаций, бывшими нацистами и коллаборационистами, членами неофициальных церквей и сектантами. Приводилась масса примеров того, что даже местожительство таких людей не было зарегистрировано, и это делало слежку просто невозможной; многие из них были потеряны из виду.

Семичастный выразил также сожаление по поводу недостаточной кооперации с МВД и отсутствия планов совместных действий против антисоциальных элементов (которые «ведут паразитическое существование»). Указывалось, что у КГБ нет источников информации о том, где собираются эти элементы, не разработаны меры, которые следовало бы предпринять в случае возникновения неподконтрольной ситуации. В этом он видел одну из причин, почему в некоторых случаях не были предотвращены массовые беспорядки, имевшие далеко идущие последствия.

Чувствуется, что массовые беспорядки - самая болезненная тема для шефа КГБ. Он приказывал, не ослабляя борьбы против иностранных агентов, первостепенное внимание уделить внутренней службе безопасности и рассматривать это в качестве приоритетной задачи. К вышеперечисленным потенциально опасным элементам руководитель ведомства добавил осужденных в прошлом за антигосударственные преступления, вернувшихся в СССР эмигрантов и всех иностранцев из капиталистических стран. Обращалось внимание на необходимость улучшения использования технических служб и сети агентов, на повышение политического уровня тайных сотрудников и информаторов с тем, чтобы они были лучше подготовлены к выявлению людей с враждебными взглядами и намерениями, потенциальных организаторов массовых беспорядков и исполнителей террористических актов, а также авторов листовок и прочих анонимных материалов, распространяющих провокационные слухи и побуждающих население к мятежу. Указывалась также необходимость разъяснения сотрудникам того, что превентивные операции КГБ не должны подменять или ослаблять борьбу против врагов, которые уже выявлены.

Длинный приказ заканчивался на бравурной ноте: у нас есть все, чтобы ни один враг не ушел безнаказанным и ни один невинный человек не подвергся несправедливым репрессиям.

Доступные данные все еще не позволяют ответить на вопрос: а насколько серьезными были «рост оппозиционных настроений» и «взрывы народного недовольства», о которых упоминает Рудольф Пихоя?

1963-й стал годом, в котором на основе той оценки положения в стране, которая отражена в рассмотренном нами приказе Семичастного, законодательство против политических преступлений было усилено шестью статьями Уголовного кодекса, теперь они стали называться «преступлениями против государства». На первых порах это привело к некоторому росту числа арестов, хотя и незначительному, а начиная с 1966 г. и далее даже наблюдалось очевидное снижение политических репрессий.

Противостояние оппозиции: законы против критики. Законы, направленные против политической критики, попавшей в число «особо опасных преступления против государства», приобрели печальную известность в период холодной войны, когда проявил себя феномен диссидентства.

Уголовное преследование инакомыслящих основывалось на следующих статьях УК:

• статья 64 (бегство за границу или отказ вернуться в СССР) - акт измены;

• статья 70 (антисоветская агитация и пропаганда);

• статья 72 (деятельность организованных групп, приводящая к особо опасным преступлениям против государства, и участие в антисоветских организациях);

• статья 142 (нарушение закона об отделении церкви от государства, в том числе и в процессе обучения (карается тюремным заключением сроком на один год или штрафом до 50 руб.; в случае повторного нарушения максимальный приговор - три года тюремного заключения);

• статья 190 (распространение или составление текстов, порочащих советское государство или его государственную систему (до трех лет тюремного заключения, или один год исправительных работ, или минимальный штраф 100 руб.);

• статья 227 (нарушение прав граждан под видом религиозных обрядов (карается тремя-пятью годами тюремного заключения или ссылки, с или без конфискации имущества, а активное участие в группе или активная пропаганда в пользу совершения подобных деяний карается тюремным заключением или ссылкой до трех лет или годом исправительных работ; если действия или преследуемые лица не представляли опасности для общества, к ним применялись методы социального воздействия)[2-18].

На основе этих статей дела политического характера классифицировались как «антисоветская агитация и пропаганда», «антисоветская деятельность», «клевета на государство» или (в меньшем числе) «нарушение закона об отделении церкви от государства». Согласно данным КГБ, по поводу антисоветской деятельности в период Хрущева - Брежнева - Черненко (1957-1985 гг.) состоялось 8124 судебных разбирательства, большинство из них - на основании статей об антисоветской агитации и пропаганде или намеренном распространении клеветы против государства, двух наиболее часто применяемых статей[2-19].

Политические аресты и «профилактика» (1959-1974 гг.). За период в 28 лет приведенные выше цифры представляются «огорчительно» низкими. Обратимся к статистической таблице, составленной авторитетным источником, в которой приводятся данные о репрессиях за четыре четырехгодичных периода: 1959-1962, 1963-1966, 1967-1970, 1971-1974 гг. Общее число дел выше, чем данные КГБ за период 1957-1985 гг., поскольку сюда включены все дела о преступлениях против государства на основании шести статей Уголовного кодекса. За четыре периода сведения таковы: 5413, 3251, 2456 и 2424 политических ареста соответственно.

За первый период в среднем ежегодно были выдвинуты обвинения против 1354 человек; за последний - против 606. Большинство обвинялось в антисоветской агитации и пропаганде: 1601 за первый период и 348 - за последний[2-20].

Читатели найдут полные сведения о количестве уголовных преследований против инакомыслящих в приложении, но мы прибавим сюда еще одну категорию - тех, кто не был обвинен или осужден, но подвергся «профилактике»: 58 291 человек за 1967-1970 гг. и 63 108 - за период 1971- 1974 годов.

Основанием для «профилактических» действий КГБ были подозрительные контакты с иностранцами, предательские намерения или опасные политические проявления. «Профилактика» могла проводиться на рабочем месте в форме официального предупреждения, в случае рецидива дела могли передаваться в суды (это произошло в 150 случаях за восемь лет). Некоторые публикации приводят разные цифры, оперируя различными временными периодами и даже приписывая мнимые дела. Данные Рудольфа Пихоя представляются нам наиболее надежными (они, без сомнения, взяты из президентского архива) и также дают информацию относительно категорий правонарушений.

О странной процедуре «профилактики» известно достаточно благодаря данным КГБ за 1967-1972 гг. В тот период комитет возглавлял Юрий Андропов, и хотя его отчеты все еще были полны свирепыми угрозами по поводу уже ставших привычными «преступлений» против режима, упор на профилактическую работу все более давал о себе знать. Он включал «меры по предотвращению попыток организованной подпольной деятельности националистических, ревизионистских и прочих антисоветских элементов» и «изоляцию потенциально опасных групп, стремящихся проявить себя здесь и там».

Этот метод не был лишен двусмысленности и необычности. Он уже использовался при Александре Шелепине или даже ранее; его наименование было заимствовано из медицинской терминологии и предполагало, что тот, кто придерживается политических взглядов, отличных от официальных, нуждается в «лечении». При Андропове это постепенно становилось все более распространенной стратегической методикой, пока вообще не превратилось в господствующую. Нет данных, насколько профилактика оказалась действенной, но определенный интерес в этом отношении представляет отчет Центральному комитету КПСС Юрия Андропова и генерального прокурора Романа Руденко от 11 октября 1972 г., специально посвященный профилактическим действиям[2-21].

В этом документе говорится о профилактике как о широко распространенном явлении. В 1967-1972 гг. было раскрыто 3096 политических групп, и 13 602 человека, входящих в них, были подвергнуты профилактике. Другими словами, они не были арестованы, а вызваны для собеседования с офицером

КГБ, который разъяснил им ошибочность их позиций или действий. Мягко, но не скрывая опасного положения, в которое они попали, офицер советовал им одуматься. В 1967 г. таким образом были «проинтервьюированы» 2196 человек из 502 групп; в 1968-м - 2870 из 625 групп; в 1970-м - 3102 из 709 групп и в 1971-м - 2304 из 527 групп. География также была очень широкой: подобное происходило в Москве, Свердловске, Туле, Владимире, Омске, Казани и Тюмени, а также на Украине, в Латвии, Литве, Белоруссии, Молдавии, Казахстане и т. д. Как правило, группы были малочисленны и состояли обычно всего из нескольких человек.

Благодаря этим превентивным мерам число арестов за антисоветскую пропаганду упало. Большинство вызываемых сразу же покорялись, но кое-кто продолжал упорствовать, что в конце концов могло привести их к совершению «преступления против государства». С целью укрепления превентивных мер против людей, показывающих преступную активность, и более действенного подавления антисоциальных элементов авторы отчета предлагали, чтобы КГБ мог, в случае необходимости, посылать письменные предупреждения этим людям, требуя от них отказа от политически вредной деятельности и предупреждая о последствиях.

Андропов и Руденко верили, что такой способ действий мог повысить чувство моральной ответственности у тех, кто был предупрежден. Если бы они после этого совершили преступления, то были бы арестованы, подвергнуты предварительному следствию и предстали перед судом для установления «степени ответственности».

Авторы прилагали проект решения Центрального комитета и проект постановления президиума Верховного Совета - стандартная бюрократическая процедура подачи предложения - с просьбой рассмотреть их. В отличие от сулящих массовые беспорядки текстов КГБ 1962-1963 гг., на этот раз нет и намека на то, что система находится под угрозой. Упор на «превентивную медицину», звучащий слишком мягко для консервативного уха, был крайне либеральным в стране, подобной СССР. Чувство мгновенной опасности могло бы спровоцировать отход к линии Владимира Семичастного, но так вопрос в обозримом будущем не ставился. Все же долголетний прогноз процветания системы был едва ли обнадеживающим, как вскоре покажет наш экскурс в экономические проблемы.

Один аспект этой «превентивной медицины» все-таки вызывал тревогу.

Что на самом деле означали слова «степень ответственности»?

Значили они следующее: помимо прочего подсудимого можно будет отправить не в тюрьму, а в психиатрическую клинику. В любой цивилизованной стране это показалось бы снисхождением, смягчением наказания, хотя, конечно, и там возможны злоупотребления. Но что касается Советского Союза, то существует много хорошо документированных примеров использования психиатрических больниц для заточения совершенно здоровых людей. Рассматривая политические взгляды как параноидальный бред, этих людей накачивали разрушающими здоровье лекарствами, что свидетельствовало об уродливом и реакционном менталитете некоторых советских лидеров.

На Западе по этому вопросу имеется обширная литература, но в самой России я еще не нашел никаких удовлетворительных источников. К тому же нельзя сказать, как долго существовала подобная практика и сколько людей стали ее жертвами. Мы знаем, что правомочность подобных методов обсуждалась в верхах и не получила единодушной поддержки. Известно, что уважаемые представители академического сообщества и некоторые юристы направляли протесты в Центральный комитет - особенно по делу генетика Жореса Медведева, который был освобожден. Нет сомнений, что проблема обсуждалась и внутри КГБ в окружении Андропова, возможно, дошла и до Политбюро[2-22].

Само по себе не имеет значения, насколько точным будет число преследуемых людей (включая и профилактические меры); оно не изменит того факта, что советская система была политически отсталой и давала много поводов для ее критики. У режима были отталкивающие черты, и это ему дорого стоило на международной арене. Но масштаб репрессий за послесталинский период - в среднем 312 дел ежегодно на протяжении 26 лет за два основных политических преступления (в некоторых случаях имело место смягчение или отмена приговора судом более высокой инстанции) - представляет не просто статистику, но показатель: это уже не сталинизм и не «империя зла».

Каково бы ни было их точное число, диссиденты, из которых самыми известными были Александр Солженицын, Андрей Сахаров и позднее Натан Щаранский, стали объектами пристальной слежки и жестоких преследований со стороны служб Юрия Андропова. На них подбирались компрометирующие материалы, выискивались враждебные свидетельства для предъявления в суд и т. д. Но мы лучше поймем специфический подход Андропова, главы КГБ с середины 1967 года, если сравним с тем, что ожидали от него в каждом конкретном случае «нормальные консерваторы». Они уже не требовали смертных приговоров, но все еще надеялись, что приговоры все же будут достаточно суровыми, виновные уйдут со сцены и будут высланы в отдаленный регион, где их никто более не увидит и не услышит.

Андропов настоял на более милосердном курсе - в частности, он возродил практику высылок и выдворений. Например, Сахаров был отправлен в Горький - большой город, климат и жизненные условия которого не особенно отличались от Москвы, Солженицын - выдворен из СССР (в ФРГ) по сценарию, обкатанному со второй половины 1920-х.

То, каким образом Запад использовал каждое диссидентское дело, да и все движение в целом для своих собственных целей и как разные диссиденты отвечали на призывы Запада, не могло не волновать шефа КГБ, вне зависимости от того, что его чрезмерное «милосердие» могло резко прервать его карьеру.

На Западе существует огромная литература о диссидентах. Мы ограничимся несколькими источниками и в первую очередь займемся делом Солженицына, который вместе с Сахаровым был самым известным из них (хотя трудно представить двух более разных людей). Говоря о Солженицыне, надо также сказать несколько слов об одном из самых знаменательных представителей так называемых внутренних оппонентов системы - а именно о редакторе литературного журнала «Новый мир» поэте Александре Твардовском.

Сахаров, Солженицын и Твардовский представляют определенную типологию политической оппозиции и социальной критики, хотя и не покрывают всех ее различий и нюансов - от открытого протеста и попыток реформ изнутри системы до молчаливой «внутренней эмиграции», отказа от активной позиции, внешней индифферентности.

Феномен Солженицына имеет различные грани. Издалека (то есть из-за границы) он выглядел гигантом, один на один вступившим в борьбу с машиной диктатуры. Со временем картина стала сложнее. Более глубокое проникновение в его личность разъяснит, почему в России у него есть не только поклонники, но и множество критиков среди либерально мыслящих оппозиционеров, вероятно потому, что они не считали и не считают его демократом.

Пока Солженицын вел борьбу внутри России, иностранные наблюдатели полагали, что он сражается за демократизацию системы: дело, которое он защищал, - большая свобода для интеллектуалов и особенно писателей - будет способствовать обретению большей политической свободы всеми гражданами. Однако когда он оказался в изгнании, быстро выяснилось, что, как и во многих других случаях, антикоммунизм не становится автоматически основой демократии. Борьба Солженицына фактически определялась глубоко антидемократической идеологией, соединяющей элементы великодержавности с архаическими чертами православия. Она была враждебной не только по отношению ко злу, исходящему с Запада, но и к самой концепции демократии. Короче, Солженицын воплощал собой глубокую авторитарность собственного изобретения. Это не было заметным, когда он впервые появился на общественной сцене, но развилось в ходе его борьбы, особенно в тот период, когда он почувствовал, что высшие силы призывают его собственноручно «убить дракона», опубликовав «Архипелаг ГУЛАГ».

Столь масштабное проклятие системе, предавшей и свои собственные идеалы, и идеалы гуманизма, создавшей ад на земле для миллионов людей, включая и автора, можно рассматривать и как акт литературно-политической мести, ведь Солженицын ни малейшим образом не намекнул, что ГУЛАГ, каким он его знал, больше не существует. Сказать это было бы актом политической честности и потребовало бы от него более глубокого критического анализа системы и аргументов, отвечавших состоянию постсталинской России. Он же ничего не предложил - и это не имело для него значения. Гораздо проще нападать на режим, ставя ему в вину эпоху сталинизма, и делать вид, что он все еще не изменился. Но эта позиция соответствовала солженицынскому представлению о себе. Он считал себя носителем высших ценностей, унаследованных из далекого прошлого России, и обращался к этому прошлому в поисках лекарств для России современной.

Между тем его знаменитая повесть «Один день Ивана Денисовича», опубликованная в «Новом мире» Твардовского, встретила единодушно горячий прием в России. Сопротивление деградирующей пенитенциарной системе идентифицировалось с не подверженными разрушению человеческими ценностями; оно персонифицировалось в образе простого работяги-крестьянина, обладающего внутренней силой для отпора своим тюремщикам. Другое дело - «Архипелаг ГУЛАГ». Написанный и опубликованный в то время, когда ГУЛАГа уже не существовало, он был плохо воспринят многими внутри страны. Они рассматривали эту книгу как апокалипсическое преувеличение. Без всякого сомнения, очень полезное для врагов СССР, наносящее вред демократической борьбе с системой, которая, даже модернизированная, оставалась во многих отношениях примитивной.

Многие критики советского авторитаризма отвергали и предложенные Солженицыным альтернативы, и его претензии на статус освободителя. Прекрасный писатель, но политически беспомощный, с преувеличенным сознанием собственной значимости, Солженицын не был способен воспринимать действительность через призму политики. В этом отношении он составлял резкий контраст с такими личностями, как Андрей Сахаров, Рой Медведев и Андрей Синявский.

Его автобиографическое творение «Бодался теленок с дубом» позволяет познать некоторые ключевые черты его личности - прежде всего его ощущение собственной избранности для выполнения некой мистической миссии. Эти и некоторые другие, менее привлекательные качества побудили его начать злую (и совершенно неожиданную) атаку на Твардовского и его коллег по «Новому миру». Они самоотверженно боролись за Солженицына и настаивали на том, что он должен работать в Советском Союзе. Они вывели его на национальную - и, понятно, международную - сцену. Он же обвинил редакцию в трусости, саморекламе, неспособности и двуличии.

Ответ бывшего заместителя Твардовского Владимира Лакшина - выдающегося литературного критика и эссеиста - был резким, полным негодования и уничтожающим. В своем психологическом портрете Солженицына он выдвинул на первый план черты, которые помогли тому пережить лагеря, подчеркнув, что Солженицын слишком хорошо усвоил уроки ГУЛАГа и навсегда сохранил ментальность зека[2-23].

В этом столкновении - вся горечь и сложность времени, драма ее участников. Никто не выиграл - но каждый был прав. Солженицын вернулся в свою страну, освобожденную от коммунизма, и нашел ее «In a state of collapse» (таково название его книги, изданной в 1998 г.). Замечательный журнал «Новый мир», последовательно травимый после советского вторжения 1968 г. в Чехословакию, боролся до тех пор, пока Союз писателей не назначил новый редакционный совет без консультации с Твардовским, что заставило его уйти со своего поста (февраль 1970 г.). И вскоре последовала смерть этого человека, сломленного, но оставившего по себе память как о великом поэте и благородной личности.

Власть яростно боролась с инакомыслием, но и это не должно бросать тень на некоторые позитивные тенденции в жизни Советского Союза тех лет. Одно дело, когда рабочий не может уйти с работы или выразить свой протест против несправедливости на рабочем месте; совсем иное - когда он может это сделать. Система, отрицающая любые права, была вытеснена системой законности, прав и гарантий.

Изъятие термина «контрреволюционное преступление» и замена его «особо опасным преступлением против государства» могло показаться просто косметической операцией. На первый взгляд, это вроде бы не имело никакого значения для тех, кого преследовали и будут преследовать за подобные преступления. В таком контексте личная судьба значит больше, чем история. Но для историков эти изменения знаменуют переход на новую ступень.

Мы уже писали, что советские лидеры имели чрезвычайно плохую репутацию за границей, и это напрямую отражалось на их политическом представительстве. Но когда в Уголовный кодекс было введено понятие условного наказания, отменен рабский труд, а заключенные получили некоторые права и возможности противостоять тюремной администрации, когда сама система проявила интерес к закону - стало ясно: мы имеем дело с иным режимом. Некоторые скажут: «Какое мне дело до того, что десятью годами ранее наказание было более суровым?». Конечно, любое пребывание в тюрьме за политические убеждения неизбежно порождает чувство несправедливости, и личный опыт приобретает исторические масштабы. Однако историки, со своей стороны, не могут не учитывать того, что происходило с заключенными - и их семьями! - десятью годами ранее.

Служба безопасности, еще недавно не знавшая никакого удержу - совершавшая погромы, аресты, пытки, бросавшая людей в тюрьму и расстреливавшая их по своей прихоти, - ныне находилась под контролем: КГБ больше не мог самолично судить и выносить приговор; его следственные действия на всех уровнях проводились под наблюдением специально созданных подразделений Генеральной прокуратуры. Генеральный прокурор ныне применял свою власть в самом сердце диктаторской системы, которая во времена Сталина расправилась не с одним «назойливым прокурором». Начиная с марта 1953 и до конца 1991 г. отдел Генеральной прокуратуры, ответственный за надзор над КГБ, получал информацию о каждом начатом службой безопасности деле и одновременно открывал дело и у себя. Он имел право пересматривать дела в случае апелляции осужденных или их родственников. Генеральная прокуратура могла вернуть дело в суд (и примеры смягчения приговоров были довольно частыми) или инициировать процесс реабилитации осужденных или пересмотр дела на основе уже другой статьи Уголовного кодекса[2-24].

К этим фактам и тенденциям, а также и ко многому другому, следует подходить с двух точек зрения. С одной стороны, надо сравнивать Советский Союз с другими странами. Здесь налицо неспособность режима принять все возрастающую политическую дифференциацию общества, его страх перед выражением независимых мнений (главное право человека в современном цивилизованном обществе); это показывает неполноценность системы, не способной примириться с существованием более одного мнения, предпочтительно консервативного. На международной арене Советский Союз заплатил за это высокую политическую цену. Для кого-то может явиться откровением, что не только советские интеллектуалы были этим обеспокоены: такие люди были также в рядах КГБ.

Но вряд ли вызовет удивление то, что советские власти прибегали к политике «вперед-назад», то заглушая, то оживляя весь спектр законов, направленных на подавление тех критиков, кого явно или тайно поддерживал Запад. С точки зрения «ущербности» системы (ее диктаторского характера), законы против «антигосударственных преступлений», нацеленные защитить ее от оппонентов, сами являются свидетельством ее провала - testimonium paupertatis. Когда правители хотели, чтобы критики замолкли, всяческие законодательные гарантии отбрасывались, и судьи, служба безопасности и прокуроры работали рука об руку.

С другой точки зрения, надо провести историческое сравнение с собственным прошлым страны. Законы против антигосударственных преступлений были опубликованы, любой мог с ними ознакомиться; и люди действительно должны были их нарушить, чтобы подвергнуться преследованию. Намерение совершить преступление уже не могло стать основанием для ареста. Новая версия Уголовного кодекса и укрепление законодательных институтов представляли резкий контраст с тем, что было до этого, пусть даже вся конструкция в целом оставалась недемократической. Этот аспект политического подавления был предметом постоянных дискуссий в верхах, среди юристов и в КГБ; этим объясняются протесты различных, в основном академических, кругов, считавших, что режим не уважает собственные законы. Такие феномены были частью политической жизни, и именно в этом смысле их и следует воспринимать.

Дальнейший анализ должен проходить в историческом контексте. Мы подчеркивали, что исторические перемены проходили во всех аспектах социального бытия, включая сам характер режима. Не будь феноменов, свидетельствующих о способности системы приспособиться к новым реалиям, в том числе и в сфере репрессивных практик, мы не смогли бы объяснить, как и почему режим исчез с исторической сцены без единого выстрела.

Объективный исследователь, не отмахивающийся от нежелательных фактов, обязан признать: и демократии, обретшие мощь и опыт, не всегда уважают права и не всегда сугубо демократичны. Страны, где нет демократии, не обязательно виновны лишь по этой причине. Демократия не растение, которое цветет всюду. Исторические реалии не всегда соответствуют идеалам или требованиям пропаганды. Запад хорошо знает, чьи права следует защищать, а чьи не принимать во внимание или даже ограничивать. Пламя демократических свобод разгорается и затухает в зависимости от глобальных стратегических соображений. Холодную войну не придумала советская паранойя; Запад мобилизовал весь ее сложный комплекс (в котором разведывательные службы играли ведущую роль) на то, чтобы отыскать малейшую брешь в лагере противника. И он ничем не помог маленьким группам или отдельным личностям в СССР, стремящимся сделать режим более либеральным.