Глава 7. Между законностью и вакханалией

В высших эшелонах воцарилось убеждение, что их власть и влияние менее прочны, чем было на самом деле. Думаю, что многие оказались дезориентированными и, возможно, чувствовали себя беззащитными. Это заставляло отдельных руководителей сомневаться в правильности всей линии. Подобный феномен можно назвать «социальной паранойей»

П. Н. Филонов, Одиннадцать голов. 1938(?) год

Мы до сих пор ничего не сказали о волнах критики, выражении несогласия и недобрых отзывах со стороны низших классов, выказывавших свое недовольство в виде писем, анонимных записок и листовок, оказывавшихся в почтовых ящиках высокопоставленных партийцев и даже членов правительства. Политика кнута и пряника в отношении администрации и советской интеллигенции была направлена на то, чтобы превратить эти слои населения в своеобразную крепость, охраняющую режим, и одновременно в «кузницу кадров» государственной машины. Любое выражение народного недовольства (тем более крупномасштабное) и острая критика тех или иных государственных стратегий считались опасными, даже если за ними не следовали уличные беспорядки и демонстрации, которые позволили бы нанести открытый удар против «контрреволюции». Широкое недовольство среди населения проявилось еще до начала пятилеток. Реакции членов партии, работавших вне аппарата, также тревожили лидеров страны. И не напрасно.

Члены партии участвуют в забастовках (1926 год). Отчеты ГПУ и отдела информации ЦК партии свидетельствуют, что с января по сентябрь 1926 г. члены партии участвовали в 45 из 603 забастовок, зафиксированных в стране[1-30]. Причем, как оказалось, некоторые из партийцев не только инициировали волнения, но и возглавляли забастовочное движение. В отчетах выражалось сожаление по поводу негативного поведения партийцев с различных заводов и подчеркивалось, что экономические трудности порождают так называемый крестьянский уклон - таким образом были определены проявления пассивности в общественной жизни и на производстве, религиозные, националистические предрассудки и неприязненная либо открыто враждебная реакция на решения партийной ячейки.

В отчетах нередко приводились наиболее жесткие критические заявления членов партии. Например: «Ныне нас больше эксплуатируют, чем раньше. Тогда была буржуазия, теперь - наши директора». В другом отчете сообщалось, что после того как партийная ячейка решила остановить забастовку, одна работница-коммунистка заявила: «Что вы хотите? Накормит меня партия? Стало невозможно жить». Приводились и более горькие слова: «Мы зажаты до последней степени. Наш профсоюз подлаживается к администрации завода и не обращает внимания на требования рабочих».

На стекольной фабрике в Красноярской области рабочие начали забастовку, требуя повысить оплату с 42 до 52 рублей. Среди тех, кто возглавлял забастовку, был член партии. Все участники были уволены, возможно потому, что их число было небольшим. Когда забастовки принимали более солидные масштабы, требования чаще всего удовлетворялись.

На Невской судоверфи в Ленинграде два члена партии, пользовавшиеся среди рабочих доверием и уважением, могли бы предотвратить начало забастовки. Но когда дирекция попросила их вмешаться, они отказались.

В отчетах ГПУ обильно цитировались критические высказывания отдельных членов партии, касающиеся разных аспектов партийной политики. Сообщалось, к примеру, о том, что два партийца пришли к секретарю своей ячейки, положили партбилеты на стол, уплатили взносы за последний месяц и сказали, что выходят из партии. Они мотивировали свое решение следующим образом: «Ваша ячейка работает на дирекцию. Вы помогаете угнетать рабочих».

Отчеты об избирательных кампаниях в профсоюзах и других организациях свидетельствовали о росте пассивности даже в среде рабочих-коммунистов. Однажды на одном из совещаний беспартийные рабочие решили покинуть зал и, когда их стали останавливать, заявили: «Почему не даете нам уйти, если члены партии ушли первыми?» В отчетах ГПУ имели место и антисемитские изречения членов партии из рабочей среды. Эти высказывания звучат знакомо: «Вся власть в руках евреев», «Жиды во власти и угнетают рабочих», «Среди жидов нет честных людей», «Мне не терпится идти громить это ненавистное племя».

Однако надо с осторожностью подходить к этим фрагментарным свидетельствам. Даже если такие случаи были достаточно частыми, отчеты ГПУ и информационного отдела ЦК партии не дают возможности определить истинный масштаб протеста. Встречаются документы, которые свидетельствуют, что партийцы редко отказывались исполнять постановления своих ячеек. Но это вовсе не означает, что они не сочувствовали бедам рабочих или не разделяли мнений, открыто выражаемых только явным меньшинством. Их опасения открыто выказать солидарность с теми, кто был готов к активным формам протеста, откровенно враждебного власти, нередко бывало вызвано страхом перед дисциплинарными партийными взысканиями, которые могли привести к потере работы. Ныне также стало известно, что рядовые члены партии, подобно прочим служащим любого завода, находились под надзором стукачей (неоплачиваемых информаторов) и тайных агентов.

Проанализированные нами материалы свидетельствуют, что требования «демократизации» в производственной и партийной жизни рабочей среды были широко популярными. Однако задачей режима было движение в противоположном направлении. И это вызывало неоднозначную реакцию даже среди аппаратчиков, подчас позволявших себе не соглашаться с политическими решениями высшего руководства.

Проблема была не только в критических настроениях внутри этого слоя. Облеченные доверием старые большевики и идеалистически настроенные неофиты тоже заявляли о глубоком разочаровании и отвращении к своей работе, не желали далее служить партийным ортодоксам, их экстремистским лозунгам и необдуманным планам.

Некоторые аппаратчики, лишенные карьерных амбиций, ощущали себя винтиками партийной машины, в которой их личные способности и политические перспективы вместе с будущей судьбой страны оказались утопленными в «бюрократической вермишели» (термин, возникший в XIX веке в среде итальянских революционеров и взятый на вооружение ветеранами русской революции). Мы уже цитировали выдержки из соответствующих документов. Но большинство негативных высказываний в отношении системы и прямые обвинения в ее адрес передавались из уст в уста или ходили по рукам в виде анонимок.

По сравнению с режимом 1920-х гг. режим тридцатых овладел более впечатляющими и разнообразными инструментами для оказания давления на инакомыслящих, включая членов партии. Среди инструментов воздействия на первом месте оказались Уголовный кодекс и «тайная полиция». Последняя превратилась в феноменальную организацию, которая переросла свои первоначальные рамки и фактически превратила партию в свой придаток, несмотря на то, что Сталин, скорее всего, не ставил перед собой подобной задачи, а в 1940-е даже придумывал радикальные проекты перераспределения властных полномочий. Полагаю, что вопрос - встал ли Сталин на этот путь в 1933 г. или раньше - можно считать второстепенным. Важно, что задачи репрессивных органов, их модернизация, соответствующий идеологический лексикон, оправдывающий массовые репрессии, были обусловлены вступлением страны в полномасштабную индустриализацию и коллективизацию и то, что они сделали неизбежным окончательное выхолащивание партии: отныне, лишенная революционного духа, она превратилась в удобный для власти инструмент.

С этого времени категория «контрреволюционные преступления» приобрела в Уголовном кодексе иное толкование, нежели в эпоху революции. Один из сотрудников Главной военной прокуратуры В. А. Викторов, проявивший чрезвычайную активность при реабилитации жертв сталинских политических репрессий, начатой Никитой Хрущевым, критически описывал террористические тенденции и практики «сталинизма». Одной из первых он подчеркнул негативную роль «поправок», введенных «с далеко идущими последствиями» в Уголовный кодекс страны в 1926 г., несмотря на энергичный протест «в самых разных кругах»[1-31].

Первоначально новая статья УК, касавшаяся «контрреволюционных преступлений», предусматривала, что карательные меры осуществляются лишь при наличии неопровержимых доказательств «намерения, сопровождаемого действием». Однако нечеткие формулировки самого Уголовного кодекса в сочетании с ловкими манипуляциями сталинского ГПУ способствовали манипулированию законом - аресты и допросы нередко проходили без санкций прокуроров, призванных следить за соблюдением законности. Поправки, внесенные в Уголовный кодекс, а также новые права, предоставленные ГПУ правительством, давали возможность преследовать и наказывать людей без наличия ясных доказательств их вины - то есть без «преступника», на самом деле совершившего преступление. Следствие больше не должно было заниматься поисками доказательств «намерений, сопровождающихся действием».

Анализ, произведенный Викторовым, показывал, что именно это и открыло путь для «законности» массовых репрессий 1930-х гг., когда единственным востребованным доказательством стало само обвинение. Сколь бы странно это ни звучало, но виновность априори признавалась до вынесения вердикта.

Комбинация этого псевдозаконного манипулирования Кодексом и «синдрома ереси» привела к сюрреалистической ситуации, когда потенциально виновными оказались все граждане, которые в любой момент, произвольно, могли подвергнуться репрессии. Парадоксально, но этот юридический абсурд, облаченный в туманную терминологию, в скором времени оказался орудием борьбы не только с противниками режима, но и с самой партией, именем которой, как предполагалось, проводились операции «чистки». Члены партии и большой контингент ее бывших членов стали мишенью «охоты за ведьмами» именно тогда, когда никакой серьезной оппозиции Сталину не наблюдалось - если не принимать за оппозицию тех, кто по собственной воле покинул партийные ряды, или жалобы и критику, исходившие от партийцев разного ранга.

По мере того как положение Сталина на вершине власти становилось более крепким, категория «контрреволюционных преступлений» становилась все более неопределенной. Это касалось как УК, так и практики. Органы безопасности старались выйти из-под контроля закона и юридических властей и расширяли спектр деспотии и карательных мер. Настоящая машина террора была создана и в любой момент могла обрушиться на каждого. Членство в партии вне зависимости от стажа не приносило желаемого результата и становилось опасным. У Сталина были свои счеты со многими членами партии, в том числе и с теми, кто помогал Сталину выковывать инструменты его могущества.

Прибегая к поддержке «прирученной» партии и «тайной полиции», пользующейся неограниченными полномочиями и непосредственно подчиненной «вождю», Сталин без ложной «сентиментальности» или каких-либо сдерживающих факторов открыл для себя путь к единоличному правлению мощным централизованным государством. Фактически государство представляло собой военную машину, готовую к бою и располагавшую всеми необходимыми для войны средствами.

Знаменательно, что «старая партийная гвардия» (за исключением, пожалуй, только Ленина) долго не могла осознать, что Сталин способен фактически на все.

Можно ли сказать, что они оказались слишком «европеизированными», чтобы разгадать эту темную душу, определившую психологию режима?

Или просто были близорукими?

Или (это кажется более вероятным) были настолько пропитанными социалистической идеологией, что не смогли осознать, что на самом деле находятся не на пути к прогрессу, а к самым глубинам «матушки России», и что это путешествие требует иных средств, чтобы предотвратить худший сценарий развития событий?

Каким бы ни был ответ на эти вопросы, но различные внутрипартийные течения, некогда бывшие в оппозиции Иосифу Сталину, - сторонники Льва Троцкого, Григория Зиновьева и Николая Бухарина, «пробуждаясь» лишь после того, как кто-то из них терпел фиаско, сражались с полной отдачей сил в течение четырех лет. Многие кончили тем, что сдались «на милость победителя» (Сталина). Троцкий, насильственно отправленный в изгнание, стал исключением.

В период между 1929 и 1932 гг. после поражения главных оппозиционеров лишь небольшие группы разочаровавшихся из круга высшей официальной власти пытались выступить с критикой Сталина, но и они вскоре были нейтрализованы.

Среди них следует особо отметить чрезвычайно смелую нелегальную организацию, возглавляемую бывшим секретарем одного из московских районных комитетов партии Мартемья-ном Рютиным. Он распространил документ в 100 страниц, озаглавленный «Сталин и кризис пролетарской диктатуры», в котором обвинил Сталина в предательстве партии и революции. Существует информация, что Центральный комитет не позволил Сталину физически уничтожить Рютина, после того как в 1932 г. он был арестован. Говорят, что на допросах Рютин вел себя мужественно, бескомпромиссно и заявил следователю, что «не встанет на колени». Его бросили в тюрьму, где он провел около четырех лет, а в 1937-м тайно расстреляли.

Другой оппозиционер, о котором мы упоминали, - Христиан Раковский. Находясь в изгнании, он продолжал писать блестящие критические исследования о политике Сталина и его режиме вплоть до 1934 г., когда, наконец, «раскаялся», был возвращен в Москву и восстановлен в партии (1935 г.), что, однако, не спасло его в январе 1937-го от повторного ареста, а в 1941-м (мы уже писали об этом) - от расстрела на основании подписанного Сталиным постановления Государственного комитета обороны.

После репрессий, направленных против оппозиционеров, критику режима продолжали только небольшие группы и одиночки, которых, впрочем, насчитывалось довольно много. Высшие партийные и государственные органы получали компрометирующую информацию либо после того, как при обыске обнаруживались соответствующие материалы, либо если они поступали по почте в прессу, партийные органы и даже самому Сталину - естественно, без подписи. В открытых ныне архивах исследователи находят большое количество таких анонимок.

Открытые и нелегальные формы организованной оппозиции стали невозможными. Но индивидуальные демонстрации, а также коллективные выступления с политическим подтекстом - беспорядки, стачки, выход из партии (под уважительным предлогом) - позволяют думать, что народ и партийцы все-таки не молчали.

Эта тема требует более подробного исследования, однако уже сейчас существуют новаторские работы и публикации документальных сборников, выполненные Олегом Хлевнюком либо под его руководством. Благодаря им впервые стало известно о многообразных формах оппозиции и протеста, существовавших даже тогда, когда, казалось, это было абсолютно исключено.

Одной из форм сопротивления стала волна самоубийств. Официальная пропаганда внушала, что самоубийство подозреваемого служит доказательством вины или свидетельством его трусости, но меры, предпринятые с целью уменьшить число подобных случаев, действия не оказали. Беспомощные перед лицом государственного террора, люди не видели иного выхода. Согласно одному источнику, самоубийств насчитывались тысячи. В 1937 г. только в рядах Красной армии (не считая флота) их было 782, на следующий год цифра выросла до 832. Самоубийства не всегда были поступками отчаявшихся людей - скорее они являлись актами мужества и протеста.

Две стратегии режима. Социальные бури, вызванные «великим скачком», - массовые перемещения населения, текучка, необходимость контролировать те сектора, где кризис проявлялся наиболее остро, - принудили режим придерживаться двух стратегий поведения с противоречащей друг другу динамикой.

Во-первых, обращение к различным формам репрессий, для определения которых иногда употреблялся термин штурмовщина. Под этим словом подразумевалась организация больших кампаний для того, чтобы добиваться поставленных целей любой ценой.

Во-вторых, создание гипертрофированной бюрократии для контроля потоков населения с помощью перераспределения и отправки по соответствующим направлениям.

Следование этим стратегиям представлялось неизбежным, однако они явно противоречили друг другу. Мобилизация репрессивных сил шла параллельно с попыткой «регулировать» происходящее (или подменяла ее собой). Можно сказать, что «мистер Хайд» террора противостоял «доктору Джекилу» бюрократии, который был увлечен планированием и стабильностью, но сильнее всего желал сохранить за собой свой пост. И оба - «Хайд» и «Джекил» - были «винтиками» режима.

Политика кнута и пряника продолжалась и на пике террора. Кровавым эксцессам 1937-1939 гг. соответствовали свои колебания маятника. Неспособность придерживаться стабильного курса и прирожденная склонность к силовому ускорению заканчивались потерями, которые перед следующим витком мобилизации нужно было каким-то образом возместить. Упор на сконцентрированный силовой удар стал своеобразным знаком качества, подтверждавшим приверженность избранному курсу[1-32].

Какой бы ни была избранная линия, жесткой или умеренной, режим не ослаблял централизма, считая, что так и надо действовать в ситуации социального хаоса. У этого принципа была своя логика: гигантским предприятием нельзя руководить «снизу», на уровне местного управления невозможно достичь нужного результата. Однако централизм подобного масштаба, в свою очередь, оказывался источником неустойчивости. Сталинистский централизм сам по себе являлся порождением специфической ситуации: сильный центр сформировался в конце 1920-х, и его верхушка была слишком небольшой. Конфигурация власти была такой, что оценка текущего положения, диагноз, восприятие реальности и политическое устройство страны зависели от мнений и точек зрения крайне незначительного числа вождей. По мере осуществления «великого скачка» уже нельзя было управлять страной так, как до 1929 г., старые методы оказались «слишком простыми». Ведь то, чем надо было управлять, пребывало в постоянном движении.

«Текучка» в обществе и учреждениях была результатом набранной скорости и масштаба перемен. Избежать ее вряд ли бы удалось: ситуация могла измениться только с течением времени. Однако режим (особенно в начале 1930-х гг.), противостоя бурному социальному брожению, должен был немедленно решить грандиозные экономические задачи. Безудержный рост административного аппарата - в таком масштабе новое явление - оказался чреватым неминуемыми социальными последствиями. Административный персонал проявлял удивительную способность соблюдать и следить за собственными потребностями, желаниями и интересами и находил средства, чтобы их удовлетворять, еще до того, как научился должным образом выполнять свою работу. Таким образом, тот, кому надлежало заниматься решением проблем, порождал новые проблемы и беспорядки, и этот процесс соответствующим образом отражал происходящее в те бурные годы.

Теперь поговорим о бюрократических структурах государства.

Бюрократический «ген». Документ, относящийся к началу 1929 г., и два других письменных свидетельства, датируемые 1940 г., позволяют прояснить некоторые ключевые аспекты бюрократического государственного строительства или, по меньшей мере, взгляды вождей на эту проблему, имевшие место в период между указанными датами. Первый документ представляет собой речь Валериана Куйбышева, члена Политбюро и главы Государственной инспекции, которая состояла из членов Центральной контрольной комиссии партии и Рабоче-крестьянской инспекции и имела статус комиссариата.

Речь, которую Куйбышев произнес в начале 1929-го перед начальниками отделов, звучала по меньшей мере тревожно: «В нашем новом государстве ничто так не напоминает старый царский режим, как наша администрация». Он перечислил ее пороки (о которых нам уже известно) и пришел к тому же выводу, что и Ленин, а именно - побороть порочность этой администрации крайне трудно.

Злоупотребления и скандалы, связанные с дефектами административной работы, приняли такие масштабы, что встал вопрос о применении крайних мер. Но крайние меры помогли бы избавиться от нескольких жуликов, на месте которых тут же появлялись бы другие. Честных людей из Рабоче-крестьянской инспекции эта безысходность приводила в отчаяние. Ведь изначально предполагалось, что именно их комиссариат станет образцовым и именно поэтому будет обладать большей властью, чем другие комиссариаты. Оказалось, что и он абсолютно не отвечал требуемому стандарту.

Произнеся это, Куйбышев подчеркнул, что в его комиссариате внутренние разногласия тоже стали типичным явлением, что отделы не соглашаются с решениями друг друга, если считают их хотя бы в малейшей степени неудобными для себя. Органы высшего государственного руководства, которым надлежало координировать работу нижестоящих подразделений, оказались заложниками похожих склок. Их решения зачастую представляли собой не что иное, как результат деятельности «напористого большинства». Как заметил глава ЦКК-РКИ, высшие управленческие органы государства вроде Совета труда и обороны или экономических советов на региональном уровне, тоже не имеют достаточной власти в борьбе с административным ресурсом, поскольку обиженная сторона апеллирует в вышестоящую инстанцию - Совет народных комиссаров - и, как правило, добивается отмены решений.

«Словом, вы не найдете ни одной неоспоримой власти в этой системе», - подытожил Куйбышев. - И добавил: «... люди все еще надеются, что Рабоче-крестьянская инспекция может стать такой властью».

Может показаться невероятным, но, говоря об отсутствии неоспоримой власти, Куйбышев в качестве исключения не упомянул Политбюро, хотя, возможно, это было простой случайностью.

Политбюро самостоятельно искало способы исправить ситуацию, но исключительно путем вытеснения из аппарата старых кадров и подготовки новых людей. Это в наше время мы знаем о Сталине достаточно много, чтобы понять, что в его глазах «порочная практика» выглядела подобием саботажа, хорошо известного по первым годам революции, но только в более грандиозном масштабе.

Между тем даже в 1940 г., когда великие репрессии вроде отошли в прошлое, коммунизм «без искажений», особенно «без бюрократизации», все еще ожидаемый отдельными идеалистами, по-прежнему находился очень далеко.

В «Известиях» можно было прочитать изречения, звучавшие эхом слов Куйбышева, сказанных 12 лет назад: «Великое множество отделов и органов возникли в нашей государственной администрации, бесчисленные сверхструктуры, где служащие только пишут, выдают справки, отвечают на письма. И слишком часто этот бумажный поток абсолютно ни к чему не приводит».

Приведенную здесь цитату из передовой известинской статьи продолжало перечисление невероятного числа агентств по снабжению. В качестве примера был взят город Горький (Нижний Новгород). Именно в нем был выявлен явный переизбыток этих организаций - шестьдесят. Достаточно сказать, что каждый союзный комиссариат имел в нем несколько собственных агентств по снабжению с большим штатом и неуклонно растущими расходами. Эти агентства дублировали друг друга, поскольку, по сути дела, выполняли одинаковые задачи. В целом текущие расходы в Горьком возросли в два раза, и выпускающий редактор «Известий», писавший передовицу, никак не мог понять причины этого.

Однако сильнее всего тревожил факт, что подобное явление стало широко распространенным. Режим, породивший его, независимо от того, являлось ли это «прискорбное» явление следствием так называемой социальной мобильности или издержками роста бюрократии, в свою очередь подвергся испытанию и был вынужден реагировать на следовавшие одно за другим «чрезвычайные обстоятельства», каждое из которых воспринималось как угроза.

Подобное восприятие происходящего стало главной движущей силой сталинизма. Нельзя сказать, чтобы эти угрозы очень кого-то беспокоили; они были необходимыми режиму для мобилизации преданного ему контингента советских бюрократов и для оправдания террора.

Террор не оказывал явного дестабилизирующего фактора на систему. Лагеря и репрессии лишь увеличивали чувство нестабильности и беззащитности в обществе, постепенно охватившее все государство.

Руководство не имело возможности управлять системой и все основательнее утрачивало контроль над состоянием социальной «магмы». Контрмерами, которые оно могло предпринять, были укрепление государственного контроля над «большинством» (если не над всем населением), над всеми аспектами жизни людей, усиливающаяся централизация и превращение системы в укрепленный лагерь, рост бюрократического слоя на каждом административном уровне - то есть в конечном итоге именно то, на что с осуждением обращала внимание популярная газета «Известия».

Мы знаем, что бюрократию - эффективна она или нет - нельзя назвать удобным инструментом. Сталинизм надеялся решить свои проблемы, мастеря «мастеров», то есть постоянно воспроизводя «верхи» бюрократии. Но тут высшее руководство страны неожиданно для себя оказалось в собственной ловушке: оправдываясь грандиозностью задач, «верхи» бюрократии сосредоточили в своих руках громадную власть, а их стратегией стало мощное давление на «нижележащие» слои.

Конечно, это имело свою логику. Сам факт, что множество кардинальных решений зависело от способностей и психологической подготовки небольшой правящей группы, и каждый из ее рядов мог столкнуться с необходимостью принимать важное решение, объединяло и консолидировало членов этой группы. Чем больше партийно-государственное руководство страны повышало контроль и укрепляло власть, тем сильнее становилось ощущение, что наиболее важные дела выходят из-под контроля. Читая отчеты, посещая заводы, деревни и города, руководство понимало, что множество людей работают не так, как хотелось бы, по возможности скрывают реальные результаты, не выдерживают навязанного им темпа. Руководители понимали, что тысячи их директив и постановлений, не дойдя до архива, растворяются в небытии. По этой причине в высших эшелонах воцарилось убеждение, что их власть и влияние менее прочны, чем было на самом деле. Думаю, что многие оказались дезориентированными и, возможно, чувствовали себя беззащитными. Это заставляло отдельных руководителей сомневаться в правильности всей линии.

Подобный феномен можно назвать «социальной паранойей». Этот термин означает ненадежность власти и является одним из основных элементов сталинистской автократии и стратегии ее «самопревознесения».

Перегруженный проблемами и обуреваемый сомнениями, высший эшелон власти становился все более подверженным влиянию одного из его членов, который казался достаточно сильным и решительным перед лицом бюрократического наводнения. Его жесткость и безжалостность казались желанными личными качествами, необходимыми для конструктивного решения текущих задач. Так возник классический момент благоприятного стечения обстоятельств для того, чтобы мастер интриг и тайных манипуляций сосредоточил в своих руках всю власть, в том числе и над судьбой остальных вождей. Можно сказать, что в этот момент автократия достигла своего пика. Судьба страны оказалась в распоряжение личности параноидального склада. На плечи именно этого человека легла тяжесть всех 1930-годов.

Именно поэтому первая часть книги носит название «Режим и его душа».

Коллективное руководство страной, если бы таковое сложилось, могло бы смягчить эффект. Но когда власть оказывается всецело персонифицированной, вспышки иррациональности, включая приступы кровожадности, можно считать предопределенными.

«Системная паранойя» (на политическом уровне) кристаллизовалась в соответствующие тенденции поведения личности (на психическом уровне). Злоба, преступный умысел, зависть, ярость - стали составляющими modus operandi государственной системы.

Но именно сейчас надо подчеркнуть, что система, которую создавал Сталин, упорно сопротивлялась своему творцу, несмотря на то, что именно в образе «творца» он хотел предстать перед гражданами своей страны и за ее пределами. Когда крайняя степень централизации власти была достигнута, двигаться стало некуда; осталось лихорадочно цепляться за эту высшую власть.

Данная ситуация порождала проблемы и побочные эффекты: чем меньше власти ты даешь своим подчиненным, тем больше ее утекает в руки «маленьких Сталиных» местного значения. Чем сильнее монополизируешь информацию, тем больший ее объем оказывается скрытым. Чем жестче контролируешь учреждения, тем меньше управляешь ими. Как мы уже говорили, подобная конфигурация была по определению нестабильной и постоянно подвергала опасности саму себя. Неудивительно, что главной чертой сталинизма стала борьба с ордами разных «врагов».

Мы можем с очевидностью утверждать, что Сталин не вел борьбу с отрицательными проявлениями сверхконцентрации власти - таковая была его сущностью. «Враги» не считались людьми, поскольку личной безопасности диктатора никто никогда не угрожал. Подлинными противниками были объективные ограничения (которые, как мы знаем, Сталин объявил несуществующими для своих сподвижников еще в 1924 г.): социальные тенденции и перемены, административные трения, изменения в структуре психологической и культурной жизни людей. Позднее мы увидим, как эти ограничения сказывались на его работе.

Установив, что сущностью сталинизма было сосредоточение всей полноты власти в руках Сталина, мы можем перейти к рассмотрению того, каким образом он правил Россией. Не будь он столь одержимым «одиночеством власти», мы, возможно, позаимствовали бы заглавие следующей главы из работы Мерле Файнсода: «Как управлялась Россия?». Но исследование этой проблемы вынуждает нас сформулировать вопрос иначе.