Глава 18. Некоторые лидеры

Многие высокопоставленные партийные лидеры разделяли удивление тех, кто говорил, что ничего не знал: как могли они притворяться, будто ничего не знали о масштабе зверств? Но я допускаю, что реально лишь немногие представляли подлинный размах репрессий: личный секретариат Сталина, ручное Политбюро и руководство МВД, проводившее операции

Ф. Кислов, А. И. Микоян, Л. М. Каганович, Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин в почетном карауле у гроба с телом И. В. Сталина. 1953 год

Продолжим наше исследование проблем и бедствий страны с помощью иной оптики; обратимся к людям, возглавлявшим ее или руководившим ключевыми сферами. Выбранные нами фигуры не типичны среди членов Политбюро - Леонида Брежнева, Андрея Кириленко, Михаила Суслова, Константина Черненко и иже с ними. Некоторые из них были хорошими исполнителями, но политическими и интеллектуальными посредственностями, и они-то в конце концов и правили бал. Их можно назвать «болотом», и сам факт, что они захватили власть, является симптомом упадка системы.

Из их числа выделяются личности, доказавшие свою способность влиять на систему - или по крайней мере на область своей деятельности - и готовые к попыткам изменить ее. Многие из них разделяли наше мнение относительно «болота», которое привело к застою.

Объем книги позволяет рассмотреть лишь некоторые фигуры - прежде всего Хрущева, которым начинается интересующий нас период, и Андропова, которым он завершается.

Никита Хрущев. Он был наделен уникальной смесью черт характера. Я все еще не представляю, как он ужился с Иосифом Сталиным и питал ли он в отношении вождя какие-либо сомнения в то время, когда делал карьеру под его руководством. Его простонародность и умение танцевать гопак во время сталинских банкетов («когда Сталин велит тебе танцевать, ты танцуешь!» - вспоминал он), возможно, смешили вождя в той же степени, как амбиции и претензии этого «простака». Трудно найти два более разных характера.

Конечно, он стал сенсацией на мировой сцене, и не только из-за сцены с ботинком в ООН (не слишком дипломатичной) или из-за слов в адрес американцев: «Мы вас похороним!». Скорее всего, их смысл был искажен плохим переводом; по всей видимости, они означали: «Мы вас переживем!»

Хрущев умел рисковать по-крупному, особенно в 1962 г. во время Карибского кризиса, когда он ничего не выиграл, но и не проиграл. Он также был искренним сторонником мира во всем мире. Те, кто вместе с ним принимал участие в международных встречах, никогда не отрицали его делового подхода к проблемам.

Он любил поговорить и иногда, даже будучи трезвым, раскрывал, к ужасу КГБ, государственные секреты. Никита Хрущев был реформатором, а не строителем государства. Нетерпеливый, напористый лидер, склонный к крупномасштабным - и иногда рискованным - действиям. В критических ситуациях он был по-настоящему смелым.

«Закрытый доклад» о Сталине на XX съезде партии был сделан по его собственной инициативе. Он выступил с ним вопреки возражениям упрямых коллег, пренебрегая правилами игры и соображениями осторожности. Таким образом съезд узнал, что икона и идол партии, прославленный символ могущества страны был кровавым массовым убийцей. Для многих это стало ужасным открытием. Сталинисты различных оттенков были более чем смущены и заявили, что картина преувеличена, хотя на самом деле она была крайне неполной. Для наиболее закоренелых сталинистов самым странным было то, что многие высокопоставленные партийные лидеры разделяли удивление тех, кто говорил, что ничего не знал: как могли они притворяться, что ничего не знали о масштабе зверств? Но я вполне допускаю, что реально лишь немногие представляли подлинный размах репрессий: личный секретариат Сталина, ручное Политбюро и руководство МВД, проводившее операции.

Развенчанию Сталина и его культа предшествовала волна реабилитации невинных жертв, впоследствии восстановленных в партии. Это сделало сталинский террор главной темой первого съезда, собравшегося после его смерти. Еще до «закрытого доклада» решением Центрального комитета от 31 декабря 1953 г. его президиум создал комиссию для расследования преступлений сталинского режима в составе Петра Поспелова, П. Т. Комарова, Аверкия Аристова и Николая Шверника (она стала известной по имени председателя Поспелова). Узкой задачей комиссии было выяснить, в какой степени массовые репрессии затронули членов и кандидатов в члены Центрального комитета, избранного на XVII съезде партии в 1934 г. Помощь в работе комиссии Поспелова оказывали глава КГБ Иван Серов и начальники отделов этого органа: секретариата, архивов и особого надзора. Прокуратура была представлена заместителем главного военного прокурора[2-43].

Накануне съезда президиум ЦК заслушал свидетельство заключенного Бориса Родоса, который был следователем в некоторых особо деликатных делах и ключевой фигурой политических судилищ конца 1940-х. В своих письменных показаниях он рассказал, что Сталин лично руководил ходом дел и требовал применения усиленных мер следствия.

Хрущев настаивал на обнародовании личной ответственности Сталина и требовал, чтобы этот вопрос был поднят на заседании XX съезда. Во время дебатов члены президиума Вячеслав Молотов, Клим Ворошилов и Лазарь Каганович возражали против умаления величия Сталина, несмотря на его преступления. Но Анастас Микоян и Максим Сабуров придерживались прямо противоположной позиции. «Если все это правда, прощать нельзя», - сказал Сабуров.

8 февраля 1956 г. комиссия представила президиуму ужасающую картину систематического истребления Сталиным бесчисленных партийных и государственных кадров. После свержения Хрущева в 1964 г. восторжествовала более консервативная линия, и реформистские круги заволновались, не намечается ли реабилитация Сталина. Но вопреки некоторым шагам в этом направлении, сделанным членами новой команды, ни дух Сталина, ни сталинизм так уже и не воскресли.

После смелых действий Хрущева термин «сталинизм» уже не годился для характеристики советской системы. Его решение вынести тело Сталина из Мавзолея и захоронить в другом месте предотвратило возврат злого духа - доказательство того, что народные верования иногда сбываются. Даже если сталинисты, находящиеся на вершинах власти, все еще лелеяли тайные надежды и если некоторые зловещие черты старой системы давали себя знать, сталинизм как таковой уже принадлежал прошлому.

Шоковая терапия, примененная Хрущевым, политически стоила ему дорого. Но он пережил различные отголоски десталинизации, хотя не без трудностей, и, возможно, даже вновь раздумывал над всем произошедшим. В любом случае развенчание Сталина не ограничивалось словами; и до и после оно было подкреплено делами: полномасштабным процессом реабилитации, расформированием промышленного комплекса МВД, который, как мы видели, был сердцевиной сталинской машины репрессий.

Стиль и страсть Хрущева можно объяснить его популизмом, но также и эмоциональностью, которую он не всегда сдерживал. Но, даже шутя по поводу «социализма гуляша» (на самом деле он говорил, что гуляш лучше пустых фраз о народном процветании), он был убежден, что улучшение жизненных стандартов стало больше чем политическим императивом - это было делом справедливости и «социализма». Его простонародность была подлинной. Он гордился своим происхождением из рабочего класса и даже деревенскими корнями: мальчишка-подпасок стал рабочим-металлистом и шахтером. Существовала прямая связь между его прошлым и его образным языком публичных выступлений, нелюбовью к армии, отвращением к бюрократии и желанием реформировать среднюю школу, ориентируя ее на связь с производством. Саму школьную реформу он (как утверждал сам) затеял оттого, что существующие средние школы, по его мнению, готовили белоручек, ничего не знающих про работу на заводе или в поле. Реформа была отставлена под давлением общественного мнения - точнее сказать, более образованных кругов, а также бюрократов, пылавших негодованием по поводу «индустриализации» средней школы. Судя по тому, как реформа проводилась, они были правы. Но можно с уверенностью сказать, что было множество людей, никогда не державших лопаты в руках, до которых он не добрался.

Та же ментальность срабатывала и в его бурных взаимоотношениях с творческими личностями. Ему понравились повесть «Один день Ивана Денисовича» и рассказ «Матренин двор» Александра Солженицына, и он разрешил их опубликовать. Оба произведения с большой глубиной рисуют духовные качества русского крестьянства. Матрена, крестьянская женщина, - сильный и яркий человек; Иван, также крестьянин, сохранил свое человеческое достоинство, несмотря на жуткую реальность лагерей.

Здесь опять надо вспомнить Александра Твардовского, редактора литературного журнала «Новый мир», первым опубликовавшего Солженицына и боровшегося за дальнейшие публикации его работ. Дружеские отношения между Хрущевым и Твардовским возникли на общей почве в буквальном смысле слова. Твардовский был сыном раскулаченного и сосланного крестьянина. Он знал мир деревни и сохранил с ним связи, несмотря на свое высокое положение в интеллектуальной элите Москвы. Ему нравилось, что Хрущев воспринимал политическую критику, если она исходила из среды простых людей «от земли» - но не от городских интеллектуалов, слишком сложно выражавших то же самое. Он был способным на грубые, даже непристойные взрывы по поводу произведений, которых не понимал, или по адресу писателей, которых подозревал во враждебном отношении к режиму.

Хрущев всегда отличал Твардовского. Во время войны тот написал поэму о солдате Василии Теркине и после войны вернулся к своему «демобилизованному» герою в поэме под заглавием «Теркин на том свете». В ней герой после смерти попадает в преисподнюю, где имеет дело с потусторонней бюрократией; в результате решает вернуться на землю, где можно дышать, поскольку бюрократы остаются «на том свете». Узнав об этой злой сатире на советскую бюрократию, Никита Хрущев дал по телефону указание Алексею Аджубею, мужу своей дочери, который в то время был редактором «Известий», срочно напечатать ее. Если бы эта поэма была написана модным интеллектуалом, он, возможно, набрал бы другой номер.

Здесь следует обратить внимание на симптоматичную деталь. Известный кинорежиссер Михаил Ромм и не менее знаменитый скульптор Эрнст Неизвестный оба стали объектами гневных вспышек Никиты Хрущева; оба реагировали резко и бескомпромиссно. Однако позднее они сердечно вспоминали о нем, отдавая должное его исторической роли. Эрнст Неизвестный сделал надгробие Хрущеву (бесплатно) вопреки желанию стоящих у власти, высказывания Ромма были весьма и весьма теплыми. Хрущев был крайне противоречивым, но эти художники подчеркивали его положительные стороны. Анастас Микоян, взвесив все за и против, пришел к заключению, что Хрущев был: «Нечто!»

Теперь следует вернуться к двум важным историческим фактам, о которых говорилось в первой части книги. В 1945 г. Советская Россия была могущественным государством, но, по сути, больной сверхдержавой. Непрочной, голодной, опустошенной, изможденной, полной страха, управляемой загнивающей властью. При Хрущеве она претерпела резкие улучшения. Не следует преувеличивать их результаты, поскольку стартовая позиция была крайне низкой, но советские граждане почувствовали, что их жизнь изменилась. Россия вновь обрела статус великой державы, залечила раны Второй мировой войны и преодолела жестокости сталинизма. Она нашла резервы для обеспечения своего роста в будущем и функционирования ее учреждений на всех уровнях. Таким образом режим обрел мускулатуру и набрался сил: подобное воскрешение из праха требовало громадной жизненной энергии. И она у Хрущева была.

Однако, без сомнения, талантливый, умный и способный, Хрущев все же оставался вариантом хозяина, а не государственным деятелем и политическим стратегом нового типа.

Модель хозяина вообще была еще широко распространена среди руководства; считалось само собой разумеющимся, что управлять государством все равно что управлять фермой, и это проскальзывало в каждой детали. Хрущев и большинство других лидеров были продуктами трудно преодолимой патриархальщины, что чувствуется, например, по их резкому неприятию чужого мнения. Это подтверждается такими свидетелями, как Федор Бурлацкий, проработавший много лет в аппарате и партийной прессе. Напористый популистский лидер Хрущев хотя и не был деспотом по сравнению со Сталиным, но стремился всем управлять лично - одинаково и учреждениями, и людьми.

В конце концов, Сталин был единственным шефом Хрущева и прочих, кого они знали; и он должен был служить образцом, даже если Никита Сергеевич и отказался от многих его приемов. Например, в отличие от генералиссимуса он не любил военных и приводил их в ярость, особенно высших чинов КГБ, обожавших форму, своими высказываниями вроде упоминавшегося ранее: «Мы их распогоним и разлампасим!». Некоторые из его идей представляли большую опасность для аппаратчиков, особенно предложение об обязательной ротации чиновников на всех уровнях при достижении определенного возраста. Кое-кто считает, что это облегчило сторонникам Леонида Брежнева организацию его изгнания. С другой стороны, консерваторы никогда не простили ему десталинизацию и произошедшую в результате этого утрату престижа и ориентации в коммунистическом мире. Конечно, сработали оба этих фактора. Но были и другие - особенно «опрометчивые» идеи сокрушения мощи бюрократии, которые заговорщики 1964 г. задушили в зародыше.

Анастас Микоян. Этот человек был замечательной личностью, верноподданным советского режима «без страха и упрека». Член Политбюро на протяжении почти 40 лет, Микоян приобрел репутацию «непотопляемого».

Об этом свидетельствует прекрасный образец устной народной политической сатиры: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича!» Это намек на безнаказанную близость к вождям советского политического Олимпа от Владимира Ильича Ленина до Леонида Ильича Брежнева.

Мастер искусства выживать, Микоян оказался способным сохранить некоторую степень человечности и чувство реальности, несмотря на свое участие во многих зверствах, чего он, естественно, избежать полностью не мог. В своих мемуарах он с самого начала предстает сталинистом. Его воспоминания о первом времени в верхах власти свидетельствуют, что он искренне и наивно во всем верил Сталину, был враждебно настроен к любой антисталинской оппозиции и смутно представлял, что в действительности было поставлено на карту.

Как член Политбюро Микоян не выжил бы, если бы он не подписывал смертные приговоры, выносимые Сталиным, или задавал лишние вопросы относительно «контрреволюционных предателей». В своих мемуарах он признается, что был вынужден делать это, потому что ему представляли убедительные «доказательства».

В Политбюро он был ответственным за торговлю, и в условиях страны, страдавшей от постоянного дефицита самых разных товаров, достиг громадного успеха в своей сфере, которая хотя и была жизненно необходимой, но не рассматривалась как приоритет. Его талант организатора не вызывает сомнений, но он был и искусным политиком. Принимая во внимание микояновскую гибкость, вызывает удивление его стойкая поддержка хрущевской десталинизации. Он даже претендует на то, чтобы считаться ее инициатором. Во всяком случае именно Микоян, будучи председателем Верховного Совета, руководил работой комиссии по реабилитации. Он также был единственным, кто поддержал Хрущева во время заседания Центрального комитета, на котором генерального секретаря отправили в отставку: единственный голос среди воющей стаи. При чтении его персонального досье становится ясно, что консерваторы не выносили его в 1970-х - но он для них был слишком сильным.

Книга Микояна подробно рассказывает о последних днях Сталина. Вождь решил убрать, а возможно и казнить, и Молотова, и Микояна: оба были в этом уверены. Возможно, здесь кроется объяснение антисталинского пыла Микояна в последующий период. Когда Сталин умирал в марте 1953-го, главные игроки из Политбюро почти постоянно были в контакте, собираясь в Кремле или на его даче. Происходили дискуссии, и альянс начал обретать форму. Микоян не был тем, кто сделал первый шаг, и лидерство захватило трио Георгий Маленков - Лаврентий Берия - Никита Хрущев.

Рассказ Анастаса Микояна об игре, происходившей в комнате заседаний Политбюро, достоин пера Эжена Ионеско. Присутствовало все Политбюро, но тяжеловесы - Хрущев, Маленков и Берия, соответственно генеральный секретарь, председатель Совета министров, заместитель председателя и глава службы безопасности и громадного военно-промышленного комплекса - уединились в углу комнаты для обсуждения повестки дня. Остальные были вынуждены наблюдать, не без волнения, за тем, как создается новая клика, которая будет решать их судьбу.

Неопределенность длилась некоторое время, потому что альянс не состоялся: Маленков и Хрущев пригласили в союзники Молотова для того, чтобы спихнуть Берия. И это было только начало. Непрочность личностных союзов была болезненным наследием modus operandi Сталина.

Микоян с одобрением писал о выступлении Хрущева против Берия, как и против других группировок и коалиций. Его рассказ освещает еще одну особенность работы Политбюро: оно было неспособно придерживаться твердых правил, предусматривающих открытые дебаты, в ходе которых могли бы выявиться разногласия до принятия решения большинством; только после этого можно было бы перейти к следующему пункту повестки дня. Опять же это было частью наследства Сталина. Начать спор и проиграть его было смертельно опасным при Иосифе Виссарионовиче, намеренно державшем всех в состоянии постоянной тревоги.

Когда наконец Политбюро освободилось от зловещего гнета, оно не знало, как построить работу, как осуществить на деле коллективное руководство, которое оно провозгласило. Все продолжало вертеться вокруг генерального секретаря (именуемого тогда председателем президиума), и никакая политическая мера не могла быть принята без одобрения его и его сторонников.

До Сталина руководящие органы - и прежде всего Политбюро - определенно имели устав (письменный или устный), в сложных ситуациях большинство прибегало к нему. Когда Ленин оставался в меньшинстве, он излагал свое мнение, иногда письменно, от руки. Это была совсем другая система отношений. Мы еще вернемся к отсутствию какого-либо устава в Политбюро со времен Сталина.

Основная задача мемуаров Микояна - его оценка Сталина и сталинизма. Он был твердым сторонником этого человека, его идеологии и политики. Имел с ним хорошие отношения, считал выдающимся лидером и часто спорил, большей частью по экономической политике. Но когда вождь стал устранять близких людей, особенно после гибели Сергея Кирова, Микоян начал задавать вопросы, обращаясь к Сталину по поводу арестованных людей, которых знал лично. Возможно, он говорил ему. «Но ты же прекрасно знаешь, что он не мог быть шпионом», а Сталин в ответ показывал ему мнимые «признания» или, иногда, соглашался с его ходатайствами о милосердии.

На страницах микояновских мемуаров поражает неискренность в описании времен «большого террора» конца 1930-х гг.: «Мы, другие члены Политбюро, не знали правды (им всегда показывали документы, выдаваемые за «доказательства». - М. Л.) или масштаба репрессий». Он утверждал, что узнал подлинные факты только от комиссии по реабилитации, работу которой курировал. Еще более настораживает то, что Микоян не выразил никакой критики по поводу сталинского правления или «партийного руководства» (что, по сути дела, уже не было одним и тем же). Он утверждает, что во время войны Сталин проявил высокий ум и величие, но вновь стал «непредсказуемым» после ее окончания, отказав победившему народу в ожидаемой демократизации. Не продолжая своей критики далее, он просто заявляет, что после смерти Сталина постоянно надеялся на демократизацию, которая так и не наступила.

Возможно, такой критики и не следует ожидать от политика, который не был политическим мыслителем. Может быть, более уместно идентифицировать характерные черты, отличающие один тип сталиниста от другого. Короче, «структурный» сталинизм не был присущ всем сталинистам. Благодаря своему высокому положению молодой Микоян был вовлечен в систему до решительного триумфа сталинизма. Следовательно, ему не было трудно отказаться от практики и позиций такого взгляда на жизнь и искренне принять другую перспективу, даже другое мировосприятие. «Структурные» сталинисты вроде Молотова и Кагановича полностью идентифицировали себя со сталинистской моделью и лично со Сталиным и никогда не отрекались от своих идеалов. Третья порода сталинистов могла изменять - или притворяться, что изменили - «принципам», оставаясь сталинистами по своей сути и в своих проявлениях. Не допускающий исключений догматизм, осуждение всего и вся, жесткая аргументация и стремление всюду видеть заговоры были неотъемлемой частью их личности. Микоян был не из этого теста.

Показательно то, что Микоян писал о Хрущеве (мы опустим его слишком предсказуемые высказывания о Брежневе). Пересматривая предложенные Хрущевым нововведения после его вступления во власть, он принял некоторые из них, но отверг прочие. Естественно, он также возражал против того, что Хрущев написал о нем в своих воспоминаниях, где о достоинствах Микояна нет ни слова. В них он даже подвергся критике. Даже при этом оценка личности и деятельности Хрущева является взвешенной и учитывающей все его достоинства и просчеты.

Никита Сергеевич часто раздражал Микояна, который дотошно вел счет его ошибкам. Однако его окончательный вывод положительный. Остается фактом и то, что Микоян поддерживал Хрущева по многим кардинальным вопросам и в трудных ситуациях, - но он рисует портрет непостоянного, не внушающего доверия человека, который не один раз утрачивал ощущение реальности.

Микоян досконально перечислил зигзаги Хрущева. Он хорошо понимал, что тот всех настроил против себя и стремительно двигался к падению. Но он защищал этого хаотичного генерального секретаря, сделавшего много полезного и создавшего ситуацию, когда обратного хода уже не было. Именно Микоян, как мы уже отмечали, пришел к заключению, что Никита Сергеевич был «Нечто!». Микоян даже отметил, что после свержения Хрущев вполне мог бы применить свои способности на другом посту.

Эти слова заставляют вспомнить малоизвестный эпизод. Незадолго до своего ухода Хрущев, утративший все иллюзии относительно партии, размышлял об оживлении Верховного Совета, который бы трансформировался в подобие эффективно работающего парламента. Первым шагом должно было бы стать избрание Анастаса Микояна президентом (именно так, а не просто председателем) Верховного Совета с последующим наделением этого органа реальной властью. Хрущев сделал некоторые начальные шаги в этом направлении, вызвавшие энтузиазм Микояна. Но падение генерального секретаря означало похороны этого проекта. Возможно, что этот эпизод проясняет завершающие замечания Микояна. В конце концов, если эта последняя инициатива и не состоялась, то другие необратимые перемены воплотились в жизнь лишь благодаря Хрущеву.

Один аспект критики Микояна заслуживает особого внимания. Он ставил в упрек Хрущеву, что тот уступил консерваторам (или испугался) и резко оборвал политику реабилитации жертв сталинизма, которую Микоян курировал в президиуме Верховного Совета. И сам автор мемуаров, и либеральное общественное мнение хотели увенчать этот процесс реабилитацией жертв показательных процессов: Николая Бухарина, Льва Каменева, Григория Зиновьева и т. д. Но Хрущев уклонился от этого, несмотря на настойчивость Микояна. С точки зрения Анастаса Ивановича, все обвинения были надуманными и казни относились к категории преступлений Сталина. Однако партия была лишь минимально десталинизирована, для стойких партийцев все эти обвиняемые были лидерами «антипартийной» оппозиции.

В одной из первых глав своей книги Микоян сам презрительно высказался о них и не скрывал того, что поддерживал Сталина в борьбе с ними. Мечтая довести до конца десталинизацию, Микоян, по-видимому, не понял, что реабилитация означала восстановление этих оппозиционеров - прежних «троцкистов», «правых» - в статусе критиков Сталина и сталинистов. И здесь можно только посочувствовать Хрущеву. Он столкнулся с множеством проблем десталинизации, которую сам же запустил. Пересмотр показательных процессов был бы для него непосильным. Помимо прочего, он никогда не допускал возможности фракций и дискуссий внутри партии.

Андрей Громыко. Это был человек больших достоинств, который казался бесцветной личностью - непривычная комбинация несовместимых свойств. Он стоял у руля советской внешней политики в течение 28 лет. О его реформистских инициативах ничего не известно, но он был столпом системы в этой важнейшей области. Многие находили его крайне скучным и занудливым. Однако если обратиться к имевшим с ним дело иностранным дипломатам, таким как Генри Киссинджер, нам дадут понять, что он, возможно, был «номером один» международной дипломатии, заслужившим в среде равных себе репутацию неутомимого работяги. «Если вы можете провести с Громыко час и выжить, тогда вы вправе считать себя дипломатом», - говорил Киссинджер.

Одним из «выживших» был президент Рональд Рейган. Проведя час с Громыко, он возвратился в Белый дом возбужденным, и это событие было должным образом отпраздновано: ему казалось, что он добился полного превосходства. Он не знал, что Анатолий Добрынин писал Громыко о Рейгане и советовал ему быть с ним покладистым по дипломатическим причинам. Главы делегаций Израиля в ООН (включая Давида Горовица) никогда не говорили в своих воспоминаниях о так называемом кислом выражении лица Громыко, когда он был там полномочным представителем СССР и на повестке дня стоял вопрос о создании государства Израиль. Каждый день он спрашивал их: «Что я могу для вас сделать сегодня?»

Как бы ни оценивать личность Громыко, но под его эгидой советская дипломатия в лице экспертов и старших послов была блестящей; и это свидетельство его личной незаурядности. Чтение его писем, аналитических записок и рекомендаций относительно положения в мире подтверждает его глубокие знания. Другое дело - прислушивались ли к ним члены Политбюро. Но качество информации, предоставляемой руководству, непрерывно улучшалось - и не только в дипломатической сфере - что, без сомнения, свидетельствует о «модернизации» системы. Если и сейчас встречаешь какого-нибудь русского дипломата, сформировавшегося в этой школе (кстати, он почти наверняка свободно говорит на нескольких иностранных языках), то сразу замечаешь, как он гордится своей alma mater. Советские послы в крупнейших странах мира всегда пользовались глубоким уважением, особенно их старейшина Добрынин или посол по особым поручениям Юлий Квицинский, знаменитый своими достижениями на переговорах во время «прогулок по лесу» со своим американским партнером Полом Нитце.

Главная характеристика Громыко - он полностью идентифицировал себя с интересами государства и честно служил ему. Этим объясняется доведенная до совершенства обтекаемость его личности - чрезвычайно редкое качество для человека, который был одним из главных действующих лиц международной дипломатии в течение 28 лет. Политический деятель Западной Германии Эгон Бар, руководивший иностранными делами с 1968 по 1972 г., не скрывает своего пусть и критического, но восхищения Громыко.

В завершение этого беглого очерка о Громыко следует упомянуть о его решительном политическом шаге. Будучи одним из ведущих членов Политбюро при Брежневе, Андропове и Черненко, он сыграл главную роль в избрании Горбачева на пост генерального секретаря, ясно понимая, что это означает продолжение того реформаторского курса, который, возможно, вчерне был набросан Андроповым. Как поведал Лигачев, исход заседания Политбюро мог быть совсем иным...