Глава 6. Удар коллективизации

Состояние советского сельского хозяйства представляло собой драматический пример вышедшей из-под контроля модернизации. Решив руководить всем сельскохозяйственным производством сверху, государство создало механизм чудовищного силового давления, объединявший в одно целое контроль, стимул и репрессии. Основная масса народа страны - крестьянство - решала свои производственные задачи из-под палки

Неизвестный автор, День урожая и коллективизации. 1930 год

Индустриализация оказала на советское общество поистине сокрушительное воздействие. (Дело было, конечно, не только в ней: политический строй государства, запущенный в 1928-1929 гг. новым руководством страны во главе с Иосифом Сталиным, до этого не имел прецедентов.) Мощный экономический рывок был предпринят в то время, когда проблема закупок зерна стала особенно острой. Господствовало мнение, что без радикальных преобразований в сельскохозяйственном производстве индустриализация обречена на провал. Как и в промышленной сфере, в сельском хозяйстве предстояло обеспечить кардинальный скачок к качественно новым отношениям, обусловленным применением индустриальных методов. Индустриальный подход к сельскому хозяйству представлялся наикратчайшим путем революции в аграрной экономике страны. Казалось, как только трактор заменит плуг (в то время обычно ручной), впечатляющие результаты непременно последуют.

К концу 1939 г. 29 миллионов, или 46,1 % работающего населения, числились членами коллективных хозяйств (колхозов). К этой цифре следует прибавить 1760 тысяч работников совхозов - государственных сельскохозяйственных предприятий - и 530 тысяч работников машинно-тракторных станций (МТС)[1-29]. Но если промышленные рабочие продолжали трудиться в системе фабрик и заводов, сформированной еще в царской России, то новая социальная и производственная система сельского хозяйства стала совершенно иной, нежели прежде. Ее «реконструкция» методом принудительного бюрократического нажима без согласия производителей сельскохозяйственных продуктов привела к экспроприации собственности многочисленных масс крестьянства. Непредусмотренные последствия этой политики незамедлительно обнаружили себя и оказали негативное влияние и на советское сельское хозяйство, и на советское государство и продолжали сказываться до последних дней жизни СССР.

Одна из передовых (редакционных) статей сельскохозяйственного журнала, на который мы уже ссылались выше, неожиданно точно выявила главный синдром этого нездорового состояния. Статья подвергала критике секретаря партийной организации Матвеево-Курганской МТС Ростовской области товарища Кривцова за то, что он не провел надлежащей политической работы в бригадах трактористов, без чего, по мнению редакции журнала, успехов в уборочной кампании добиться было нельзя. Так случайно выяснилось, что трактористы не только не читали газет и ничего не знали о постановлениях партии и правительства, но и не были в курсе, что им полагается двойная оплата за первые 15-20 дней жатвы, правда, при условии выполнения нормы.

Журнал поспешил опубликовать предостережение Андрея Андреева, члена Политбюро (с 1932 г.) и секретаря Центрального комитета партии (с 1935 г.), провозглашенное им в речи на XVIII съезде партии. Андреев резко выступал против тех, кто полагал, что сельское хозяйство сможет успешно развиваться и продвигаться вперед само собой, без вмешательства со стороны государства. Как справедливо подчеркнул Андреев, «национализированное» сельское хозяйство неспособно надлежащим образом функционировать без усиленного политического давления.

Для опытного партаппаратчика и практика (Андреев еще в начале 1920-х гг. занимал крупный пост в ВЦСПС и с тех пор стабильно двигался вверх по партийно-государственной лестнице) политическое давление на массы деревенского населения не ограничивалось простым агитпропом, а означало готовность оказать силовой нажим на производителей сельхозпродукции. Местные органы исполнительной власти и партийного представительства должны были руководить сельским хозяйством теми же методами, которыми пользовались отраслевые народные комиссариаты (министерства) в разных видах промышленного производства, то есть отдавая «сверху» приказы для исполнения. И народный комиссариат земледелия оказывал давление на всех уровнях. Он «нажимал» на отдельный колхоз или совхоз точно так же, как государство и партия давили на сам комиссариат, а местные партийные, полицейские и государственные органы - непосредственно на крестьян.

Все это предусматривало работу по детальному плану, предложенному или одобренному центром для каждого района на всех стадиях сельскохозяйственного производства. Согласно ему, рой эмиссаров, подобно саранче, налетал на районы и колхозы для надзора за сезонными работами, приравниваемыми к государственным кампаниям.

Особенное внимание обращали на молотьбу. Именно на этой решающей стадии «борьбы за урожай» в деревни командировали представителей власти и специально мобилизованные бригады, чтобы контролировать сбор необходимого государству количества зерна, при этом, как правило, не учитывая интересов крестьян. К еще более негативным последствиям приводила работа многочисленных «особых комиссий», устанавливавших налоги на ожидаемый урожай. Распространенным явлением были и статистические манипуляции, когда члены той или иной прибывшей из города комиссии заранее «определяли» размер будущего урожая и обкладывали крестьян налогами на основании предполагаемых, взятых с потолка цифр.

Все возраставший со стороны власти нажим лишь отвращал людей от работы на земле, способствовал ослаблению и искоренению естественной привязанности крестьянина к земле и сельскохозяйственному труду. Отныне крестьянин стремился экономить силы для работы на собственном семейном наделе. Несмотря на смехотворно мизерные размеры этих наделов, они играли главную роль в снабжении продовольствием городов и деревень. Не будет большим преувеличением, если мы скажем, что без них не только крестьяне, но и вся страна погибла бы от голода. Семейные наделы оказались единственным, что позволило советскому крестьянству сохраниться как классу, а деревне - не утратить жизнеспособности.

Наследие этой волюнтаристской политики проявилось вновь спустя годы, уже в постсталинский период, несмотря на многочисленные улучшения и реформы, нацеленные на оживление сельскохозяйственного производства. Колхозы, обладавшие обширными полями пахотной земли, мощными парками сельскохозяйственной техники и объединяющие значительное число сельского населения, не могли обеспечить зерном ни себя, ни город. Страна была вынуждена импортировать зерно из США.

Такое состояние советского сельского хозяйства представляло собой драматический пример вышедшей из-под контроля модернизации. Решив руководить всем сельскохозяйственным производством сверху, государство создало механизм чудовищного силового давления, объединявший в одно целое контроль, стимул и репрессии. Основная масса народа страны - крестьянство - решала свои производственные задачи из-под палки. Колхозная система превратилась в соединение принципиально несовместимых структур, где колхоз, МТС и частный надел с трудом сосуществовали бок о бок, не имея возможности стать кооперативом, фабрикой или частной фермой. Термин «коллективное» ни в коей мере не отражал сути этой системы хозяйства.

Подобного рода «коллективизация», в которой не было ни капли чего-либо коллективного, в свою очередь, оказала глубочайшее воздействие на государственную систему СССР. Как мы уже отмечали, диктаторские режимы существуют в разных формах и масштабах. В случае Советского Союза режим создал громадный аппарат принуждения, необходимый для того, чтобы заставить народные массы выполнять работу, которую до этого они делали естественно и как бы незаметно.

Однако сколь бы плачевной ни была судьба советского сельского хозяйства как способа производства, все же его новые методы существенно ускорили перерождение социального ландшафта России. Еще бы - вроде бы плавно протекавший переход из тысячелетнего аграрного прошлого к новой эре оказался подобным смерчу.

Можно с уверенностью говорить о доминировании индустриально-урбанистической компоненты в сельскохозяйственном производстве, однако последнее, несмотря на стагнацию и, одновременно, радикальные изменения, все-таки в полной мере продолжало свое существование. Переход к новым принципам хозяйствования на селе характеризовался взрывоопасным смешением крупномасштабных технико-административных структур и аграрного общества, которое вело традиционное существование (в социологическом и культурном аспектах) со свойственными им ритмами и приоритетами.

С аналогичными противоречиями сталкивалась и самодержавная Россия. Волны интенсивного капиталистического развития, нахлынувшие на сельскую страну, управляемую абсолютистским режимом, принесли с собой разные виды кризисов и неурядиц. Однако в советский период поистине «девятый вал» индустриализации был еще более мощным и, по контрасту с царской Россией, его силу решительно пыталось отрегулировать всесильное государство, готовое к репрессиям и управляемое группой строгих «лидеров», осознающих свою силу. При этом нельзя не принимать во внимание, что развивающееся индустриальное общество в свою очередь наталкивалось на определенные реакции со стороны крестьянства, а также воздействие этого сложнейшего конгломерата на весь политический режим, начиная с 1917 г. определявший ход российской и советской истории XX века.

Следует еще раз отметить: сельское население страны, насильственно согнанное с привычных мест обитания, «отомстило» режиму тем, что заставило сильнее укреплять машину административно-репрессивного воздействия. В противном случае режиму было бы довольно непросто справляться с крестьянством, тяжело поддающимся внешнему воздействию. Другие аналогичные метаморфозы также во многом были связаны с перемещением населения. Среди них следует выделить процесс, который можно назвать «деревнезацией» городов: поток ищущих работу покидавших деревню крестьян поставил режим перед проблемой аграрного «перекоса» урбанизации.

Бегство сельского населения в города представляло собой массовый исход крестьянства, осознавшего, что колхозная система слаба, не подходит для жизни и не решает насущных проблем. Чувствуя приближающуюся опасность, некоторые крестьяне старались заранее обезопасить себя - крестьян насильно высылали в настолько отдаленные регионы страны, что городская жизнь казалась им единственной возможностью дальнейшего существования. Значительную часть беглецов составляли трактористы, комбайнеры и другие «специалисты села». Получив профессию и приобретя профессиональный опыт, они любой ценой стремились найти работу в городе. Это было следствием противоречия, заложенного в моральном и материальном стимулировании работы в сельском хозяйстве: государство обучало людей для работы в поле, но они предпочитали город, потому что труд в городе считался более престижным, а вознаграждение было выше.

«Деревенская» урбанизация, барачная культура, ставшая типичной для ментальности и образа жизни городского населения, тяжелые условия труда на строительстве и в колхозе - все это становилось факторами непрерывного перемещения населения и нередко приводило к абсурдным ситуациям. Например, именно тогда, когда строительные объекты или мастерские больше всего нуждались в рабочей силе, наблюдался быстрый отток рабочих, что приводило в отчаяние фабричное руководство. Бегство с рабочего места даже в мирное время рассматривалось как акт дезертирства, но прячущуюся по родным деревням молодежь местная администрация укрывала по тем же причинам, по которым городская власть принимала самые строгие меры против дезертирства, а также увольнения рабочих.

Терпимость судов в таких случаях представляется еще более удивительной (и изучена она, кстати, значительно меньше). Считаясь с интересами местной власти и просто не видя в молодых людях, отказывавшихся работать против собственного желания, злонамеренных правонарушителей, прокуроры зачастую не возбуждали против них дела, а судьи выносили мягкие приговоры, не предусматривавшие тюремного заключения.

Сталинское государство восстановило традицию, бытовавшую при царском режиме (существовавшую по меньшей мере до отмены крепостного права в 1861 г.) - прикреплять рабочую силу к строго определенному месту. Это также стало одной из характерных черт сталинизма. При этом следует отметить, что социальные и административные органы прибегали к различным уловкам и нередко снижали суровость диктаторского государства исходя из складывавшихся условий и собственных интересов. Не стоит пренебрегать фактом ослабления железной хватки диктатуры, тем более что репрессивная политика Сталина в 1930-х гг. строилась с оглядкой на этот феномен. Формула «безопасность плюс террор», являвшаяся едва ли не основной компонентой развития системы сталинизма, включала в себя критическое внимание и к этой стороне дела.

Когда мы описываем ужасы режима, всегда надо помнить о том, что любое явление не так категорично и однозначно, как может показаться на первый взгляд. Случай со специфическим отношением власти к дезертирам - яркий тому пример. Бывает, что спектр террористических и репрессивных мер часто занимает все внимание исследователей, наверное потому, что предоставляет более широкий, панорамный взгляд на социальные перемены и государственное строительство. Но этого ни в коем случае нельзя допускать, если мы действительно хотим постигнуть глубину и противоречивость многочисленных и многообразных взаимодействий внутри монументального здания под названием «сталинизм». Вот почему мы пытаемся рассмотреть по меньшей мере некоторые элементы, позволяющие расширить наши представления о социальных процессах, протекавших в те годы.

Внешними признаками климата этого периода можно считать урбанизацию, индустриализацию, коллективизацию, репрессии и показательные политические процессы; рост образования и откровенно демагогическое уничижение культуры; мобилизацию народа и криминализацию многих сторон жизни, а также лихорадочное создание все новых административных структур и т. д. Эти процессы, происходившие в одно и то же время, взаимодействовали, влияли друг на друга, подгоняли друг друга, так что в результате исторические перемены происходили с невиданным доселе темпом, в атмосфере неразберихи и хаоса.

Ни одну политическую систему нельзя понять, если не учитывать обратные эффекты, провоцируемые ею самой. Строй, запустивший маховик крупнейшего социального переворота в истории человечества, в конце концов принял иную форму - проявился в виде диктатуры, специфической как по форме, так и по содержанию. Для исследователя это может означать только одно: нельзя игнорировать историю социального развития страны, даже если имеешь дело с ее жестко очерченной политической системой или, конкретизируя, с рожденным ею (системой) сочетанием партии и государства.

Слово текучка (которое можно трактовать как «непрерывное движение рабочей силы») точно и образно передает характер масштаба перемещений населения, особенно в первые годы преобразований. Миллионы людей бродили по стране. Одни стремились в города и на крупнейшие стройки, другие почти в таком же количестве их покидали. Люди бежали из деревень, подчас из-за угрозы раскулачивания с последующей высылкой «кулаков» и членов их семей. Значительная часть тех, кто сорвался с насиженного места, стремилась получить специальность или найти новую работу. Однако и бросали они ее с такой же стремительностью. Текучка во всех своих формах выливалась в грандиозный поток, пронизывающий социум. Поток, трудно контролируемый, поскольку он находился в постоянном движении, и «впадавшие» в него людские ручейки тоже жили движением: на дорогах, в поездах, в городах и селах - по всей стране. Атмосфера была откровенно предгрозовой, ситуация - взрывоопасной.

Введение внутренних паспортов и прописки (обязательной регистрации в городских отделениях милиции ради соблюдения правил общежития) стало лишь одним из способов наведения порядка в стране. С одной стороны, это было маскировкой административных и репрессивных мер; с другой - экспериментом в области социальных и экономических стратегий.

Упущения в планировании среды городской жизни уже на начальной стадии стали неотъемлемой частью и источником социальной нестабильности. Даже позднее, когда удалось достигнуть определенной устойчивости, общество сохраняло важную особенность: помимо частично «деревнезирован-ных» городов, 67 % населения сталинской России проживали в сельской местности, и громадный контингент работающего населения, несмотря на трактора МТС, все еще был таким же, как и до индустриализации.

Жизненной средой людей оставались деревни средней величины, иногда несколько деревень, часто отстоявшие друг от друга на огромные расстояния. В степных регионах и на Северном Кавказе существовали и более крупные села с большой численностью населения, но количество их было невелико. Но сильнее, чем расстояние, отдалял деревню от города уклад жизни. Система социальных отношений на селе основывалась на соседстве; экономическая деятельность определялась сезонным ритмом; глубоко религиозная культура оставалась проникнутой магическими верованиями, которые оказывали глубокое влияние на повседневную жизнь и поведение жителей села.

Создание городской культуры, и тем более адаптация к ней - процесс длительный. В течение того короткого периода, который мы исследуем, переход от одного образа жизни к другому даже при более благоприятных условиях был бы чрезвычайно рискованным экспериментом. Городская жизнь, особенно в крупных городах, оказывалась непреодолимо сложной для людей, приехавших из деревни, даже для тех, кто вроде бы прижился в новой среде. Достаточно одного примера, чтобы представить резкий контраст этих миров: в то время в крупных городах можно было выбирать из 45 тысяч профессий, а на селе - освоить не более 120 специальностей.

Недостаток продуктов и жилья - самые очевидные и тягостные аспекты городской жизни - усугубляли трудности, ожидавшие мигрантов в городском промышленном мире. В деревне человек жил среди родной знакомой вселенной - свой дом, домашняя скотина, инвентарь, хозяйство, соседи, каждого из которых он знал лично. Анонимная толпа в городах представлялась сельскому жителю откровенно враждебной. Бытовые трудности, о которых мы упоминали, делали адаптацию к городской жизни еще более тягостной. К тому же в больших городах в те годы оказывалось множество молодых людей, поведение которых было далеким от сдержанности (феномен молодежного буйства, захлестнувший города, именовали с исчерпывающей краткостью -хулиганство). Правда, это же облегчало ассимиляцию деревенской молодежи: они забывали заветы стариков быстрее, чем усваивали городские нравы.

Для многих крестьян единственным способом ответить на вызов жесткого окружения стало сохранение сельских традиций. Это защитное поведение способствовало оживлению «деревенского» характера городов, унаследованного от городского быта прошлой России, представлявшего собой гибрид городской среды и патриархального образа жизни и на долгое время остававшегося одной из наиболее жизнестойких черт советской урбанизации.

Вывод, который мы должны сделать, состоит в том, что, вступая в войну 1941-1945 гг., Советская Россия вовсе не была значительной промышленной силой, хотя и находилась на этом пути. С точки зрения социологии и культуры, она во многих отношениях оставалась продолжением аграрной страны, только-только ступившей на путь преобразования в современное государство.