Глава 12. Эндшпиль

Мы исследуем единый механизм, и читателю не следует приходить в отчаяние от его сложности (простота часто является следствием мастерской разработки деталей). В конце концов, при всем стремлении напустить как можно больше административного тумана, он оказывается не столь уж непроницаемым. Сравнение советской и прочих бюрократий может смутить, но результаты ее функционирования оказываются блестящими - и иногда просто удивительными

Михаил Соловьев, Плакат. 1953 год

После окончания войны страна была истощена. Обширные территории, на которых происходили военные действия или подвергнувшиеся оккупации, стояли опустошенными. На освобожденных землях не существовало ни экономической жизни, ни управления. Предстояло полностью реконструировать советскую систему, не имея экономической базы, с населением, изобиловавшем бывшими коллаборационистами. Я ограничусь рассмотрением одной стороны восстановления советской системы в этих регионах.

Первостепенной задачей стал подбор кадров для освобожденных территорий, и в условиях полнейшего хаоса ее надо было решить. Вновь назначенный персонал несколько раз меняли по причине его ненадежности, некомпетентности, а иногда из-за того, что в администрацию проникали криминальные элементы. Кадры из районов, не оккупированных немцами, часто не отвечали необходимым требованиям и всеми силами стремились оставить сложную работу и вернуться домой. На Украине, в Литве и Латвии советская армия и силы госбезопасности столкнулись с сильным сопротивлением националистических партизанских отрядов; в упорных боях обе стороны несли тяжелые потери. Режиму требовались и время, и большие усилия для того, чтобы подавить инсургентов. Но в конце концов работа пошла, заводы восстановили. Жизнь медленно возвращалась к нормальному ритму.

Социально-экономические показатели довоенного уровня, особенно в сельском хозяйстве, были достигнуты еще при жизни Сталина. Но уход со сцены вождя не избавил СССР от его наследия, поскольку послевоенная реконструкция включала в себя возрождение загнивающей сталинской модели со всеми ее искривлениями и присущей ей иррациональностью.

Наступление мира поставило государство и партию, ранее всецело занятых войной, перед неожиданными реалиями. Государственная бюрократия - основной организатор в дни войны - оказалась лицом к лицу перед проблемами реконверсии. Положение партии и ее аппарата было еще сложнее. Что бы ни твердила пропаганда, но в 1941-1945 гг. партийный аппарат играл только вспомогательную роль. Конечно, члены Политбюро управляли военной машиной посредством Государственного комитета обороны, но они трудились под железной пятой Сталина уже как лидеры государства, а не партии. Центральный комитет временно прекратил работу, и партийные съезды не созывались.

Чтобы навести порядок в партийном доме, Иосиф Сталин пригласил из Ленинграда Алексея Кузнецова. Тот стал широко популярным в дни ленинградской блокады, когда считался вторым человеком в городе после Андрея Жданова.

Кузнецова назначили секретарем Центрального комитета по кадрам и ввели в Политбюро. Говорили, что Сталин видел в нем своего правопреемника. Это не являлось завидным жребием для неофита, оказавшегося в сетях сложной аппаратной борьбы, идущей вокруг вождя. Прерогативы Кузнецова были значительными, но и стоящая перед ним задача - весьма обширной. Зоной его ответственности являлся подбор высококвалифицированных и политически надежных руководителей для всех важных государственных органов. Чтобы решить эту проблему, ему предстояло четко контролировать работу реорганизованного управления кадров партии. Приоритетом являлось выдвижение компетентного контингента на ответственные роли в жизненно важных отраслях экономики по всей стране.

Реорганизация партии, стоящая вторым пунктом повестки дня, пугала количеством аспектов и непредсказуемостью результатов. Персонал партийного аппарата постоянно менялся, но его структуры, несмотря ни на что, оставались более или менее стабильными. Вот почему следовало внимательнее приглядеться к тому, какими они стали.

Главе управления кадров предоставили пять заместителей, вместо бывших 50 отделов оставили 28. Делами самого управления стал заниматься специальный отдел с несколькими подразделениями, находившимися у него в подчинении.

Одному из вновь созданных отделов предстояло заниматься кадрами партийных организаций, второму - обучением и переобучением кадров, третьему - кадрами вооруженных сил, внутренних дел, внешней торговли, службы государственной безопасности, прокуратуры и органов юстиции. Началось создание отделов транспорта и всех отраслей экономики, а также сельского хозяйства, финансов, высшего образования и науки, печати, искусств и т. д. Так новое управление обретало контуры громоздкой и неповоротливой машины, в которой должны были найти себе место не менее 650 чиновников высшего ранга, без которых это, возможно самое большое и функционально направленное учреждение Центрального комитета, скорее всего, забуксовало бы. Впрочем, оно вообще не успело сдвинуться с места. Два года спустя структуру управления вернули к старой форме - отраслевой, и все пошло по наезженной колее.

Должность нового секретаря позволяла Кузнецову надзирать буквально за всем и вся, включая засекреченные институты - поскольку они нуждались в кадрах, которые поставляло и контролировало его управление. Или по крайней мере начало поставлять и контролировать.

Выступления Кузнецова (в том числе и неопубликованные), его беседы с подчиненными позволяют сделать вывод, что он был образованным человеком. Организаторские способности и легкость, с которой ему удавалось завоевывать уважение аппарата, свидетельствуют о неоспоримых достоинствах его личности.

Попытка перестроить и оживить партию и аппарат была, конечно, согласована со Сталиным, но когда дело касалось организационных проблем, Кузнецов считался всецело самостоятельным, правда, в идеологической сфере он должен был беспрекословно подчиняться принятым правилам.

Соответственно, прежде чем продолжить обсуждение реформ партийного аппарата, нам стоит обратиться к «идеологическим аспектам» задач по его реорганизации и активизации, особенно к новациям, проистекавшим из начатого Сталиным во время войны возрождения старой державной символики. Новая идеологическая линия непосредственно касалась центральных кадров партии, которым предстояло переучиться, подобно прочим социальным группам и административным учреждениям.

Ждановщина и «суды чести» (1946-1950 гг.). Политика «борьбы за чистоту идеологических основ», названая ждановщиной по имени ее главного проводника - Андрея Жданова, в то время секретаря ЦК партии, стала одной из самых обскурантистских глав сталинизма. Она буквально опустошила культурную жизнь страны послевоенных лет[1-60]. Мы попытаемся охарактеризовать ее исключительно на основе неопубликованных документов партийного аппарата.

Основной мишенью ждановщины, как казалось на первый взгляд, являлась «творческая интеллигенция», обвиненная в «низкопоклонстве перед Западом» и «космополитизме». Борьба с «низкопоклонством» должна была оградить писателей и композиторов, режиссеров и актеров от «тлетворного влияния» буржуазной культуры. Борьба с «космополитизмом» - от «проводников» этой культуры определенной национальности, что вполне соответствовало тщательно маскируемому антисемитизму режима. Однако дух ждановщины витал всюду, в том числе и в аппаратной среде, состоявшей из значительного числа людей с высшим образованием. Она атаковала широким фронтом. Так называемые суды чести защищали ее позиции. Архаическое звучание этого словосочетания - «суд чести» - словно возвращало во времена Средневековья с его кодексом чести. Отныне патриотизм включал в себя гордость за множащиеся под перьями бойких борзописцев достижения сталинского фатерланда и неприязнь к патентующим их евреям.

Выражая крайний русский национализм, ждановщина атаковала проявления национализма в союзных республиках. Подсудимые обвинялись в любых низостях - передаче западным ученым секретных материалов, пропаганде «сумбура вместо музыки», абстракционизма вместо живописи. В высших партийных и правительственные сферах их появление противоречило любой минимально разумной административной логике и существенно препятствовало попыткам поднять культурный и. профессиональный уровень партийного аппарата.

Но число судов чести лишь росло, и скоро они заполонили все административные учреждения. Однако ни их реальное число, ни количество лиц, прошедших эти чистилища, пока не установлены. Известно одно: хотя эти суды рассматривали преступления, близкие к измене, подсудимые не подлежали уголовному преследованию. Закрывались творческие коллективы, шельмовались талантливейшие люди, ломались карьеры, но все это не вело к лагерям и казням.

Суть этой практики Кузнецов разъяснил в докладе аппарату ЦК партии 29 сентября 1947 г. Никакой аппарат не имел иммунитета от этого явления, и доклад Кузнецова был сделан на собрании, посвященном избранию суда чести самого аппарата Центрального комитета. Он аргументировал его необходимость следующим образом: поскольку жизненная активность страны напрямую зависит от качества партийного аппарата, суды чести в нем призваны играть решающую роль. В аппарате работает большое число сотрудников, совершивших антипатриотические, антисоциальные и антигосударственные проступки. До настоящего времени, когда о таких проступках сотрудников становилось известно, они считались внутренним делом и рассматривались, по возможности, кулуарно. Это проистекало из широко распространенного мнения, что тому, кто стал членом аппарата, больше не нужны бдительность и политическое самосовершенствование. Но многие сотрудники, по-видимому, не оценили то, что их труд в центральном аппарате, этой «святая святых» (выражение докладчика), - не рутинная работа, а партийный долг. Кузнецов отметил, что недостойное поведение даже в среде высших лиц является абсолютно несовместимым с пребыванием в партийных рядах, тем более в аппарате Центрального комитета.

Наиболее часто упоминаемыми проступками были пьянство, дебоширство, небрежное обращение с секретными документами. Оказалось, подобные нарушения считались чрезвычайно опасными еще и потому что Центральный комитет получал сведения обо всех аспектах жизни страны, включая оборону и иностранную политику, а лучшим оружием партии против ее врагов являлась бдительность. Именно она должна была стать нерушимым принципом жизни страны. Работа аппарата на любом уровне обязана оставаться тайной.

Однако в этом докладе обнаружилось подводное течение, вселяющее тревогу. На собрании было официально подтверждено, что новая линия - продолжение методов великих репрессий. В качестве полезного напоминания цитировались некоторые из ключевых документов 1930-х гг., среди них - «секретные» письма членам партии, фактически ознаменовавшие запуск массовых репрессий: письма от 18 января 1935 г. о мерах против «убийц Кирова», от 13 мая 1935 г. о проверке партийных билетов, циркуляры от 29 июля 1936 г. относительно «троцкистско-зиновьевского террористического блока», от 29 июня 1941 г. сотрудникам партийных и государственных учреждений, работающих вблизи линии фронта. Также цитировалась речь Сталина о бдительности на поистине бредовых заседаниях Центрального комитета 1937-1938 гг., другая «классика», посвященная проблеме борьбы с вражеским окружением.

Все эти документы или предшествовали, или следовали за развязыванием волн террора против населения и кадров. Тень этой темной эпохи обдуманно вызвали из небытия, чтобы она служила предупреждением потенциально нелояльной интеллигенции.

Подобным же образом создавался суд чести в Министерстве государственной безопасности (МГБ). Узнав о недовольстве его оперативных сотрудников, Кузнецов заявил им, что если подобные суды оказались нужны для центрального партийного аппарата - цитадели страны, - то нет причин делать исключение для МГБ. В стенах этого министерства тоже надо учиться патриотизму и «духовной независимости» - единственному, что могло бы продемонстрировать превосходство советской культуры над культурой Запада.

Таков был дух кампании, приведенной в действие с целью внушить не что иное, как «духовную независимость». Так же был задействован и фактор иностранного шпионажа: аппаратчиков проинформировали, что иностранная разведка ищет пути проникновения в партию, а на их семьи нельзя положиться: «Вы что-то говорите жене, она говорит соседу - и ветер разносит государственные секреты». Каждый, кто хоть немного знаком с манерой Сталина критиковать партийных вождей и чиновников, распознает здесь его неподражаемый стиль. Фактически проклятие по адресу «семейных спален» сотрудников аппарата было вызвано недавним эпизодом: в 1948 г. правительство решило в обстановке строжайшей секретности поднять цены, но население заранее узнало об этом и результатом стал чудовищный погром магазинов.

Репрессии, сопровождавшие «ждановщину», не достигали масштабов 1936-1939 гг. Но они, тем не менее, вылились в такие зверства, как казнь писателей из Еврейского антифашистского комитета, убийство великого актера Соломона Михоэлса (инсценированное под автомобильную катастрофу), многочисленные аресты и казни деятелей культуры, не говоря уже о разбитых судьбах, уничтоженных научных и художественных работах.

1950-й был ознаменован так называемым ленинградским делом, в результате которого прежние партийные и государственные лидеры Ленинграда, включая самого Кузнецова и заместителя председателя правительства и главу Госплана Николая Вознесенского, отправили на казнь, более ста человек погибли или были отправлены в лагеря.

Идеология ждановщины являлась, конечно, идеологией Сталина - кульминацией его идеологических озарений. Отныне он пребывал в очаровании «славным» имперским прошлым России. Суды чести не были единственным, что он заимствовал из истории. Сменив название высшего органа исполнительной власти Совета народных комиссаров (Совнаркома, СНК) на привычное - Совет министров, он облачил все высшие министерские чины в форму. Их должности соответствовали непосредственно «Табелю о рангах» Петра Великого. Но гораздо хуже, что внешней оболочкой всего этого стал крайний русский национализм, вскормивший протофашизм, типичный для загнивающего сталинизма. Сталин хотел, чтобы этот дух пережил его. В конце концов Сталин лично отредактировал текст нового советского гимна и, пренебрегая многонациональностью страны, превратил его в шовинистский гимн «Великой России».

Следует добавить, что суды чести и архаические титулы и униформы (вместе со смехотворными эполетами) отменили или забыли при Никите Хрущеве, поскольку администрация не имела времени думать о таком антике. Но гнилостные дымы ждановщины курились долго, костер тлел в ожидании новых поленьев.

Все это важно для понимания атмосферы, которой дышала страна, когда Кузнецов энергично взялся за разрешение важной задачи рационализации кадров, в первую очередь партийных. Он хотел быть твердым, но справедливым, и ожидал соответствующего ответа. Отличие тона и духа между публичным провозглашением ждановщины в 1947 г. и его откровенными и умными беседами с коллегами в 1947-1948 гг. поразительно. Нельзя не задать вопрос: а лично он в каких пределах одобрял ждановщину?

Новый подход. Новые источники - в особенности протоколы закрытых совещаний управления кадров, возможно, наиболее беспрецедентные документы в истории аппарата, дают намек на то, как Политбюро намеревалось привести в порядок свой собственный дом. Прежде всего предусматривалась попытка вновь определить функции всего аппарата, прояснить разделение труда внутри его и, что не менее важно, изменить методы, которыми центральный аппарат руководил экономикой. Может показаться удивительным, но его предполагалось лишить возможности прямого вмешательства в экономику.

Сферы деятельности и функции партии и государства с этого момента были пересмотрены и разделены. Согласно новой организационной доктрине, Центральный комитет стал органом, определяющим политическую ориентацию, которой надлежало следовать правительству. Сосредоточив в своих рядах наиболее активный контингент, партия получила ответственность за руководящие кадры страны. Ее роль сводилась к идеологическому воспитанию нации и контролю за своими местными организациями.

В сущности, не было ничего нового, но аппаратчиков поразило, что Центральный комитет больше не будет непосредственно заниматься вопросами экономики. Отделы транспорта и сельского хозяйства ликвидировали. Основной задачей аппарата стало управление самой партией и контроль кадров в каждой области, но без вмешательства в подробности деятельности и методы работы. Центральный комитет, конечно, продолжал направлять правительству директивы, в том числе и по экономике. И, вследствие своей ответственности за кадры в правительственных структурах, он косвенно осуществлял экономическую политику. Наконец, местные органы партии, такие как областные комитеты, наделенные «исполнительными функциями», продолжали, как и в прошлом, руководить экономической деятельностью. Их нельзя считать просто «копиркой» Центрального комитета.

С целью внести некоторую ясность в еще более малопонятное разделение труда между двумя органами, находящимися непосредственно ниже Политбюро, - Оргбюро и Секретариатом - было принято решение, что первый станет нести ответственность за местные партийные органы. В обязанности Оргбюро входило приглашать их в Москву, заслушивать отчеты и вносить предложения по улучшению работы, хотя это и не соответствовало тому, как ранее партийные постановления определяли роль этого органа. Такие совещания назначались регулярно, даты их проведения определялись заранее.

Секретариат являлся постоянным органом, который собирался каждый день. Даже несколько раз в день, если возникала необходимость. Он готовил повестку дня и текущие материалы для совещаний Оргбюро и следил, чтобы его решения, а также решения Политбюро выполнялись надлежащим образом. Он нес ответственность за распределение ведущих кадров по определенной системе через соответствующие отделы.

Главными обязанностями высшего органа партии считалась помощь местным партийным организациям при осуществлении эффективного контроля за государственными и экономическими органами, их критика и ответственность за политическое руководство массами. Обязанности определялись именно такими словами.

Доступные нам источники проливают свет на причины отхода от экономических проблем. Местные партийные органы, стоящие ниже Центрального комитета, были далеки от здорового состояния; и даже сам ЦК вызывал беспокойство. Главную тревогу вселяла все большая зависимость партийных чиновников от экономических министерств и, соответственно, подчинение им.

Основным аспектом зависимости служило так называемое самоснабжение, облеченное в различные формы. Главы правительственных учреждений, прежде всего экономических министерств и их местных ответвлений, предлагали партийным боссам незаконные стимулы в виде премий, наград, бонусов, ценных подарков и всяческих услуг - постройки дачи, ремонта дома, путевок в комфортабельные санатории для местных партийных секретарей (и, конечно, их семей), все это, разумеется, за государственный счет. Согласно нашему источнику, подобная экономическая подкормка партийной элиты «приняла широкие масштабы».

Информация об этом извлечена из другой бумаги, составленной Кузнецовым и датированной концом 1947 г. В этот момент Политбюро только что выпустило суровое постановление относительно вознаграждений, предлагаемых партийным чиновникам экономическими управленцами. Такая практика являлась широко распространенной во время войны, затем стала повсеместной «сверху донизу». В дни распределения продовольствия, при низких стандартах жизни ситуация скорее напоминала голод, чем обыкновенный ежедневный недостаток жизненных ресурсов. Многие члены партийной иерархии оказывались замешанными в незаконной реквизиции, даже вымогательстве продуктов и других товаров у представителей экономических отраслей. Конечно, это являлось преступлением.

Согласно Кузнецову, происходящее было «в сущности формой коррупции, создававшей зависимость представителей партии от экономических предприятий». Он считал, что партийцы ставили свои личные интересы выше государственных, которые им надлежало блюсти. Но если бы защита государственных интересов была на первом месте, как бы партийные кадры это обеспечили, если улучшение их собственного материального положения зависело от милостей и премий со стороны экономических менеджеров?

Подобные коррупционные дела, в которых экономические министерства «хорошо вознаграждали» партийных чиновников по всей стране - некоторые из них занимали высокое положение в аппарате, - были вскрыты и доложены Иосифу Сталину его правой рукой Львом Мехлисом, министром государственного контроля. Понятно, что Кузнецов имел доступ к этой информации. Собранные мной многочисленные документы свидетельствуют, что многие местные аппаратчики и их начальники тратили массу энергии на приобретение жилья, товаров и на взятки, если не устраивали бесстыдные кутежи, где алкоголь тек рекой за счет местных советских и правительственных учреждений. Инспекционные власти сообщают о бесчисленных попойках, их стоимости, чудовищных ресторанных счетах и перечисляют учреждения, которые все это оплачивали. Взятки не просто предлагались - их выпрашивали, даже требовали. Генеральная прокуратура была завалена документами, связанными с делами партийных начальников, обвиняемых в должностных и уголовных преступлениях.

Местное партийное руководство явно находилось в плохой форме после войны. Центральный аппарат адекватно представлял себе ситуацию, но не предавал ее огласке, поскольку не считал ее чем-то из ряда вон выходящим: такой образ жизни был широко распространен, к нему все привыкли. Однако, как мы уже говорили, Сталин считал, что такое разграбление национальных ресурсов является преступлением.

С точки зрения Кузнецова, взятки создавали теплые «семейные» отношения, делающие партийные организации игрушками в руках экономических управленцев. На одном из собраний он заметил: «Если положение не переломить, это приведет партию к концу». По его мнению, было необходимо, чтобы «партийные организации вновь обрели независимость». У тех, кто считал верховенство партии непреложным, эта фраза могла вызвать только удивление. Ясно, что он повторял то, что было сказано на закрытом совещании управления кадров в 1946 г., вскоре после его назначения.

Консультации подобного рода с представителями всех уровней аппарата, по-видимому, никогда ранее не проводились. Кузнецов просил участников высказываться откровенно и внимательно слушал: главы отделов управления были сверхбюрократами, недоступными для своих подчиненных; они создавали клики и пользовались особыми привилегиями; иерархия выстраивалась чрезвычайно жестко и не оставляла места для партийного товарищества; наконец, климат секретности попросту душил. Однако показательно, в каком тоне аппаратчики говорили о министрах, возглавляющих важнейшие отрасли, - они являлись подобием феодалов, свысока и презрительно взирающих на чиновников. Кто-то подал голос: «Когда вы последний раз видели министра у нас, в Центральном комитете?». И еще кто-то добавил: «Даже замминистра!»

Интересно отметить, что и сам Кузнецов чувствовал, как много деловой конструктивной критики раздавалось из среды молодых аппаратчиков уровня инструкторов. Они были полны идеализма и с горечью ощущали, что их надежды не оправдались. Кузнецов даже услышал фразу, которой совсем не ожидал (как и историк 50 лет спустя!): «Мы (партия) потеряли власть!». Все это запротоколировано в отчете совещания 1946 года. Итак, год спустя едва ли могли вызвать удивление слова Кузнецова, сказавшего, что партийным организациям нужно вновь обрести «независимость». «Экономизация» партии стала ее проклятием, волновавшим руководство, как никогда ранее.

На кону находилось само существование партии как правящего института. Во время войны ее трансформация в министерский придаток ускорилась, что сопровождалось значительной утратой власти. Неудивительно: министерства несли ответственность за ход военных действий, завершавшихся блистательными победами. Партийный аппарат оказался коррумпированным и «купленным» управленцами, которые все чаще имели дело исключительно с Советом министров и игнорировали Центральный комитет и его номенклатуру. Имеется много свидетельств пренебрежения «правилами номенклатуры» (термин, к которому мы вернемся).

Единственным средством представлялось освобождение центрального аппарата от прямого вмешательства в экономику и работу предприятий, исключение составляли контроль кадров и соблюдение руководящей линии. Но целью ждановщины было разрешение более сложных проблем. В прошлом Управление кадров при направлении на партийную работу отдавало предпочтение людям с техническим образованием, теперь преференции предоставлялись выпускникам гуманитарных вузов, для того чтобы избежать таких идеологических ляпов, как цензурное разрешение «идеологически чуждых» пассажей в опере или издание недостаточно подчищенной биографии Ленина и т. д.

«Технари» считались неспособными самостоятельно обнаруживать идеологические подкопы. Угроза, подобная экономизации, - более прозаическая, но менее очевидная, чреватая началом утраты партией идеологической зоркости, находилась за пределами их интеллектуальных возможностей.

Что же представляла собой идеологическая конструкция, которая, по-видимому, теряла жизненную силу? Что можно было противопоставить влиянию капиталистического Запада?

Здесь мы касаемся уязвимого места идеологического оружия партии. На этой стадии сталинизм характеризовался нежеланием, даже неспособностью критиковать капитализм с социалистических позиций. Как мы уже сказали, выбор сделали в пользу воинствующего русского национализма - это будет рассмотрено в третьей части книги, где мы попытаемся развернуть достаточно широкое полотно истории становления сталинской идеологии.

Решение более узкой практической проблемы возрождения контроля партийного аппарата над министерствами и самим собой связывалось, повторяем, с пресечением бесполезного прямого вмешательства в экономику, что развязывало управленцам руки. Поэтому реформа аппарата 1946 г. состояла в ограничении этого вмешательства и приостановке экономизации партии.

Однако сама по себе такая «линия» не могла заменить крепкого идеологического цемента, утраченного сталинизмом. Алексей Кузнецов неоднократно намекал на это во время общего партийного собрания аппарата ЦК. «У партии нет программы», - заявлял он, констатируя, что единственными действенными программными текстами являлись «сталинская» Конституция и пятилетний план.

Эти слова являлись отчаянно смелыми, поскольку намекали, что при Сталине партия лишилась своей исконной идеологической мощи. Они были бы самоубийственными, если бы сам Сталин (мы подозреваем) ранее не произнес их, а Кузнецов, в свою очередь, просто процитировал.

Когда этот секретарь Центрального комитета говорил о необходимости отхода партии от решения экономических проблем и об обретении ею независимости, он, по-видимому, повторял доводы Сталина или, по крайней мере, декларировал то, что им одобрялось. Вождь сам сознавал, что эрозия большей части изначальной идеологии стала причиной экономизации партийных кадров. Политика ждановщины, проводившаяся по указанию Сталина, свидетельствовала, что он сознавал идеологическую слабость режима и поэтому решил скрепить его новым идеологическим цементом. Мы видели, что входило в его состав - компоненты являлись еще одной частью проблемы, а не частью ее решения.

Как бы то ни было, теперь «экономика» объявлялась причиной упадка главного аппарата партии. Одобренные меры основывались на убеждении, что четкое разделение труда между Центральным комитетом и Советом министров может исправить положение. При этом Совмин продолжал управлять страной, а ЦК утверждал назначение чиновников на ключевые посты и контролировал отделы кадров всех государственных институтов. Но эта линия - «отойти от экономики и вернуться к партийной работе» - не могла долго продолжаться. Менее чем через два года реорганизация, рассчитанная на длительный срок (даже если бы ее цель оказалась недостижимой), была отменена.

Отступление. Остановка произошла в конце 1948 г. Позвольте кратко проанализировать ее последствия. В начале 1949 г. специализированные сектора Управления кадров стали обособленными отделами, курировавшими различные сферы государственной деятельности. Официально они имели дело лишь со специальными кадрами, а не с их профессиональной работой. Волей-неволей отделы Центрального комитета постоянно вовлекались в дела управленческих структур экономики. Причина скрывалась в характере отраслевой системы - в том, что реформа 1946 г. должна была бы преодолеть. Таким образом, «поворот» превратился в отступление.

Один документ суммирует характерные черты новой фазы. Периодические колебания маятника являлись специфической особенностью советской административной практики и, следовательно, ничего нового здесь не наблюдалось. Вместо громоздкого Управления кадров и специализированных подразделений, курировавших партийные органы, предполагалась новая организационная структура.

Аппарат Центрального комитета, подчиняющийся прежде всего Секретариату и, в меньшей степени, Оргбюро, был обязан курировать министерства и другие правительственные органы. Эту задачу поручили новым отделам Центрального комитета: отделу агитации и пропаганды, отделу «партия - комсомол - профсоюзы», отделам иностранных дел, тяжелой промышленности, промышленности потребительских товаров, машиностроения, транспорта, сельского хозяйства, а также новому, чрезвычайно могущественному административному отделу, курировавшему службы безопасности и учреждения планирования, финансов и торговли (три последних вскоре были выделены в особое подразделение).

Короче говоря, реорганизация состояла в превращении структурных подразделений старого управления кадрами в независимые отделы и перераспределении между ними, более или менее логично, 115 министерств и всех партийных органов (республиканских и региональных). Это не было легким делом. Каждое государственное учреждение находилось под контролем сверху и, в свою очередь, руководило множеством местных ответвлений - прежде всего сложной снабженческой сетью, представлявшей собой сплошную головную боль для органов инспекции. Такая спутанная вязь была еще более сложной, чем та, с которой мы имели дело при рассмотрении структуры государственной администрации.

Каждый отдел Центрального комитета представлял собой более или менее сложную структуру; он имел постоянное помещение. Также существовали службы, предназначенные для всего ЦК в целом, - например, Центральное статистическое бюро и координационные отделы («особое подразделение» генерального секретаря, шифровальная служба и отдел «конфиденциальных дел»). Помимо этого были еще и различные группы или специальные отделения, неизвестные посторонним, в том числе служба приема иностранцев, «Особый отдел Центрального комитета» (возможно, вспомогательный секретариат Оргбюро), главный «генеральный отдел», через который проходили все основные документы прочих подразделений. Кроме того, имелись «деловой отдел», «почтовое отделение» для приема писем от населения, отделение регистрации партийного членства, «комиссия заграничных командировок», особое отделение по надзору за Кремлем и подразделение «вспомогательного хозяйства» (возможно, часть делового отдела, заведовавшего также гаражом и сервисным обслуживанием).

Мы исследуем единый механизм, и читателю не следует приходить в отчаяние от его сложности (простота часто является следствием мастерской разработки деталей). В конце концов выясняется, что при всем стремлении напустить как можно больше административного тумана, он оказывается не столь уж непроницаемым. Сравнение советской и прочих бюрократий может смутить, но результаты ее функционирования неизменно оказываются блестящими - и иногда просто удивительными.

Номенклатура Центрального комитета. Попытку реорганизовать центральный аппарат партии в 1946-1948 гг. можно охарактеризовать термином номенклатурная реорганизация - он достаточно ясно определяет механизм партийного контроля над кадровой элитой.

Номенклатура всегда порождала проблемы и являлась источником побочных эффектов, обуревавших режим до последнего дня.

Управлению кадров и трем высшим органам, Политбюро, Оргбюро (распущено в 1952 г.) и Секретариату, потребовались большие усилия для того, чтобы в 1946 г. создать номенклатуру Центрального комитета. Слово «номенклатура» возникло от латинского пошепс1аШга - «перечень, роспись имен», то есть необходимых, четко определенных вещей. Внимательно рассмотрим этот перечень, чтобы понять, каким он должен был (по замыслу составителей) оказаться на практике.

Документ, подписанный 22 августа 1946 г. Андреем Андреевым, главой Управления кадров, и его заместителем Ревским, был направлен четырем секретарям Центрального комитета (Андрею Жданову, Алексею Кузнецову, Николаю Патоличеву и Попову). Он представлял на их рассмотрение версию номенклатурного перечня, содержавшего 42 894 главных поста партийного и государственного аппарата. (В разных вариантах проекта, но это находится вне зоны нашего интереса.) Подчеркнем еще раз, что перечень разработали и неоднократно перепроверили в Центральном комитете.

В начале текста констатируется очевидный факт: трудно осуществлять контроль над кадрами, когда более половины назначений на министерские посты, перечисленные в данной номенклатуре, а также увольнений с них происходит без одобрения Центрального комитета. Поэтому крайне необходимо, чтобы ЦК формально утвердил новый список, который является только проектом, но гораздо более, чем предыдущие версии, отвечает потребностям пятилетнего плана 1946-1950 гг. Указывалось, что управление продолжает работать над более необходимым перечнем, так называемым резервным реестром, содержащим вспомогательный список кандидатов на номенклатурные посты. В случае возникновения потребности в новых кадрах он помог бы быстро их удовлетворить.

Последняя версия номенклатуры уменьшена примерно на 9 тысяч позиций по сравнению с предыдущими списками, но вводит некоторые новые. Подобные изменения учитывают экономический и технологический прогресс и обусловленное им непостоянство значимости тех или иных постов.

Потребовалось около трех месяцев, для того чтобы первая послевоенная «номенклатура постов Центрального комитета» была одобрена во всех инстанциях. В конце ноября 1946 г. ЦК обладал текстом, который мог бы служить базовой сеткой для перемещения руководящих кадров.

Основной перечень постов, которые должны заполняться в соответствии с правилами номенклатуры, сопровождался детализированным списком чиновников, занимающих эти посты в данное время. Он состоял из 41 883 позиций и имен, что позволяло нарисовать целостную картину руководства системой.

Классификация чрезвычайно подробна. Перечисление начиналось с «постов в партийных организациях» по уровням: секретари Центрального комитета и их заместители, начальники отделов и их заместители, начальники «особых секторов» и т. д. Далее шли партийные чиновники на республиканском и региональном уровнях, затем - директора партийных школ и заведующие кафедрами марксизма-ленинизма и политэкономии. Перечень продолжали высшие позиции государственного аппарата, от центрального уровня к республиканским и районным: министры, заместители министров, члены коллегий министерств, начальники отделов. Перечень охватывал всю иерархию административных постов в правительственных органах, а также параллельный аппарат советских органов вплоть до низшего ряда, над которым Центральный комитет считал необходимым осуществлять опеку.

В перечне была воспроизведена численность каждого министерства, но внимательное изучение данных по иерархическим слоям более наглядно проясняет положение. Из 41 883 номенклатурных позиций на верхний слой (министерства и партия) приходилось 4836, или 12 % перечня. (Читатели уже понимают, что подобный экскурс в номенклатуру дает возможность представить полотно всей советской административной системы.)

Для полноты анализа эти цифры следует сравнить с данными Центрального статистического управления, которые детально характеризуют государственный аппарат в целом. В сумме номенклатура составляет около трети из 160 тысяч высших постов, из которых 105 тысяч приходятся на центральный правительственный аппарат в Москве, а 55 тысяч - на республиканские административные органы (министерства и учреждения). Можно отметить, что в то время государственная администрация насчитывала примерно 1,6 миллиона управленческих постов, или 18,8 % от общего числа работающих. Более реалистичный расчет уменьшает последнюю цифру до 6,5 миллиона, исключив из категории «администрация» уборщиков и другой низший технический персонал. «Высшие управленческие кадры» состоят из чиновников, возглавляющих административные единицы, низшие по должности в той или иной степени им подчинены. Здесь также существует категория под наименованием «ведущие» или «старшие специалисты» (возможно, что это соответствовало их подлинной роли).

Вновь возвращаясь к номенклатуре Центрального комитета, можно обнаружить характерный разрыв, обусловленный областями деятельности разных категорий. Самым важным контингентом считались партийные и комсомольские чиновники: 10 533 человека, или 24,6 %.

Далее следовали:

• промышленность: 8808 человек, или 20,5 %;

• главные административные органы: 4082 человека, или 9,5 %;

• оборона: 3954 человека, или 9,2 %;

• культура, искусство и наука: 2305 человек, или 5,4 %;

• транспорт: 1842 человека, или 4,4 %;

• сельское хозяйство: 1548 человек, или 3,6 %;

• государственная безопасность и общественный порядок: 1331, или 3,1 %;

• карательные органы и юстиция: 1242 человека, или 2,9 %;

• иностранные дела: 1169 человек, или 2,7 %;

• строительство: 1106 человек, или 2,6 %;

• снабжение и торговля: 1022 человека, или 2,4 %;

• социальные службы: 767 человек, или 1,8 %;

• профсоюзы и кооперативы: 763 человека, или 1,8 %;

• государственное планирование, регистрация и контроль: 575 человек, или 1,3 %;

• финансовые и кредитные институты: 406 человек, или 1 %.

Анализ профессиональной принадлежности чиновников из перечня середины 1946 г. показывает, что 14 778 постов занимали инженеры различных специальностей. Многие из них имели образовательный уровень существенно ниже необходимого, но это компенсировалось (по крайней мере, так было объяснено) продолжительным стажем их работы: 70 % имевших только начальное образование занимали руководящие посты более 10 лет. В целом 55,7 % номенклатуры центра имели служебный стаж более 10 лет; 32,6 % - от шести до десяти лет; 39,2 % - от двух до пяти лет; 17,25 % - от года до двух лет; 22,1 % - менее года.

К номенклатуре также принадлежали 1400 чиновников, которые не являлись членами партии (3,5 % от общего числа). Наконец, последнее, но не менее важное: из общего числа постов русские занимали 66,7 %, украинцы - 11,3 %, евреи - 5,4 % и т. д. («и т. д.» значится в самом документе).

Читатели, испытывающие особый интерес к проблемам бюрократии, найдут здесь пищу для размышлений относительно методов контроля, а также логики и алогичности политики подобной централизации. Запутанность номенклатурной иерархии доходит до той степени, при которой методы контроля бюрократии становятся нереальными. Дальнейшее изучение показывает, что этот перечень фактически был только частью более обширной системы. Центральный комитет контролировал - или пытался контролировать - высший слой чиновничества. Но находящиеся наверху властвовали над нижестоящими, несмотря на то, что должны были действовать в кооперации с соответствующими партийными комитетами на каждом уровне.

В свою очередь низший эшелон выполнял аналогичные функции по отношению к подконтрольным институтам либо единовластно, либо опять-таки с ведома партийных органов и т. д.

Следовательно, система, представляющаяся сверху простой, на самом деле состояла из различных иерархий, принимающих решения, прерогативы которых были весьма туманными и допускали многочисленные нарушения. Бесконечные жалобы аппарата Центрального комитета в адрес министерств свидетельствуют, что они вовсе не стремились следовать правилам номенклатуры. Они назначали, переводили или увольняли чиновников без консультаций с Центральным комитетом или делали это задним числом. Подобное свидетельствует о том, что в реальности номенклатура не работала как система одностороннего движения. Когда пост оказывался вакантным, ЦК мог искать кандидата в своем резервном перечне, но он поступал так только в тех случаях, когда соответствующее министерство оказывалось в кризисной ситуации. Обычно он просил министра назвать своего кандидата и впоследствии утверждал его назначение.

Далее, во второй и третьей частях книги, мы вновь поставим вопрос, кто же кого в конце концов контролировал в этой системе, и попробуем дать на него ответ. Но уже можно видеть, что логистика контроля системы находилась, по сути дела, в зависимости от самой системы. На внутрипартийных дебатах открыто говорилось об опасностях экономизации и утраты контроля над правительственной машиной и ее администрацией, причем практически этими же словами.

В заключение хотелось бы подчеркнуть две черты сталинской системы. Имея дело с методами Сталина-правителя, мы попадаем в царство произвола и тиранического деспотизма. Говоря о советском правительстве, мы оказываемся в цитадели бюрократии, вернее, двух ее ответвлений, одно из которых (партийный аппарат) количественно меньше, а другое (государственная администрация) - существенно крупнее.