Глава 17. Администраторы: «битые», но процветающие

Даже при наличии странных пробелов, когда дело шло о пенсиях, прерогативы правящих, дарованные им режимом (а ведь эти люди были партийными и государственными служащими на жалованье, они не владели предприятиями, которыми руководили), означали, что можно уверенно говорить о советском государстве благоденствия. Очевидно, оно существовало и для более бедных слоев населения; но когда дело касалось привилегий, в советских условиях те выглядели просто роскошью

Петр Кончаловский, А. Н. Толстой в гостях у художника. 1940-1941 год

«Сделка». Теперь мы можем вернуться к советской бюрократии, чью судьбу при Иосифе Сталине мы проследили. То, что произошло с ней после его смерти, можно без малейшей гиперболизации определить как «эмансипация бюрократии». Сталинизм стоил ей дорого, и даже если бюрократы лезли вон из кожи, система не позволяла им вести себя так, как им хотелось. Поэтому они делали все возможное, чтобы изъять ненужные им элементы сталинизма. Заглядывая вперед, можно сказать, что феномен бюрократии приобрел такие масштабы, каких не было никогда ранее, и modus operandi советской системы в корне трансформировался под его влиянием. Следовательно, процесс принятия решения был «бюрократизирован» - другими словами, он не принимал формы категорического приказа, а представлял собой сложный комплекс переговоров и координаций (согласования) между высшим политическим руководством и административными органами.

Этот новый modus operandi уже существовал и ранее, но кровавые репрессии всегда могли с легкостью положить ему конец. При Никите Хрущеве вопрос об этом не стоял. Даже если он безапелляционным образом прекращал деятельность большого числа правительственных органов и учреждений одним росчерком пера, это не имело ничего общего с тем, как действовал Сталин. Более того, хрущевская реформа, по сути дела, закончилась провалом, как мы детально увидим далее.

Два термина особенно характеризуют исследования советской бюрократической вселенной. Первый - уже упомянутое согласование, этот термин чрезвычайно точно определяет бесконечный процесс переговоров и координации, напоминающий заключение сделки между отделами министерства, а также между государственными и партийными чиновниками. Второй - управленцы - определяет административные кадры, занятые в управлении, и означает что-то вроде «менеджмент - руководство - командование».

Напомнив о депрессивном состоянии партийного аппарата после войны и о влиятельности и высокомерии министров - причине горьких сетований партийных аппаратчиков, - мы далее проследим за инициированной Хрущевым политикой. Ее целью было оживить партию, восстановить статус и власть ее аппарата, укрепив его идеологическую роль (эта политика и порожденные ею надежды постепенно увяли). Но до самого конца Хрущев прилагал большие усилия для переформулирования одновременно старых и новых социалистических ожиданий.

Он делал упор на такие практические меры, как поднятие жизненных стандартов не только всего населения, но и самих аппаратчиков, чтобы они достигли уровня материального комфорта министерских чиновников - критерий благополучия партийных боссов и аппаратчиков нижестоящего ранга. Это касалось не только оплаты, но прежде всего набора привилегий, бывших предметом вожделения высших слоев. В их глазах такие привилегии были единственным показателем их подлинного статуса (это присуще не только советской бюрократии).

ЦК КПСС должен был что-то предпринять для удовлетворения персонала партийного аппарата в центре и на республиканском уровне, чтобы они больше не чувствовали себя второсортным контингентом. Существовал единственный способ предотвратить уход лучших и умнейших аппаратчиков работать «на конкурентов»: создание гарантии того, чтобы они вновь ощутили себя в седле как представители правящей партии.

Государственное администрирование. В очерке государственного администрирования (он содержится в первой части нашего исследования) проведено отчетливое различие между управленцами с одной стороны и аппаратчиками - с другой.

Очевидно, могущественная государственная администрация любого сектора, как и все общество, представляла собой крайне чувствительную к подземным колебаниям различного рода социальную, культурную и в некоторых аспектах политическую организацию. Бюрократия должна была и реагировать на постоянные волны перемен, и при этом сохранять свое собственное «постоянство» - противоречивые внутренние тенденции. Она усвоила новое поведение, создала свой имидж и научилась блюсти собственные интересы. Наше исследование будет касаться последнего пункта: доминирующей ориентации бюрократии, особенно в верхних эшелонах, на собственные интересы и ее оценки своего положения внутри системы.

История советской бюрократии остается малоизвестной. Сложный, полный драматических изломов и поворотов процесс конструирования административных структур государства и привлечения персонала постоянно, с того самого дня, когда Владимир Ленин впервые заговорил о проверке чиновничества после окончания Гражданской войны, имел теневую сторону: создание новых органов для контроля этой администрации.

Подобно самим административным структурам, они постоянно расформировывались и заменялись иными. Нет необходимости входить в детали. Достаточно сказать, что история советской администрации демонстрирует удивительную склонность к «бюрократическому творчеству», благодаря которой создавались бесчисленные структуры; она иссякла только в последние годы режима. Но, как говорили злые языки, старые бюрократы не ушли: они умерли в креслах своих кабинетов.

Определить, классифицировать и подытожить численность и цену чудовища само по себе трудно. За первые два десятилетия режима происходили многочисленные исчисления, инвентаризации и классификации. Но подойдем прямо к 1947 г., когда Центральное статистическое управление произвело полную перепись различных административных слоев и представило руководству точные цифры. Понятно, это было только началом. Оценка стоимости административных органов, установления правил вознаграждения, разработки организационных структур, регулирования назначений (номенклатуры, или скорее номенклатур, так как их было несколько) - все представляло собой титанический труд.

Одна политика заработной платы (учитывая желательность ее упорядочения) требовала огромной работы по определению затрат труда, шкалы оплат (при специальном выделении приоритетов и привилегированных секторов), контроля за использованием фондов заработной платы (не говоря уже о более широкой проблеме действительного использования министерствами бюджетных ассигнований). Каждая из этих задач требовала много времени и большого труда со стороны органов надзора; и высшее руководство также с головой погружалось в это дело. «Круговращение» (один аппарат контролирует другой) было таково, что так называемый государственный контроль не мог эффективно надзирать над постоянно расширяющейся бюрократической вселенной.

Среди контролеров на первом месте всегда стоял Наркомат (затем министерство) финансов, словом тот, кто контролировал расходы. Затем шел Госплан, который предписывал министерствам их экономические задания и поэтому должен был знать численность, структуру и стоимость их персонала[2-31]. ЦСУ, чьи службы нуждались в получении различных данных, периодически проводило генеральные или частичные проверки. Затем были органы государственного контроля (их постоянно реорганизовывали и переименовывали за весь период истории). Они внимательно следили за административными органами, фиксировали их количественный рост, в свою очередь способствуя созданию многочисленных подразделений с перекрещивающимися функциями, а то и вообще неизвестно для чего. Наконец, прокуратура, милиция и КГБ занимались всякого рода нарушениями и уголовными делами.

Партийные организации, особенно их аппарат, вносили свой вклад в анализ этого феномена и формулировали предложения по текущей политике. Они часто инициировали расследования или создавали комитеты для анализа проблем административной системы в целом или некоторых специальных органов. Русский термин для всего этого бюрократического феномена - административно-управленческая система (административно-командная система) - полностью отражает ее сущность. Но он охватывает одновременно государственную администрацию и партийный аппарат.

Бюрократию постоянно инспектировали, изучали и реструктурировали. Каждый административный орган имел собственный штат инспекторов. Но ничто не могло удержать эту все более усложняющуюся структуру от расширения под воздействием собственных внутренних сил в направлении, никому не нужном.

Нельзя недооценивать способность руководства размахивать топором и начинать атаки на бюрократию - достаточно упомянуть сталинские репрессии. Но попытки уменьшить и рационализировать бюрократию, сделать ее более эффективной, менее дорогой и более ответственной как перед руководством, так и перед общественным мнением, не дали никакого результата, а таких попыток было множество. Это, по-видимому, объясняет, почему напористый, самоуверенный Никита Хрущев избрал фронтальный удар для того, чтобы решить проблему одним махом, даже не продумав стратегии. Сначала подобная шоковая терапия производит сильное впечатление, поскольку она не нуждается в доводах разума.

Административная перестройка Хрущева (1957-1964). Ее целью было заменить громоздкую пирамиду экономических министерств (большей частью промышленных), сверхцентрализованных, пренебрегающих и местными интересами, и экономическими административными органами. Поскольку основная деятельность происходила на местном уровне, эти шаги должны были развязать инициативу, ввести в дело новые ресурсы, яснее представляющие себе местные условия, чем находящиеся в Москве бюрократы. Тогда, излечив болезни пирамидальной структуры, можно было заняться управлением и координацией экономики.

Дело доходило до анекдота. У одного из двух промышленных предприятий, находящихся напротив друг друга на одной улице в Казани, на складе были товары, нужные другому предприятию. Но они не могли напрямую работать друг с другом, не запрашивая свои министерства в Москве. Когда последние давали согласие, из Москвы в Казань шли поезда, груженые товарами, уже в избытке имевшимися на местных складах.

Неповоротливость министерств вынуждала перенести менеджмент ближе к производству, придерживаясь скорее территориальных, чем отраслевых принципов. 10 мая 1957 г. ЦК КПСС принял решение, что далее невозможно руководить 200 тысячами предприятий и 100 тысячами строек, разбросанных по всей стране, из министерских кабинетов в Москве. Пришел момент наделить республиканские и местные органы большей властью и передать менеджмент непосредственно экономико-административным регионам.

Программа, в основном имеющая в виду промышленность и строительство, охватывала и другие сектора. В мае - июне 1957 г. Верховный Совет образовал 105 экономических регионов (70 в Российской Федерации, 11 на Украине, в некоторых случаях ими стали республики целиком). Всего было расформировано 141 министерство центрального, центральнореспубликанского и республиканского уровня, освобождено 56 тысяч чиновников, и в результате экономия составила 56 000 миллионов рублей.

Эти органы были заменены экономическими советами (совнархозами), ответственными за некоторые отрасли на своей территории. Первоначально их персонал был крошечным - только 11-15 чиновников. В ходе реорганизации, в 1960-м, были привлечены руководители крупнейших предприятий и строек и образовались дополнительные отделы с отраслевыми подразделениями. Позднее были созданы технические советы, в которые входили ученые, инженеры и так называемые экономические рационализаторы.

В 1959 и 1960 гг. экономические успехи не вызывали сомнений: темпы роста составляли 8 % ежегодно. В крупнейших республиках были образованы республиканские советы народного хозяйства для координации работы более мелких и для обеспечения их материально-технического снабжения. В конце 1962 г. разные совнархозы слили, число их упало со 105 до 43, а 24 ноября 1962 г. был создан Всесоюзный совет народного хозяйства в Москве. Его задачей стала разработка плана в масштабах всей страны, создание системы снабжения сырьем и оборудованием и управление работой республиканских министерств, совнархозов и отдельных министерств. Совет министров СССР занимался только тем, что не было включено в этот план. Таким образом централизованный уровень оказался вновь воссоздан, хотя кое-что и осталось за его пределами.

13 марта 1963 г. Совету народного хозяйства СССР был придан двойной союзно-республиканский статус; он стал центральным органом с республиканскими филиалами. В 1963-1965 гг. под его юрисдикцию передали Госплан, Государственный комитет по строительству и отраслевые комитеты Совета министров в ключевых секторах. Но вслед за успехами 1957-1960 гг. последующие четыре года ознаменовались замедлением экономического роста, и пороки новой системы стали очевидными.

Намерение децентрализовать и демократизировать управление экономикой было благом, но совнархозы оказались неспособными руководить многоотраслевой экономикой в условиях быстрого технологического развития. Они считали приоритетными интересы предприятий своего региона, пренебрегая проблемами межотраслевой связи[2-32].

Многие понимали с самого начала реформы 1957-го, что территориальные и отраслевые принципы должны работать совместно. Для этой цели в Москве под эгидой Совета министров стали создаваться государственные производственные комитеты. Другой аномалией, нуждавшейся в исправлении, было то, что научно-исследовательские институты оказались отрезанными от производства. Они не подчинялись совнархозам, и государственные производственные комитеты не имели власти внедрять их разработки в производство - они могли только давать рекомендации.

Кроме того, совнархозы были склонны блюсти прежде всего местные интересы, стремясь образовать своего рода экономическую автаркию, где все производится здесь же. Это создавало местничество, при котором каждый стремился продвинуть исключительно собственное дело. В этих условиях отраслевые комитеты центрального правительства (как объяснил в 1965 г. председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин) не могли способствовать технологическому прогрессу; они были просто консультативными органами. Непродуманная реформа Хрущева расползалась по швам.

Неудача совнархозов вызвала новую волну критики «волюнтаризма» и «администрирования», сводящегося к выпуску различного рода инструкций. Такая критика часто раздавалась в адрес старой системы. Однако после падения Хрущева прежнее положение было восстановлено: совнархозы упразднены, а вертикальная министерская система воссоздана.

Реставрация вертикальных министерств после отставки Хрущева не была случайностью. Режим чувствовал себя увереннее, контролируя централизованные административные пирамиды; ему труднее было иметь дело с системой, объединявшей оба принципа, которая, помимо прочего, не работала. Пленум ЦК КПСС 1965 г. извлек уроки из семи лет реформы и одним росчерком пера покончил с различными центральными, республиканскими и местными «совнархозами». В конце 1965-го вновь заработали 35 экономических министерств. Госплан, прошедший через сожительство с Советом народного хозяйства, вновь обрел свои прежние полномочия; то же произошло и с могущественным, но пользующимся дурной славой Госснабом (Государственным комитетом по материальному и техническому снабжению).

Эта реорганизация не была счастливым выходом из создавшегося положения, хотя даже Косыгин выступил за возвращение к вертикальной пирамиде централизованных министерств. В отличие от других руководителей он не идеализировал их и в том же году без фанфар запустил новый экономический эксперимент - последний эксперимент режима, нацеленный на изменение системы экономического инвестирования, а не командно-административной системы.

Быстрота возвращения к громадному комплексу дохрущевской экономической администрации выглядит чудом. Однако фактически старая система никогда по-настоящему не исчезала. Очень скоро после образования совнархозов была создана система подмены в форме промышленных отраслевых комитетов, подчиненных Совету министров, по сути дела, соответствующих старым министерствам. Численность чиновников различных центральных промышленных ведомств достигло к концу 1964 г. 123 тысяч, превзойдя цифру 1956 г. Более того, о чем еще не упоминалось, многочисленные отраслевые комитеты снабжения, вытеснившие расформированное сверхминистерство снабжения, влились непонятно почему в Госплан. В них работали многие бывшие кадры, сохранившие know-now; они были готовы восстановить прежние структуры по первому же сигналу.

Кое-кто из министерского официоза при хрущевской перестройке лишился привилегий и даже был вынужден, покинув Москву, перебраться в провинцию, но это вовсе не были репрессии. В бюрократических кругах хорошо знали, что «своих» не бросят на произвол судьбы. Уйдя с одного поста, они быстро окажутся на другом, обычно того же уровня. Московский мегацентр был мастером этого искусства «бюрократической системы безопасности»; дело не в том, что они были незаменимыми специалистами, но они проявили себя социально активными и обросли связями; впрочем, вновь повторим, все это присуще не только советской бюрократии.

Восстановление министерств, произошедшее к радости многочисленных бюрократов, также повлекло за собой возрождение всех проблем, вызвавших реформу Хрущева. Книга воспоминаний родственников и друзей Косыгина, который возглавлял экономику и стремился сделать ее эффективной, позволяют понять, сколь безнадежным он считал положение. Косыгин горько жаловался на то, что Совет министров перегружен множеством дел, которые должны решаться на низшем уровне в многочисленных административных органах, специально для этого и существующих: «Почему правительство должно ломать голову, какое количество песка нужно стекольной промышленности и прочим отраслям? Существуют министерства и государственные комитеты стандартов: почему они не могут этого решить?»

Представлял ли Косыгин, почему дела идут через пень-колоду? Раздумывал ли он о скрытых причинах этого феномена? Не имея доступа к его архиву, с уверенностью ничего сказать нельзя. Но можно уловить ответ в самом факте запуска в 1965 г. реформы экономического механизма, носящей его имя. Это была крупнейшая экономическая реформа после войны, и она была начата осторожно, без официальных фанфар. Ее главными целями было облегчение тяжести центральных плановых показателей и внесение новых стимулов в систему снизу, прежде всего созданием фондов вознаграждения для менеджеров и рабочих за хорошие результаты или технологические новации.

Сначала метод был опробован на ограниченном числе заводов. Затем, когда он дал хорошие результаты, его распространили на большее число предприятий и отраслей. Однако он быстро столкнулся с препятствиями, которые можно было преодолеть, только предприняв другие шаги для расшатывания существующих структур. Это открыло бы дорогу дебюрократизации и изменило бы взаимоотношения между плановыми показателями (подлинная смирительная рубашка) и материальными стимулами как для производителей, так и потребителей. Консервативные критики были правы, утверждая, что это переделало бы систему до неузнаваемости. Именно это и было нужно. Однако политическая воля, способная довести дело до конца, отсутствовала. Оппонентам Косыгина удалось смазать реформу, даже не провозгласив ее.

Эти оппоненты образовали коалицию или, точнее сказать, блок высших эшелонов государственной и партийной бюрократии. Термин номенклатура прекрасно их определяет. Они все были членами партии, некоторые одновременно и занимали высокие административные посты, и заседали в Центральном комитете.

Но есть много достаточно веских причин, чтобы провести различие между административными кадрами и партийными аппаратчиками и изучать их по отдельности. В первой части книги мы попытались показать, что во время и после войны два пласта бюрократии откровенно соперничали, оспаривая друг у друга власть. Одним из побудительных стимулов Хрущева было восстановление преобладания партии, прежде всего ее аппарата, для того чтобы он стал инструментом его личной власти. Вот почему следует вернуться к некоторым ключевым чертам этого аппарата.

Партийный аппарат. Начнем с некоторых цифр. На 1 октября 1949 г. в стране было 15 436 партийных комитетов (или организаций). Кроме собственной администрации Центрального комитета, штатных (то есть оплачиваемых) аппаратчиков насчитывалось 138 961 человек, 113 002 из которых были политическим персоналом и 25 959 - техническим[2-33].

У нас есть данные о местных партийных органах за период с 1940 по 1 ноября 1955 г. по этим двум категориям и положению организации в административной структуре страны (республики, области, района, участка и предприятия). Вот некоторые показатели (см. таблицу).

Надежный источник относительно состояния партийного персонала на 1 декабря 1963 г. - самый последний, который мне удалось получить, - приводит следующие цифры численности аппарата, включая Центральный комитет: 24 290 партийных организаций со штатом 117 504 человека, 96 909 из которых - политический персонал и 20 595 - технический. Ежемесячная ведомость заработной платы достигала для первых 12 859 700 рублей, для вторых - 1 054 100 рублей. Сравнительно низкая пропорция технического персонала обусловлена давлением сверху, требующим не превышать бюджетные лимиты. В результате политический персонал оказался без квалифицированного подсобного штата, прежде всего секретарей и машинисток[2-34].

В 1958 г. персонал Центрального комитета - московское сосредоточие власти - насчитывал 1118 чиновников и 1085 технических работников, или 2203 человека; то же относится и к чиновникам партийного комитета внутри Центрального комитета (подобно другим предприятиям, члены партии, работавшие в нем, имели свою партийную ячейку).

Можно видеть, что ЦК нуждался в большем техническом персонале и мог себе его позволить. Ежегодная ведомость заработной платы за 1958 г. составляла 57 039 600 рублей[2-35]. Пять лет спустя эта цифра достигла (судя по отчету) 65 миллионов рублей - рост оправдывался приходом новых аппаратчиков в новые структуры и на новые посты[2-36].

Две тысячи с лишним сотрудников, из которых 1100 выполняли политические задачи: таков был контингент рабочей силы Старой площади в Москве - знаменитого квартала, где размещался Центральный комитет, правивший Советским Союзом. Но эти цифры не отражают подлинной конфигурации центральной власти. К ним следует прибавить центральную администрацию правительства СССР и министерств, или примерно 75 тыс. человек, которые также пребывали в Москве (партийный аппарат Москвы и Московской области не включен в эти цифры, но относится к той же категории). Не нагромождая больше данных, надо упомянуть, что верхи республик и административных регионов, особенно богатейших, также должны учитываться, поскольку они приобретали все большую власть по мере того, как центр сталкивался с лавиной, по видимости, неразрешимых проблем.

Это сравнительно небольшое число людей, составлявших высший эшелон, не следует путать с гораздо более многочисленным пластом руководителей (чиновниками, выполняющими управленческие функции), которые были распределены по всей стране в экономических, административных и партийных органах. Их численность составляла примерно 2 миллиона человек.

Конечно, московские аппаратчики хорошо оплачивались. Однако в Советском Союзе заработная плата не была критерием стандартов жизни и способом воздаяния достойным. Все это определялось системой привилегий и прерогатив; именно они были предметом вожделений и подлинным вознаграждением. Эта система заслуживает краткого исследования.

Привилегии и прерогативы. Возможность получить лучшее медицинское обслуживание была одной из самых вожделенных привилегий. Список благодеяний находился в особом главном управлении, четвертом, Министерства здравоохранения, на которое также была возложена ответственность за лучшие медицинские центры. Оно заведовало тремя диагностическими центрами и тремя главными больницами, а помимо этого особым диагностическим и лечебным центром для членов Центрального комитета, правительства и их семей. Первый и второй диагностические центры, университетская больница и центр скорой помощи обслуживали руководителей центральных и местных партийных комитетов, советских органов и промышленных предприятий[2-37].

Список привилегированных пополнялся по мере принятия новых решений Центральным комитетом и Советом министров и отражал рост экономики, общественных организаций и средств массовой информации. В конце концов в этом списке оказалось около полумиллиона человек. Таким образом, чиновники высшего ранга (и их семьи) получали наилучшее медицинское обслуживание. Узкий круг Политбюро и Совета министров имел собственную поликлинику в Кремле под эгидой Министерства здравоохранения.

Простое замечание, что кто-то «прикреплен к кремлевке» красноречивее, чем что-либо, служило доказательством его статуса (и составляло предмет гордости). Таким образом, архивы Министерства здравоохранения - лучший источник для исследователя, желающего выяснить, кто принадлежал к немногим привилегированным. Из них также можно узнать, кто утратил эти прерогативы, и не только после смерти.

Но больницы и медицинские учреждения были только частью целого. 19 апреля 1966 г. заместитель начальника отдела финансов Центрального комитета направил в ЦСУ список санаториев, домов отдыха и гостиниц, находящихся в его распоряжении на 1 января того года. Это были 12 санаториев, пять домов отдыха (в том числе однодневных) и две гостиницы. Документ указывал, кто мог пользоваться ими (взрослые и дети), сколько человек пребывали в них за летний сезон и где они расположены. ЦСУ должно было вести учет этих разнообразных привилегий. В документе также содержались аналогичные данные по Министерству обороны и КГБ. Каждое уважающее себя министерство имело такие восстановительные учреждения, не говоря уже о дачах для важных персон.

Партийные чиновники низшего уровня на предприятиях также имели стимулы для своей работы. Партийные, комсомольские и профсоюзные аппаратчики (то есть оплачиваемые функционеры, не занятые на производстве) также были наделены экстраординарными привилегиями. В марте 1961 г. Центральный комитет рассмотрел вопрос об их премировании наряду с инженерами и администраторами. Это не было бы чем-то необычным, если бы премии не выдавались за внедрение новой технологии в различных отраслях производства, включая оборонные[2-38].

Эти премии партийных функционеров (вероятно, были и другие) не должны были превышать зарплаты за три года, в то время как премии инженеров и администраторов могли достигать зарплаты за шесть лет[2-39]. Но даже в таком случае это было значительной суммой.

Таким образом, декларируемое убеждение (или вымысел), что труд партийных секретарей необходим, было поддержано вознаграждением их «вклада» в технологические новации инженеров предприятий и исследовательских отделов. При отсутствии подобных механизмов партийные чиновники на заводах были бы бедными родственниками. Не будь им гарантировано право на эти премии, их бы работу вообще никто не принимал во внимание.

У меня нет точных сведений, что это постановление выполнялось. Сомнительно, что такая затея могла стать идеальным способом восстановить престиж партийных функционеров в глазах технического персонала. В любом случае это заставило вспомнить, если кто-нибудь забыл, что большинство секретарей партийных организаций были чиновниками (а вовсе не людьми, осуществляющими политическую миссию), которые хотели получить свою долю, как и все остальные люди, даже если их подлинный вклад в производство фактически был нулевым.

Деликатный сюжет - пенсии. Мы не касаемся вопроса о пенсиях аппаратчиков из верхнего партийного эшелона - можно предположить, что они зависели от поста, на котором те находились в конце своей карьеры. Удивительно, но для перегруженной привилегиями бюрократии это оставалось слабым местом. В основном от этой проблемы уклонялись, чтобы не фиксировать возраст перехода «на заслуженный отдых», что могло бы иметь неблагоприятные последствия.

Этот возраст был произвольным и зависел от каприза вышестоящих инстанций. Такое отсутствие правил создавало массу трудностей для чиновников высшего ранга, уходящих (или отправляемых) на пенсию. Несмотря на возраст, многие секретари обкомов не покидали своих кресел, блокируя прилив новой крови. Они страшились резкого и радикального снижения своих жизненных стандартов.

При Леониде Брежневе размер пенсий зависел от связей с членами Политбюро, даже с самим генеральным секретарем или его окружением. Этот законодательный вакуум только углублял подчиненность местных руководителей центру. Часто заслуженные местные руководители, не стремившиеся к близким отношениям с вышестоящими, при выходе на пенсию значительно проигрывали по сравнению с различного рода лизоблюдами[2-40].

Нашим источником по этому вопросу является Егор Лигачев - член Политбюро, преданный партии и известный своей личной честностью. Нам хотелось бы спросить его: достойно ли подобные люди и окружавшие их именовались «коммунистами» и почему он так упорно отстаивает такое название своей партии?

Стремясь закончить этот раздел на мажорной ноте, мы можем добавить, что Совет министров СССР в конце концов принял закон о пенсиях для высшего государственного и партийного чиновничества. Это случилось в 1984-м, за год до прихода Горбачева к власти.

Государство благоденствия... для партийных и государственных «шишек». Даже при наличии странных лакун, когда дело шло о пенсиях, прерогативы правителей, дарованные им режимом (между тем эти люди были партийными и государственными служащими на жалованье, они не были владельцами или совладельцами предприятий, которыми руководили), означали, что можно со спокойной совестью говорить о государстве благоденствия. Очевидно, оно существовало и для более бедных слоев населения; но когда дело касалось привилегий, в советских условиях они выглядели просто роскошью.

Экономика постоянно страдала от нехватки всего на свете, и поэтому хорошей зарплаты было недостаточно. Требовался особый доступ к товарам и услугам, а их было немного, и они предоставлялись немногим привилегированным. Отсюда развитие порочного механизма, в недрах которого оказались служащие высшего ранга. Они тяжко трудились ради привилегий, которые были условием хорошей жизни, а их могущественные работодатели (Центральный комитет, Совет министров, министерства) применяли эти привилегии, как морковку (предоставляя их) или палку (соответственно отнимая).

Существовала угроза, что однажды благ потребуется больше, чем система может себе позволить. Она вращалась, перераспределяя существующие ресурсы, но не создавая новые - между тем у обеих сторон неизбежно появлялись новые запросы, аппетиты бюрократов росли, превышая пределы возможностей системы. Легко объяснить, почему некоторые из аппаратчиков высшего уровня остались горячими адептами своего «социализма» - никакая другая система не могла бы дать им столь многого. Мы можем судить об этом по нескольким примерам степени материального комфорта, предоставлявшегося им по мере того, как они поднимались по лестнице центрального аппарата.

Не скрывая скептицизма, секретарь Центрального комитета повествует о дарованных ему привилегиях. Дело происходило в 1986 г., но все соответствует положению дел, существовавшему ранее. Речь идет о бывшем после в Вашингтоне Анатолии Добрынине[2-41]. Этот функционер хорошо знал руководство, но смутно представлял себе жизнь партийного аппарата. В марте 1986 г. он стал секретарем Центрального комитета и начальником его международного отдела. На следующий день он встретился с представителем девятого управления КГБ, которое несло ответственность за личную безопасность руководящих фигур и материальные привилегии членов Политбюро и Секретариата (часто их называли няньками).

«Я оказался в особом мире», - запишет Добрынин. Согласно существующим правилам, ему предоставлялись три телохранителя, лимузин ЗИЛ и дача вблизи Москвы в Сосновом Бору - Сосновке (ее раньше занимал маршал Георгий Жуков), с прикрепленным штатом: два повара, два садовника, четыре горничных и охрана. Здание было в два этажа, с большой столовой, гостиной, несколькими спальнями и кинозалом. Поблизости было другое строение с теннисным кортом, сауной, оранжереей и фруктовым садом. «Какой контраст с жизнью москвича, к которой я привык!» - поразится высокопоставленный дипломат, а ведь он стал всего лишь одним из секретарей Центрального комитета, не членом Политбюро, не говоря уже о генеральном секретаре. Что же было положено членам Политбюро? Добрынин об этом не пишет. Очевидно, больше, чем секретарю Центрального комитета, но несколько меньше, чем генеральному секретарю. В любом случае стоит отметить (без сомнения, искреннее) удивление этого (и прежде привилегированного) москвича.

Каких бы радостей жизни они ни удостаивались, члены Политбюро могли потребовать большего. Но некоторые из них - возможно, большинство - по-настоящему не были заинтересованы в роскоши и, конечно, в показной роскоши, помимо Брежнева, о чем было хорошо известно.

Личный опыт Егора Лигачева позволяет нам бросить взгляд на работу Политбюро в сумерках 1980-х гг. После смерти Юрия Андропова Центральный комитет избрал генеральным секретарем Константина Черненко. Его предложил председатель Совета министров СССР Тихонов и поддержал министр иностранных дел Громыко. Выборы прошли без затруднений. Через год Черненко кого-то слегка напугал, предложив, чтобы Михаил Горбачев - протеже Андропова - председательствовал на заседаниях Секретариата, т. е. стал второй фигурой режима. Образовалась оппозиция, но Черненко, хотя он и не был близок с Горбачевым, настоял на своем. Статус человека номер два не был формальным. Лигачев вспоминает, что в 1984 г. были люди, собиравшие компромат на Горбачева с того времени, когда он был секретарем обкома в Ставрополе, но не называет их.

Компрометирующие документы были излюбленным оружием при тайной войне в руководстве: одна сторона конфликта стремилась облить другую грязью. Милицейские материалы или информация из «подполья» представляли большую ценность. Черненко получал подробные справки о состоянии здоровья других лидеров от Чазова, министра здравоохранения. Но здоровье самого генерального секретаря было окутано завесой непроницаемой секретности, даже другие члены Политбюро мало что знали. Такая секретность была питательной почвой для слухов и позволяла тем из руководства, кто имел доступ к больному генеральному секретарю, манипулировать им в личных или групповых интересах.

Здание Центрального комитета на Старой площади само по себе было сугубо секретным. Но посвященные рассказали бы вам, что традиционно кабинет № 6 на девятом этаже был кабинетом генерального секретаря. Кабинет № 2 был известен как «кабинет Суслова». Именно отсюда (я полагаю) управляли Секретариатом Центрального комитета.

Политбюро собиралось каждый четверг точно в 11 часов утра либо в Кремле, либо на Старой площади. В Кремле, на третьем этаже старой части здания, находились кабинет и приемная генерального секретаря. Здесь же был «ореховый кабинет» с большим круглым столом, за которым лидеры неформально обсуждали вопросы до начала заседания Политбюро. Кандидаты в члены и секретари Центрального комитета присутствовали тут же, но не принимали участия в неформальных дискуссиях.

При Брежневе заседания Политбюро были короткими. Они продолжались час, иногда 40 минут; одобрялись решения, уже заранее подготовленные. При Андропове Политбюро работало более серьезно и обсуждения длились часами. Политбюро должно было обсуждать важные назначения - это быстро делалось при Брежневе и более внимательно при Андропове.

Краткий отрывок из воспоминаний Лигачева добавляет интересный штрих к этому коллективному портрету. Однажды, вероятно в 1983 г., один из самых могущественных представителей консервативного крыла, долговременный министр обороны Дмитрий Устинов (умерший в 1984 г.), сказал неофиту Лигачеву: «Егор, ты один из нас, часть нашего круга». Фактически Устинов дал понять провинциальному новичку, что в Политбюро существуют фракции. Сам Устинов входил в группу консервативных «патриотов-государственников», и после его смерти отсутствие поддержки «наших» со стороны Лигачева, который к тому времени был уже в лагере Горбачева, ощущалась ими болезненно. Впоследствии, во время перестройки, он вернулся в консервативную фракцию. В своих мемуарах Егор Лигачев полагает, что Андрей Громыко, Дмитрий Устинов и Константин Черненко - фигуры предыдущего поколения - совершили многочисленные ошибки; они несут ответственность за то, что государство оказалось «над пропастью» в 1980-х. Однако в их пользу говорит то, что они не продолжили линию Брежнева, а оказали поддержку Горбачеву. В этом плане все они оказались выше тех ренегатов, кто в последнюю минуту ушел из политики ради собственных интересов. Громыко, например, стал первым членом Политбюро, предложившим Горбачева на пост генерального секретаря и обеспечившим ему единодушную поддержку не только в Политбюро, но и со стороны секретарей Центрального комитета. Согласно Лигачеву, положение могло быть совсем иным.

Относительно modus operandi Политбюро при Горбачеве существует интересное свидетельство в мемуарах Добрынина. Он остался почти без изменений. Главное различие было связано с личным стилем Горбачева; он стал более современным, чем при упомянутых Лигачевым фигурах. В период больного Черненко атмосфера имела гораздо больше общего со священнодействием мистического культа, чем с руководством современным государством.

Как секретарь Центрального комитета Добрынин принимал участие в заседаниях Политбюро. Он имел право излагать свою точку зрения, но не голосовать. Присутствие секретарей Центрального комитета было обязательным. Время от времени Горбачев проводил особые заседания. Голосования по спорным вопросам проводились редко: новый выдвиженец не допускал их, заявляя, что вопрос требует дальнейшего изучения и к нему следует вновь вернуться на следующем заседании. Он использовал перерыв, чтобы подготовить нужное ему решение, любил пространно ораторствовать, и заседания иногда продолжались до шести и даже восьми часов вечера. Но Горбачев вместе с тем разрешал своим коллегам высказывать собственную точку зрения; в этом плане атмосфера была более демократичной.

Во время обеденного перерыва, продолжавшегося час, все сидели за длинным столом в маленьком рабочем зале. Выбрать обед можно было из двух простых меню, алкоголь отсутствовал. За обедом беседа была более свободной и не стенографировалась, хотя персональный помощник Горбачева делал «личные» пометки.

Официально в письменном виде существовали только решения Политбюро; они передавались узкому кругу для исполнения и руководства. Наиболее важные решения хранились в особой папке. Повестку дня определял генеральный секретарь, но члены Политбюро могли дополнять или уточнять ее, но этим правом пользовались редко. Документы для каждого заседания рассылались заранее, за день или два, «главным отделом», основным исполнительным органом Секретариата. Этот отдел занимал особое место в партийном аппарате, его всегда возглавляла правая рука генерального секретаря: Константин Черненко при Леониде Брежневе и Анатолий Лукьянов, сменивший Валерия Болдина, при Михаиле Горбачеве.

Лукьянов был образованным, умеренным человеком; Болдин же узколобым бюрократом, имевшим влияние на Горбачева. Это многих озадачивало, особенно после того, как этот функционер показал свое подлинное лицо, став одним из главных участников заговора против Горбачева в августе 1991 г.

Международный отдел, возглавлявшийся Добрыниным, не занимался никакими иностранными делами. Его 200 чиновников имели дело с коммунистическими партиями и другими левыми организациями за границей; но связь с партиями стран народной демократии была обязанностью другого отдела. Добрынин просил Горбачева пересмотреть старое, еще времен Коминтерна, решение и разрешить его отделу заниматься иностранными делами. Он достиг этого 13 мая 1986 г., когда Горбачев также санкционировал перевод нескольких дипломатов из Министерства иностранных дел в международный отдел в помощь Добрынину[2-42]. Следует добавить, что эти шаги были продиктованы и некоторыми соображениями внутренней политики. Как можно увидеть из мемуаров Добрынина, Горбачев стремился свести до минимума влияние Громыко на внешнюю политику и даже полностью вытеснить его из политической жизни. С этого времени, с профессиональной подачи Добрынина, генеральный секретарь монополизировал иностранные дела.

В контексте этого краткого очерка функционирования Политбюро важно понять, что при всем его так называемом современном стиле Горбачев оставался классическим генеральным секретарем. Его карьера в партийном аппарате сформировала его концепцию власти, и прежде всего взгляд на роль генерального секретаря как человека, возвышающегося над другими членами Политбюро и правящего по собственным правилам. Если Добрынин и не говорит об этом открыто, то его описания подтверждают: Горбачев манипулировал своими коллегами с помощью простейших уловок, для того чтобы продвинуть свою политику. Горбачев был не в состоянии избавиться от «синдрома генерального секретаря»; ему потребовалось время понять, что система власти с подобным, «без плоти и крови», центром уже изживает себя.