Глава 22. Модернизация с вывихом

Россия отличалась от Запада тем же, чем подросток отличается от взрослого человека: она была эмоциальна, гиперактивна, без достаточного благоразумия, склонна к экспериментаторству, наивна и абсолютна в своих запросах, зато она была наделена природным любопытством и способностью воспринимать новое. В конце концов, подросток не означает «отсталый взрослый». Россияне не создали западных институций, но не потому, что не могли этого сделать, а потому, что не чувствовали в них необходимости

Е. Ясенов, Зрители, присутствующие на международном шахматном турнире, разбирают одну из партий. 1959 год

Мы остановились на институциональном упадке того, что было опорой системы. Эта глава полностью посвящена социальной динамике, изменениям и развитию. Здесь мы снова столкнемся с некими конфликтами и рассмотрим их надлежащим образом.

Мы уже отмечали обострение, которое возникло после серьезного регресса, вызванного Первой мировой и Гражданской войнами. В стране, находившейся в кризисе, любое возвратное движение делало задачу восстановления более сложной, увеличивая нажим с просьбой о помощи, обращенный к «большой дубинке» государства. Говоря это, мы имеем в виду и новую экономическую политику, и ее жизнеспособность, и интерес к возможному продлению на более долгий период времени - идеи, одинаково близкие и Ленину, и Троцкому.

Скоротечность НЭПа продолжает подбрасывать топливо в огонь дискуссии об альтернативах, открытых для России в то время (даже в годы перестройки некоторые серьезно считали, что НЭП мог послужить моделью для постсоветского периода). Очевидно, что одним из наиболее доступных путей развития было создание гипертрофированного, деспотичного государства, которое (мы продолжаем это подчеркивать) нашло благодатную почву в истории страны, почву, ставшую лишь более плодородной в результате недавних катастроф.

В 1921 г. страна стала беднее, чем была перед Первой мировой войной, она еще больше отстала от Запада, что ощущалось особенно болезненно. «Историческая дистанция» между сельским, городским и бюрократическим слоями увеличивалась. Те, кто вступил на путь модернизации после смерти Ленина, начали с ослабления первоначальной политической организации революционеров, которые, придя к власти в 1917 г., создали государство, спасли страну от распада и обещали великое будущее. Теперь они предпочитали свои собственные методы, сочетавшие ускоренное экономическое развитие и выраженную форму политической архаики, что привело некоторых комментаторов при характеристике сталинского государства к термину «аграрный деспотизм». Во всех случаях мы имеем дело с феноменом несовременного модернизирующегося государства - загадкой, повлиявшей на судьбу страны на многие десятилетия.

Это направление размышлений может понадобиться при попытке понять советский феномен и его историческую траекторию в целом. Противоречия, присутствующие в категории «старомодного модернизатора», продолжались и проявлялись под разными масками и после смерти Сталина. Модернизационный аспект в деятельности государства (индустриализация) задал некоторое русло развития (урбанизация, образование, вертикальная социальная мобильность), ставшее освобождением для большого количества людей, хотя этот процесс и сдерживали. Один из ключей к советской загадке - понимание механизма взаимодействия между процессом освобождения и факторами, его ограничивающими.

Развития в обычном смысле этого термина не могло произойти без перехода миллионов крестьян из сел в города, что частично прикрывало пропасть, которая существовала между привилегированными слоями и широкими народными массами. Такая динамика развития сочеталась с плебейским духом и характером революции.

Советское социальное развитие было на самом деле весьма обширным и глубоким, давая эффект, различавшийся от периода к периоду: 1920-е гг., сталинский период и постсталинское время. Часто используемый и иногда критикуемый термин «современность» (modernity) подходит, если мы различаем факты и их идеологическую раскраску, которая присутствует в нижеприведенных источниках.

Индикаторы модернизации в СССР. Одним из этих источников является монография «Социальная история России» в двух томах, недавно опубликованная Борисом Мироновым[3-22], российским историком и специалистом по статистике. Его подход базируется в основном на антропометрических данных, хотя он отводит значительное место и социальным факторам. Его труд отличается хорошим анализом и большим объемом информации. Но читатели должны быть внимательными к очень субъективному и метафорическому характеру некоторых утверждений Миронова, на которые мы иногда будем ссылаться, хотя в основном они говорят сами за себя.

Выбор Мироновым «Запада» не просто в качестве модели, а в качестве абсолютного мерила для исторического развития обезоруживающе наивен. Читатели могут делать выводы сами, а я расскажу о его открытиях. В итоге все сводится к тому, чтобы проинформировать нас о том, что Россия не была Западом. Очевидно, что недостаточно просто перечислить все то, в чем Восток испытывал недостаток при сравнении с Западом. На протяжении веков «Восток» (на самом деле, несколько разных Востоков) основали государства, разрешили проблемы и создали культуры; соответственно, мы должны проверять вещи изнутри, а не просто ссылаться на несуществующее.

Тем не менее мироновский взгляд на развитие СССР, в том числе на период, который мы называем модернизацией, реалистичен и компетентен. Россия отличалась от Запада тем же, чем подросток отличается от взрослого человека: она была эмоциальна, гиперактивна, без достаточного самоконтроля и благоразумия, склонна к экспериментаторству, наивна и абсолютна в своих запросах, но в то же самое время она была наделена природным любопытством и способностью воспринимать новое. В конце концов, подросток не означает «отсталый взрослый». Россияне не создали западных институций, но не потому, что они не могли этого сделать, а потому, что они не чувствовали в них необходимости. Все, что являлось ценным на Западе, раньше или позже появилось и в России, если не в начале XX века, то под его конец.

Миронов выдвигает на первое место секуляризацию социального сознания, которая, как нам это видится с Запада, превалирует до сих пор: российская система ценностей стала полностью светской и гражданской. Демографическая революция освободила женщин от тяжелого бремени рождения детей, обреченных на смерть в младенчестве. Социальная структура получила новую перспективу: социальная мобильность достигла высокого уровня, социальные классы стали открытыми. Общество в целом стало более восприимчивым к влиянию западных ценностей и поведенческих норм. Возникла модель ядерной семьи (nuclear family), где детям уделялось большое внимание, а женщины получали законное равноправие и высокий социальный статус. Развивалась урбанизация: страна стала в основном городской, и ее обитатели переориентировались на городские модели потребления. Они автоматически переключились с сельско-общинных форм социальной организации на другие, более сложные, включающие в себя и сельское хозяйство.

Таким образом, к концу советской эпохи модернизация сделала большие шаги на пути к западным моделям. Была создана хорошая система социального обеспечения (пенсии, здравоохранение, пособие беременным женщинам, пособие многодетным семьям), список можно завершить упоминанием замечательного развития образования и интеллектуальной культуры в целом. Кроме того, империя стала конфедерацией де-юре, а неславянские нации получили опыт подлинного развития. Именно в советский период в России возникло «дисциплинированное» общество (Миронов использует термин Фуко), что дало избежать революционного взрыва при переходе к постсоветскому режиму. В широком смысле дистанция между Россией и Западом, таким образом, уменьшилась, и страна перестала быть частью развивающегося мира. Миронов, конечно, осведомлен о средствах, использовавшихся в начале модернизации, - и он прав, подчеркивая выдающийся результат. Я бы добавил еще несколько черт: личная физическая безопасность, библиотеки, широкая читающая публика, интерес к искусству в целом и поэзии в частности, важность науки. По причинам, мне неизвестным, Миронов не отмечает того факта, что начиная с 1991 г. все эти индикаторы развития ощутимо ухудшились. Между тем это знание необходимо для лучшего понимания советского феномена и его наследия.

Затем Миронов обращается к методу, заимствованному у западных исследователей: использование антропометрического критерия, например, роста молодых людей во время их призыва на обязательную военную службу - он считает, что это хороший индикатор для измерения колебаний социоэкономического положения страны.

Мы видим, что средний рост мужчины начал снижаться с 1850-х гг. (из-за Крымской войны) и продолжил опускаться после освобождения крепостных. Кризис длился 30 лет, и его главными жертвами были крестьяне, находившиеся на грани истощения, поскольку они несли основной груз войн и налогов. В 1880-е гг. условия жизни населения немного улучшились. Различные данные (среди которых не все надежны) говорят, что питание ухудшилось в период между 1850 и 1890 гг., но потом снова улучшалось вплоть до 1910 г. Между 1850 и 1890 гг. уровень смертности был высоким и нестабильным, но после 1890 г. уменьшился благодаря прогрессу в области медицины. После реформ Александра II было много разговоров о вырождении жителей России - велись они на основании физических данных молодых рекрутов и продолжались вплоть до конца века, хотя улучшение началось в 1880-е гг. Миронов приводит оценки национального дохода в 1885-1913 гг., сделанные П. Р. Грегори: они показывают рост потребления на душу населения начиная с середины 1880-х годов.

Как мы знаем из достоверных источников, опубликованных позднее, к 1927 г., население оправилось от разрухи Первой мировой и Гражданской войн. В городах средний рост призывника составлял 1,676 м, в сельской местности - 1,675 м. Их средний вес был 61,6 и 61,9 кг соответственно. Следовательно, индекс массы тела (пропорция вес - размер) был 22 в первом случае и 22,54 во втором. Эти данные показывают то, что Миронов называет «хорошим биостатусом». Вопреки тому, что можно было бы ожидать, уровень рождаемости продолжал увеличиваться в период между концом Гражданской войны (1920 г.) и поздними 1960-ми гг. (и даже между 1985 и 1991 гг.) - это значит, что в этом отношении 1930-е гг. и Вторая мировая война не оказали влияния.

Начиная с поколения 1936-1940 гг. увеличение среднего роста шло быстро как в городах, как и в деревне. За четверть века мужчина в среднем вырос (по разным оценкам) от 47 до 61 мм - беспрецедентный скачок! Это означает, что во время советской эпохи «биологический статус» жителей городов, а также, возможно, и сельских жителей продолжал улучшаться.

«Как же это было возможно, тогда как мы знаем, что государство постоянно ухудшало уровень жизни?» - спрашивает Миронов. Его гипотеза заключается в том, что в 1930-1950-е гг. подушный семейный доход вырос благодаря внутренним ресурсам и частично за счет внешних ресурсов по четырем позициям. Уровень рождаемости сильно уменьшился - и с ним цена воспитания детей. Медицинские расходы также уменьшились для населения в целом и для детей в частности. Многие женщины, которые прежде не работали, теперь могли это делать, потому что, с одной стороны, детей стало меньше, а с другой - потребность в рабочей силе была огромной, а государство предоставляло место для ребенка в яслях и детских садах. Наконец, лучшее распределение материальных ценностей также способствовало улучшению «биологического статуса». К этому мы могли бы только добавить, что это прекрасная, но неизученная тема.

Все это нужно рассматривать в рамках демографической революции, которая произошла в России между 1920 и 1961 гг. (позднее, чем на Западе, где она датируется началом века). Она проявилась в сильном снижении уровня рождаемости (в соответствии с желанием родителей), успешной борьбе против инфекционных заболеваний и уменьшением детской смертности, что в результате дало более современный, рациональный образец воспроизводства населения.

Некоторое снижение уровня рождаемости наблюдалось и после реформ 1861 г., дальнейшее снижение может быть отнесено к разрушительному действию двух мировых и Гражданской войн. К середине 1920-х гг. довоенный уровень рождаемости восстановился. Во второй половине 1920-х гг. появилась тенденция к снижению, которая сохранилась на протяжении 1930-х гг., и рождаемость 1941 г. была на 25 % ниже, чем в 1925 г. Позже Вторая мировая война усугубила упадок. Тем не менее в мирное время довоенный уровень так и не был восстановлен. После небольшого взлета 1949 г. начался острый необратимый упадок.

Две цифры иллюстрируют рамки явления: Россия прошла путь от уровня рождаемости в 206 на тысячу в 1920-х гг. до 29 на тысячу в 1960-х гг. Главной причиной было желание жителей России иметь меньше детей, особенно с помощью абортов (самый высокий уровень в мире). Некоторое значение привнесла тенденция откладывать время заключения брака, высокий уровень разводов и увеличение числа незамужних женщин.

Нисходящая тенденция уровня рождаемости компенсировалась необычайным снижением уровня смертности (39,8 на тысячу в 1880-х гг., 30,2 - в 1900-е, 22,9 - в 1920-е, 7,4 - в 1960-е гг.) и ростом средней продолжительности жизни (28,3 года в 1838-1850-х гг., 32,34 - в 1896-1897 гг., 44,35 - в 1926-1927 гг., 68,59 - в 1958-1959 гг.) и соразмерным ростом числа пенсионеров. В 1926 г. на каждые 100 правоспособных людей приходилось 92 человека из числа неактивного населения (71 ребенок и 16 пенсионеров). В 1959 г. число неактивного населения было равно 74 из 100 (53 ребенка и 21 пенсионер). В период 1926-1959 гг. средняя цифра составила 20 % на семью.

Поскольку большая часть неактивного населения получала пенсии, семьям помогали соответственно. В результате снижения уровня смертности и увеличившейся продолжительности жизни общество и семья получили определенные преимущества. Миронов делает заключение, что все выиграли от демографической революции, которую он называет «рационализацией процесса воспроизводства».

Этот тип современного воспроизводства упорядочивал весь жизненный цикл семьи и отдельной личности, особенно женщины. Детородные функции, которые требовали таких огромных усилий от них в прошлом, от начала брачного возраста до менопаузы, были теперь замкнуты в узкий промежуток их жизни, это позволяло им работать и помогать увеличению семейного дохода. Женщины на самом деле стали важной частью рабочей силы во всех ключевых отраслях. К 1970 г. многие из них были хорошо образованны, выбрали для себя техническую профессию и участвовали в научных исследованиях. Миронов имеет право настаивать на том, что «ни в одной другой стране в мире не было такого высокого уровня женского участия в труде и культуре».

Мы можем остановиться здесь на минутку только для того, чтобы подчеркнуть, что, будучи в принципе верной, эта фраза поражает своим чрезмерно триумфальным тоном. Большинство советских социологических исследований показало, что на самом деле эмансипация женщин была ограничена по двум позициям: чисто символическим присутствием во властных структурах и крепкой патриархальной системой в городе и в деревне. Это усугублялось недостаточными поставками бытовой техники. Поэтому, как и прежде, возвращаясь домой после тяжелого трудового дня, женщина проводила еще три часа, делая домашнюю работу, зарабатывая широко распространенное расстройство - хроническую усталость. В 1960-е гг. государство совершило «героические» усилия по увеличению производства и поставок бытовой техники и получило удовлетворительные результаты. Но этого было недостаточно, чтобы устранить те немалые препятствия, которые мешали равенству женщин.

Несмотря на все эти оценки, индикаторы женской эмансипации неоспоримы, и мы обязаны Миронову своим лучшим пониманием изменений, которые произошли в социальной структуре страны и в формировании того, что я называю «новым обществом», в рекордные сроки и несмотря на прошлые катаклизмы. Данные о демографии влекут нас дальше, к следующей главе, одновременно отражая и подлинное освобождение, и более темные реалии.

На данный момент следует просто упомянуть то явление, которое описано Мироновым как специфическое для советского общества и никогда не было тщательно изучено, хотя его важность подчеркивала известный социолог Татьяна Заславская из Академии наук. Миронов пишет, что «уравнивание доходов широких масс населения до определенного среднего уровня представляло собой еще один внутренний резерв, который советское общество могло мобилизовать». Он делает еще более сильное утверждение по поводу того эффекта, который произвело снижение неравенства между уровнями доходов разных социальных групп, на улучшение «биологического статуса» населения: чем беднее общество, тем более велико неравенство в «биологическом статусе». У нас нет какой-либо надежной оценки этого неравенства в СССР, но государство усердно работало над тем, чтобы снизить материальное неравенство, и в этом, несомненно, преуспело.

Значительная мобильность населения и смешанные браки между людьми из разных регионов и культур сильно повлияли на такие индексы, как рост призывников и феноменальный уровень урбанизации (от 15 % в 1921 г. до 50 % в 1961 г.). Хотя система предлагала своим гражданам гораздо более низкий уровень жизни, чем в западных странах, удивительно то, что по крайней мере до 1980-х гг. рост мужчин в России продолжал увеличиваться приблизительно в таком же темпе, как и в развивающихся странах.

Из работы Миронова мы прежде всего выделяем его идею о том, что улучшение «биологического статуса» (и набора факторов, которые его создали) было «секретом» системы. Секретом, о котором она сама не знала. Известно, что в постсоветский период «биологический статус» населения, без сомнения, пошел на спад, что, возможно, и вызывает тоску по умершей советской системе, которую испытывают многие российские граждане.