Глава 23. Достижения и провалы урбанизации

Существование советского режима в постсталинский период было относительно коротким, но исключительным по интенсивности историческим опытом. После смерти Сталина мы наблюдаем отход от массового террора и исчезновение других черт, связанных с «порабощением» населения. Изменения, последовавшие после окончания этого рабства, были очень значительны. Они принесли расширение личной свободы - и это нужно признать, а не отвергать с презрением на том основании, что демократическая система предлагает гораздо больше

Т. А. Маврина, Суздаль. Базар. 1957 год

Наше пристальное внимание к изменению социального ландшафта - бюрократии, политике, экономике и законодательству, всему, что создавало этот ландшафт, то есть к тем аналитическим рамкам, которые дадут нам возможность отличить то, что, с одной стороны, было урбанизировано и модернизировано, и, с другой, было урбанизировано без реальной модернизации. Непростой вопрос выравнивания уровней дохода заслуживает серьезного исследования. Относительное равенство и снижение классовой дифференциации и барьеров среди широких слоев населения - один из незыблемых фактов, нежно вспоминаемый даже многими русскими эмигрантами в США, где экономическое неравенство составляет часть системной этики.

Миронов дает положительную оценку этому феномену, что противоречит его собственным идеям о современности, которую он определяет как приспособление к западной модели. Более того, это подводит его к тому, чтобы рассматривать уходящую старую русскую общинность, унаследованную из сельского прошлого, как знак «зрелости» страны. Но в чем тогда смысл равенства и добрососедства, оказывающих позитивное влияние на физическое и моральное здоровье российских граждан, если не в «несовременной» общинности? Разве ее отсутствие действительно на пользу современным обществам? Всеобщий феномен одиночества в размытой городской толпе является нездоровым продуктом социальной атомизации, которая может быть вылечена только «общинным духом».

Таким образом, если мы в основном остановимся на «механических изменениях» - например, на продолжающейся волне эмиграции, которая по праву называется комплексным феноменом, - важно помнить, что урбанизация дала новое содержание термину «мобильность». Это не означает простого изменения адреса, или места работы, или движения в пространстве. Современная урбанистическая среда, с которой мы имеем дело, включает в себя социальную, культурную, экономическую и психологическую мобильность, которая может быть лучше всего понята при сравнении с традиционным пространственным смыслом термина.

Сложность урбанизации и сила ее изменений состоит в запуске процесса появления множества идей, которые циркулируют по новым каналам коммуникаций и выливаются на население потоками информации, где первое место отдано изобретательности, образованию, интеллектуальной креативности и, кроме того, они порождают новые концепции существования и новые потребности в личной жизни людей.

Все это отстоит на световые годы от сельских ритмов традиционной России, где изменения происходили медленно, и социальный мир, зачастую в виде деревни, с легкостью их усваивал (все знали подробности соседской жизни). Возникало глубокое чувство близости социальной реальности, которое приводило к вере в капризы природы. Цепляние за традиции, ограниченная мобильность и низкие горизонты (часто в буквальном географическом смысле) - вот были их правила.

Без определенного уровня образования и переходных стадий эта сельская цивилизация не была готова к встрече с большими городами и городскими поселениями, важно было получение образования, приобретение профессиональных навыков или изменение профессии. На новоприбывшего горожанина высыпалось огромное количество мировоззрений, личностей, моды, информации и ценностей, приводящих его в смятение, они разрушали знакомые традиционные социальные декорации всех видов. Влияние отдельных идей наряду со стимулом вступить в новые и разнообразные отношения сообществ любого рода - социальных, политических, экономических и культурных - вступали в противоречия с традиционной социокультурной вселенной, преодолевая ее, иногда глупое, сопротивление.

Но не только крестьянский мир впадал в эти противоречия. Городское сообщество испытывало огромное давление государства, просто потому что оно представляло новое, абсолютно другое устройство для управления. Более того, это сообщество было еще очень юным, неопытным в способах самоконтроля и несло большой груз старых традиций. Таким образом, и сейчас это уже очевидно, урбанизацию нужно рассматривать как процесс, равносильный формированию нового сообщества.

Весь переходный период старый крестьянский и новый городской миры сосуществовали бок о бок, а традиции и старые умонастроения перемешивались с волнениями столиц и сложностью «наукоградов». Государство и его основные институты управляли одновременно «несколькими веками» и находились под идеологическим и политическим давлением смешанных групп. Комплекс взаимодействия культур и умонастроений, который на этом этапе отражался в сфере политики и государства, выражался в смешении религиозных и светских элементов, которые можно увидеть как в государственной символике, так в способе проявления силы, а также в реакции народа на проявление силы государства. Культ Сталина, взрыв народного горя после его смерти, принятие авторитарного государства и феномена в лице Никиты Хрущева - не только его манеры руководить и широкомасштабного протеста, который он вызвал у народа и интеллигенции, - все это показывало, что социальный и культурный ландшафт претерпевал большие изменения. Урбанизация развивалась, и городское сообщество становилось доминирующим образом жизни.

Какими бы ни были пережитки прошлых традиций и практик, урбанизация трансформируемого общества вынуждала правительство адаптироваться к этой новой сущности, поскольку в ином случае оно не могло бы управлять страной, которая остановилась бы в своем развитии. Иными словами, государство и правительство сами должны были стать мобильными, чтобы ответить на вопросы совсем другой исторической программы.

Изменения, которые мы уже обозначили, особенно касающиеся репрессий, были реакцией на задачи нового уровня сложности, которые новая реальность поставила перед государством. Старые методы насилия и мобилизации больше не подходили: требовались новые средства и новые, более продуманные стратегии. Зачастую проблемы проявлялись неожиданно, и способность их разрешения придавала гибкости в переговорах с населением.

Бюрократическая верхушка состояла из неофитов, которым пришлось контролировать урбанистический «лабиринт», а он, как правило, был независимым и непокорным. Урбанизация шла рука об руку с модернизацией, диктовала новые тенденции в социальном поведении и накоплении специфических «ресурсов», которые в основном и спасли политику государства. Эта огромная концентрация живой энергии не могла регулироваться теми методами и аппаратом, который был создан, для того чтобы управлять в основном сельским населением и относительно маленьким городским сектором. В этом конкретном случае «зов истории» заставил государство принять новую реальность и измениться, с тем чтобы возглавить активные силы урбанистического сообщества и сконцентрироваться на тех областях, в которых оно было компетентно.

В этом отношении изменения, произошедшие в начале хрущевского периода в области уголовной, трудовой, образовательной и социальной политики, о которых мы писали во второй части этой книги, выглядели многообещающими движениями в правильном направлении. Они означали, что система признает изменение общества в целом и дает возможность появиться новым формам отношений между обществом и государством. Этот процесс продолжился одновременно с «демилитаризацией» общества и режима. Обоюдное перекрывание социальных и экономических факторов стало особенно сложным, и государство старалось этому соответствовать, приспосабливаясь к новым потребностям и настроениям.

С точки зрения рабочих, отношения между сферой труда и государством часто описывались шуткой, которую мы уже цитировали: «Вы делаете вид, что платите нам, мы делаем вид, что работаем». Некоторые принимали это за чистую монету, хотя в этом остроумном замечании была и доля истины - например, существование молчаливого общественного договора, который никогда не был подписан или ратифицирован, где стороны приходили к обоюдному согласию о ведении низкоинтенсивной и низкопродуктивной экономики.

Последствия этого были многообразны и многочисленны. Первым было то, что он касался относительно небольшой группы конфликтов на производстве и, возможно, в обществе. Но он также означал низкий уровень жизни, который побуждал людей искать другие способы зарабатывать деньги легальным и полулегальным образом (частные земельные участки, вторая работа). Последствия этого процесса не обязательно были отрицательными.

В свою очередь, административный слой, который получил хорошее образование и гораздо крепче «сидел в седле», провернул целый ряд операций, законных и незаконных, которые были необходимы для успеха официальной стороны дела. Иногда они меняли направление и просто совершали уголовные преступления (коррупция, черный рынок). Для того чтобы достичь целей, поставленных планирующими ведомствами, министерские органы и руководители отдельных предприятий научились защищать себя с помощью целого комплекса мер.

Фактически они создали систему, базирующуюся на неформальных правилах: наращивание неразрешенных складских помещений, средств производства и рабочей силы; использование толкачей и других посредников для получения необходимых поставок по неофициальным каналам; саботаж и пренебрежительное отношение к официальному следствию и милиции и, наконец, создание могущественной сети союзников и лобби на самом верху. Эти административные структуры избегали реального контроля партии (и любого другого) и были недалеки от того, чтобы стать настоящими держателями «акций» государственной власти.

Реальность урбанистического сообщества и национализированной экономики относится и к изменениям в образе действий самой партии, которая в отношениях с верхними эшелонами бюрократии прибегала к силовым методам. Более низкая ступень общества, рабочие, была частью того же общества, что и административная сеть, в которой они работали. По существу, они были как источником, так и адресатом общественного мнения, настроения, практик и интересов. Интересы группы бюрократов (руководителей экономических отделов, военно-промышленного комплекса, научного сообщества, вооруженных сил) наряду с интересами, мнениями и правами низших бюрократических слоев (все они были членами профсоюзов) были узаконены де-факто. Подобным образом право специалиста торговаться по поводу условий договора на работу было признано де-факто на «рынке труда специалистов». Существование рынка труда дефакто и де-юре стало частью советской реальности, так же как и весь комплекс взаимоотношений между управленцами, рабочими, союзами и партией.

Теперь забота об общественных ожиданиях и желание им соответствовать часто отмечались в правительственной программе, а образ действий правительства дал такой крен, которого не было с конца НЭПа. Партийные и государственные документы, опубликованные в то время или позднее обнаруженные в архивах, рассказывающие о настроениях различных социальных слоев, содержат довольно много информации и предостережений, если правительственные или государственные структуры выражали беспокойство по поводу определенной политики (или ее отсутствия), которая влекла за собой риск создать недовольство. Отношение рабочих было главной заботой власти и часто обсуждалось аппаратом, особенно когда отчеты показывали, что они переставали посещать партийные собрания, молчали или освистывали выступающего, не говоря уже о более выраженных формах протеста, к которым они прибегали (увеличилось количество забастовок).

Новые тенденции и мнения, появляющиеся среди студентов, интеллектуалов и административных кадров, широко обсуждались и записывались. Хотя боевой дух этих слоев был слабым, он зачастую выражался в ненависти к партии. Вот отчего, когда коммунистическая политика провоцировала массовое недовольство, она официально отзывалась или приостанавливалась. Если женщины отказывались выйти на работу до того, как дети будут устроены в ясли, власти совершали ответные шаги: ответственный за такое положение дел получал выговор, проводилась реорганизация, предпринимались шаги по улучшению социальной политики - и предлагалось соглашение. Это означало де-факто и даже де-юре признание разных прав в большом масштабе.

Таким образом, общественное мнение и переговоры с гражданами составляли часть социокультурной сцены. Когда этот процесс прерывался опрометчивыми политическими решениями (как время от времени происходило при Хрущеве), за них в политическом смысле назначалась определенная цена.

Принимая в расчет усилия, совершенные для улучшения гражданского и уголовного кодексов и модернизации юридической системы, можем ли мы говорить о Reichstaat (правовом государстве)? Нет. Если быть последовательным, к этой категории относится только та законность, которая частично, но однозначно принадлежала только самой верхушке власти. Система должна была расширить права критиков, по крайней мере, одарить оппозиционеров правом на справедливый суд. Но этого не произошло. Мы с уверенностью можем говорить о возросшей роли закона и правовой системы, за которыми последовала отмена тайных несудебных процедур и произвола при исполнении закона.

«Массовые беспорядки» в Новочеркасске variety расследовались КГБ, потому что никто не знал, что с ними делать: в этом случае военное вторжение повлекло значительное число потерь. Недавно появилась книга, написанная на основе исследования архивов, в которых содержатся данные о тех событиях, что были главной заботой Владимира Семичастного[3-23].

В брежневский период зафиксировано девять случаев массовых восстаний, семь из которых произошли в первые два года его правления. При Хрущеве общее число восстаний было в два с половиной раза больше. Между 1957 и 1964 гг. оружие использовалось в восьми случаях; при Брежневе - в трех (все в 1967 г.). При Хрущеве количество убитых и раненых среди восставших равнялось 264, а при Брежневе пострадал 71 человек. Общее количество потерь во время восстаний на протяжении 25 лет было равно 335 - большая часть из них раненые (но эта цифра неточна). Таким образом, среднегодовой показатель равен 13,4 раненых или убитых (хотя многие годы свидетельствовали, что восстаний не было). Было бы полезно получить сведения о примерах восстаний в других странах (их охвату и потерям). Была ли советская цифра - 335 раненых и убитых за 25 лет - необычной при огромном размере страны и недемократическом режиме?

Будем надеяться, что та панорама изменений, нововведений и реформ, которые мы описали, даст читателю возможность увидеть разницу между сталинской и постсталинской моделями. Устранение массового террора как средства управления заставило власть, и прежде всего партию, заняться тем, что я называю «переговорами» с основными социальными и бюрократическими действующими лицами, увеличив зависимость режима от них.

«Пересталинизация» (чрезмерное увлечение Сталиным) советской истории, расширение ее в прошлое и в будущее является общей практикой, которая преследует целый ряд целей, но не отвечает на исторический запрос. У нас нет причин игнорировать степень и значение изменений в социальной структуре, стратегический вес отдельных социальных групп (больших или малых), слияние государственного аппарата с партией, конец массового террора - пока, конечно, мы рассматриваем только некоторые идеологические гипотезы, которые сопротивляются попыткам раскрыть комплексную историческую реальность.

Мы не должны забывать, что общество и режим не были защищены от возможности возникновения реакционных идеологических и политических течений, в том числе и среди государственных и партийных руководителей. Здесь мы затрагиваем эту огромную тему исключительно для того, чтобы коснуться трудностей процесса десталинизации и движения за реабилитацию Сталина. Продолжающиеся внутренние дебаты о десталинизации внутри постсталинского руководства и среди хрущевской оппозиции были сосредоточены не на продолжении сталинизма как такового, а на образе Сталина как строителя государства и руководителя державы; на готовности использовать решительные методы, когда на карту поставлены государственные интересы. Неудивительно, что среди руководителей диктаторского режима были несколько человек, защищавших этот взгляд. Тем не менее важно отметить, что, несмотря на все «пробные шары» и полумеры по восстановлению образа Сталина как великого руководителя, реабилитации не произошло, потому что она более не имела смысла. Даже среди сталинистов больше никто не защищал идею кровавых зачисток. Политические аресты, конечно, продолжались, но они были направлены на настоящую критику и реальные политические действия, а не на выдуманные преступления, в которых людей заставляли «сознаваться». У них было мало общего со сталинским периодом как по характеру, так и по размаху.

Но если мы не предложим широкой картины того, чем система была все это время, наш тезис о том, что она изменилась, повисает в безвоздушном пространстве. Снизу все выглядело как настоящий хаос: массы людей и органов действовали так, как они считали нужным, в то время как значительное число декретов и законов, изданных Центральным комитетом или, более торжественно, совместно с Советом министров, не соблюдались или исполнялись только несмелыми. Массовые явления, такие как текучесть рабочей силы, оставались на уровне декларации. Чиновники не теряли работы, даже если они воровали. Одни судьи не соглашались с жестокостью некоторых законов и искали пути уменьшения ответственности, если они чувствовали, что наказание не имеет смысла; другие делали прямо противоположное, в силу того что находили новую политику слишком либеральной.

Все это означает, что история, ограниченная государственной политикой, ведет к неполной и неточной картине. Исторические события, которые мы рассматриваем, приняли форму процессов, лишь частично зависящих от политических мер. На самом деле они в основном и даже полностью произошли спонтанно (мы уже сталкивались со стихией).

«Те, кто наверху», были не только покровителями волюнтаризма. Политбюро управляло с помощью 2-4 миллионов человек, составлявших сильный слой начальников («боссов» в широком смысле слова): около миллиона людей на высших постах, миллион на административных постах меньшей важности и еще миллион руководителей промышленных предприятий. Они составляли широкий социальный слой со своей собственной историей и социологией. Его члены преследовали собственные интересы - так же как и рабочие, крестьяне, интеллектуалы, работавшие под их началом. Таким образом, мы видим, что руководители промышленных предприятий создавали свои фабрики в хорошо развитых регионах, даже если это было формально запрещено, и поддерживали трудовые резервы, накапливая и другие запасы по схемам, которые уже находились вне закона и, что важно, не финансировались. (Так откуда же брались деньги? Секретные фонды?) Даже правила, созданные номенклатурой, обходили для того, чтобы предложить хороший пост или продвижение по службе, создать сеть закадычных друзей вокруг босса с близким сопутствующим кругом, кликой и клиентелой - это просчитал бы любой социолог.

Такое спонтанное развитие затрагивает все социальные группы любого режима: начальники занимаются своими делами, в то время как их подчиненные делают все, что можно, законно или незаконно, для продвижения своих собственных интересов. Соответственно, когда привлекается широкий круг факторов, мы можем показать несколько интерактивных динамичных процессов, которые воссоздают реальность более комплексно, чем клише официальных портретов. Социальные изменения, происходившие во время лихорадочной стадии урбанизации, сопровождались новым уровнем социальной комплексности. Она выражалась в постоянно растущей движущей силе «социального фактора» (большая свобода передвижения для рабочих, создание рынка труда для специалистов, которые стали интеллигенцией). Этот уровень сложности сдерживал их, проверяя границы политический системы.

Социальный фактор, которому мы уделяем внимание на всем протяжении книги, помогает оценить весь комплекс социальной действительности и глубокие изменения, сопровождавшие его. Существование советского режима в постсталинский период было относительно коротким, но исключительным по своей интенсивности историческим опытом. После смерти Сталина мы наблюдаем не только отход от массового террора, но и исчезновение других черт, связанных с «порабощением» населения.

Изменения, последовавшие после конца этого рабства, были очень значительными: они принесли расширение личной свободы - и это нужно признать, а не отвергать с презрением на том основании, что демократическая система обычно предлагает гораздо больше. Судьба режима без увеличения воздушного пространства для народа была бы неясной: улучшение социальных условий, вопросы безопасности труда, более короткий рабочий день, более длинный отпуск в более доступных курортных местах, более высокая заработная плата (хотя и не обязательно) - все это нужно учитывать в нашем критическом анализе системы.

Таким образом, как мы и обозначали во второй части книги, трудовые отношения теперь базировались на трудовом кодексе и правовых гарантиях, которые давали рабочим право на изменение места работы. Права рабочих и служащих были более четко определены и лучше защищены: закон давал возможность ставить под сомнение решение руководства и добиваться решения дела в судах или других специальных органах, созданных для того, чтобы организовывать рабочие слушания, - здесь у рабочих был хороший шанс выиграть.

Этот процесс, конечно, стимулировал повышение образовательного уровня рабочих, частично благодаря потоку выпускников общеобразовательных школ, которые шли работать на фабрики. Они создали значительное социальное давление на руководство и правительство, когда осознали пропасть, пролегавшую между их уровнем образования и стремлениями и все еще относительно примитивными условиями работы на промышленных и других предприятиях, которые внедряли технологические инновации гораздо медленнее, чем ожидала молодежь. Несмотря на то, что многие рабочие из предыдущих поколений приспособились к низкоинтенсивной системе, образованная часть была, конечно, разочарована. Неудовлетворенные монотонным, архаичным и зачастую даже немеханизированным характером своей работы, они были готовы искать более интересную работу где угодно, и сейчас у них было на это право. Для того чтобы удержать их, предприятия должны были улучшить свой технологический уровень. Но для этого нужно было изменить всю систему стимулирования в области промышленности (и в экономике в целом) - эта перспектива поднимала чрезвычайно сложные экономические проблемы и была настоящей головной болью для руководства.

Здесь термин «социология» означает сочетание интересов, взаимодействий и практик социальных групп, а также подходит при описании производства, обмена идей, идеологий, политических тенденций и настроений, которые происходили очень интенсивно. Эта интенсивность была связана с возросшей ролью интеллигенции, растущим весом общественного мнения, которые проникали в бюрократию и партийный аппарат, а также распространялись среди молодого работающего населения. Некоторые считали, что история не может быть политической, только идеологической, в стране, которая не признает права на существование другого политического мнения, свободу самовыражения и организованные формы протеста.

Однако на самом деле в СССР существовали идеологические и политические направления деятельности и даже были найдены способы для того, чтобы они были услышаны, хотя и не предполагали организации, а просто шли по пути свержения режима. Те, кто вступал на этот путь, рисковали попасть под пристальное внимание спецслужб, но они, будучи могущественной силой, оказывались бессильными, сталкиваясь с распространением идей среди молодежи и широких слоев населения, бюрократии, армии или интеллигенции. Когда идеи начинали распространяться, история (или, как предпочитают говорить некоторые, политическая социология) захватывала власть, и милиция была бессильна, особенно если это мнение было популярным среди руководства и даже в рядах спецслужб.

Партия была не просто бессильна, она отступала перед этими идеями и тенденциями: разнообразие (иногда опасное) национализма или этатизм, глубоко укоренившийся в ее круге, выражался почти открыто и безнаказанно, хотя таким образом они помогали подорвать ту власть, которая их терпела. Но антирежимные силы не могли никого серьезно напугать.

Режим не был свергнут: он умер в результате истощения своих внутренних ресурсов и распался под собственной тяжестью - это отдельный прецедент в истории падения империй. Конечно, существовали определенные личности и силы, которые желали его свержения, но они не обладали достаточной поддержкой народа. Мы знаем, что при Юрии Андропове органы арестовали потенциальных оппонентов и заговорщиков (около 8,5 млн. человек), в основном на юго-востоке России, а также среди столичной интеллигенции. Но эти элементы никогда не могли бы стать согласованной политической силой.

Полицейского контроля и информаторов (стукачей) недостаточно, для того чтобы объяснить мощь системы. Граждане должны были сами найти в системе что-то, чего желали или за что испытывали благодарность: живя в стране с международным статусом, относительно социально однообразным населением, возможностью социального продвижения для неблагополучных слоев или относительной новизной дарованных свобод де-юре или де-факто, во время восстановления системы после смерти Сталина и даже во время ее упадка. Все эти свободы были связаны с новой урбанистической реальностью, которая, возможно, была еще слишком незрелой, чтобы учесть появление новых, четких политических стремлений и возможность привлечения к ним широкой народной поддержки.

В контексте расширения урбанистического сообщества возникновение социологии как научного знания было естественным и крайне значительным процессом. Импульс, направленный на развитие до сих пор запрещенной дисциплины, шел не только из академических кругов, но и от разных официальных лиц и аналитиков из Госплана, Министерства финансов, ЦСУ и Государственного комитета по труду - органов, чья сфера деятельности не было ограничена одной отраслью, а охватывала всю экономику, общество и органы управления. Чтобы остаться непревзойденным, КГБ с помощью Академии наук создал институт для социологического исследования разных сред, особенно студенческой, с упором на поведение, которое могло быть названо антиобщественным, реально или потенциально враждебным режиму.

Социология быстро развивалась. Сознательно или нет, социологи стали группой влияния (поддерживаемой академическими институтами и их членами) и быстро оказались востребованными в вопросах лучшего понимания общества, производственных помещений, молодежи и ее стремлений, положения женщин и т. д. Статьи ученых предлагали тот образ действительности, у которого было мало общего с клише и риторикой официальной идеологии. Они создавали эту реальность из сознания обычных людей, а также партийных и государственных чиновников, подстраивая ее к новым реалиям, задачам и подходам.

Государственные органы начали заказывать социологические исследования. Появилось много разных социологов (Татьяна Заславская и ее коллеги в новом академическом центре в Новосибирске, другие в Москве и Ленинграде).

Они, без преувеличения, проводили настоящие исследования, посвященные условиям жизни в сельской местности, фабрикам и ведомствам. Экономисты из разных центров, особенно работавшие в Центральном институте математической экономики, оказались вовлеченными в интенсивные исследования, переходящие в научные работы, которые - опубликованные или нет - передавались правительству (некоторые из них заказывались; другие выполнялись по инициативе исследователей). Политологи также вырабатывали свое мнение, даже если их об этом не просили. Они добровольно посылали меморандумы в адрес руководства, протестуя против некоторых политических шагов (например, ввода войск в Афганистан).

Правительство и партийный аппарат отбирали академических экспертов на роль временных или постоянных советников. Эти академики были той частью интеллигенции, которая лучше всего приспособилась к сложной урбанистической реальности, они искали новый тип анализа, который был далек от официального идеологического дискурса или ретроградного агитпропа. В этом отношении правительственные круги были иногда более открытыми, чем партийный аппарат, который был полон брежневцев, хотя их влияние компенсировалось желанием нескольких отделов создать свой собственный «мозговой трест». Юрий Андропов, который, возможно, инициировал это направление, рекомендовал несколько очень умных, смело мыслящих людей в этот отдел. После падения режима многим из них пришлось продемонстрировать свои интеллектуальные и моральные качества, чтобы вызвать доверие к своей деятельности в прошлом.

Это образованное урбанистическое сообщество испытало гораздо больше, чем мы только что говорили. Политически оно создало не только просвещенных реформаторов, но также реакционеров и сторонников жесткого курса разных оттенков. Но мы здесь сосредоточились на новизне и сложности урбанистической реальности, которой должен был противостоять режим, мы не рассматриваем все политические течения, а тем более те, которые были готовы изменить направление.

Что «говорила» экономика? Функционирование экономической системы страны стало больше чем проблемой. Роковая дихотомия оказалась действенной: новая социальная структура расширялась, а уровень экономического роста продолжал снижаться. Этого достаточно, чтобы определить, что уровень роста национального дохода (согласно западным оценкам) достиг приличного уровня - 5,7 % за год в 1950-х гг. (практически такой же быстрый рост был в первую пятилетку), но, упав до 5,2 % в 1960-е гг., составлял 3,7 % в первой половине 1970-х и 2 % в 1980-1985 годах.[3-24]

Роберт Дэвис подтвердил эту картину. С середины 1970-х гг. советский уровень роста был так низок, что в первый раз после 1920-х гг. ВНП увеличивался медленнее, чем в США, и намного медленнее, чем в нескольких новых индустриализованных странах. За этими данными лежит еще более сложная реальность, которой не коснулись экономические и политические нормы. Экономические учреждения и ученые знали, что ситуация становится все более острой.

Неудивительно, что человек, отвечавший за доктрину, председатель правительства Анатолий Косыгин, уже в 1966 г. попросил Академию наук оценить положение с точки зрения соревновательности с США. Академия создала отдел, занимавшийся «соревнованием с капитализмом», и таким образом могла заниматься исследованиями без постоянных обращений в Госплан или ЦСУ, которые регулярно снабжали правительство сравнительными данными по развитию западных экономик. В 1966 г. поручение Совета министров было выполнено, и соответствующий отчет поступил в правительство в начале 1967 г. Исследование, проведенное в духе косыгинских реформ (официально запущенных в 1965 г. и положивших начало горячим дискуссиям), искало пути передачи состояния крайней необходимости срочных мер, которые могли бы усилить руку реформаторов.

Картина экономики, предложенная правительству и Госплану, была весьма обстоятельной. Отсутствие доступа к архивам Косыгина не дает возможности сказать, что он думал в этой ситуации, но текст, который у нас есть, является еще лучшим ключом, чем его собственные переживания о жизнеспособности системы. В академическом отчете нет ни слова о бремени военных расходов, блокировавших экономическое развитие. Он показывает все более высокие зарплаты, расширение производства товаров потребления, которое было предпосылкой роста всей экономики, двигающейся по курсу ускоренного технологического прогресса[3-25]. Но Косыгин, конечно, знал об этом из других источников.

Мы знаем, что экономисты Академии показали: СССР отстает от США по всем ключевым индикаторам, за исключением тех, которые рассматривались как ведущие отрасли в конце XIX в. Политики, не одобрявшие проекты Косыгина, возможно, считали, что улучшения экономического управления будет достаточно, для того чтобы устранить потери и увеличить ресурсы без вмешательства в систему. Это был путь, в котором за потери предстояло расплачиваться Косыгину. Но если руководитель правительства занимался проблемой, это не означает, что он нес за нее ответственность: потери были эффектом, а не причиной болезни. Исследуя ее вширь и вглубь, можно определить места закупорки более четко. Эта задача была доверена специальной Комиссии по устранению потерь, обладающей значительной властью и, конечно, поддержкой Косыгина, даже если его оппоненты также были заинтересованы в ее работе (она вообще могла быть создана по их инициативе).

Комиссия была сформирована в 1966 г. и после переименования в Комиссию по экономии государственных ресурсов состояла из глав межсекторных министерств и органов (Госплан, финансы, статистика, труд и зарплата, Госснаб). С помощью других органов ее задача состояла в изучении ключевых секторов системы (мы не знаем, включало ли это огромный военно-промышленный комплекс). Работники комиссии создали огромный отчет о работе административных органов в большинстве отраслей (включая науку, инвестиции, экономические отрасли, культуру и здравоохранение), который был похож на результаты медицинского осмотра огромного нездорового тела. И осмотр велся работниками «больницы» по полной программе. Факты и цифры, конечно, уже были известны Косыгину, но, видимо (как мы предполагаем), его инициатива стала «обоюдоострым мечом». Кроме того, «доктора» ничего не говорили о том, как лечить больного.

Среди других данных комиссия использовала материал, представленный Комиссией государственного контроля, которая детализировала, например, износ и потери сырья; огромный вред, наносимый материалам во время транспортировки; потери топлива и электроэнергии; затоваривание непродаваемой продукцией; производство товаров, которые были слишком тяжелыми и (или) слишком примитивными из-за устаревшей технологии и методов производства; дорогостоящее использование угля из отдаленных регионов, в то время как он был доступен гораздо ближе по более низкой цене[3-26].

Вот только несколько примеров. В экономике огромную роль играло производство труб и трубопроводов. Советская экономика продолжала выпускать больше металлических труб, чем усиленных бетонных (например, для водопроводов), хотя они были на 30-40 % дешевле, даже принимая в расчет те инвестиции, которые требовались при переходе к их производству. Их использование предполагало использовать на 80-90 % меньше металла, а их технический ресурс был в три раза больше. По плану 1966 г. предполагалось производство современных труб только малыми партиями, хотя существовала необходимость в 1 миллионе кубических метров.

Еще одним дорогостоящим отклонением были фабрики, на которых складировались запасы материалов (сырья и конечной продукции) в гораздо большем количестве, чем было запланировано. Все это хранилось в неприспособленных помещениях, иногда на открытом воздухе, то есть страдало от плохой погоды и разворовывалось. Предприятия отказывались продать излишки в случае необходимости, хотя у них было право так делать. Зато, если товары были мало востребованы, фабрики, зачастую пренебрегая правилами, использовали значительные ресурсы для выплаты зарплаты в виде сверхплановой продукции. Были предложены меры, чтобы заставить руководителей предприятий уменьшить загрузку складов до приемлемого уровня.

Другой проблемой стали растущие издержки обращения. Они составляли 5,31 % продажи в розницу в 1958 г. и 6,25 % в 1965-м. Более того, в тот же период сильно повысились цены в рабочих столовых, которые страдали из-за потери товаров во время транспортировки или хранения, низкокачественной упаковки и переплаты персоналу (а также из-за уплаты высоких штрафов).

Многие предприятия предлагали увеличение зарплаты, которая обгоняла производительность труда. В первой половине 1966 г. 11 % промышленных, коммерческих и транспортных предприятий действовали таким образом, увеличив превышение кредита по зарплате на 200 миллионов рублей.

Из-за незаконного увольнения рабочих правительство также терпело серьезные убытки. В 1965 г. в 60 % случаев суды требовали восстановления уволенного рабочего; выплачивая зарплату этим людям, они теряли 2 миллиона рублей ежегодно, в то время как чиновники, ответственные за подобное увольнение, не были наказаны.

Потери, отнесенные к нехватке ассортимента и растрате товаров в коммерческих организациях и продовольственной индустрии, оценивались в 300 миллионов рублей. Преступники отправлялись под суд, но процессы затягивались, и возмещение ущерба шло очень медленно. Многие предприятия не торопились подавать в суд на преступников.

Ситуация в коммерции повторялась в сфере науки и культуры, где возможности были недоиспользованы и было слишком много служащих. Более того, предприятия обычно долго мешкали с тем, чтобы подать заявку на патент технического изобретения. В отчете есть список продукции и оборудования, которые были разработаны давным-давно, но все еще не использовались. Повторю еще раз, потери были ошеломляющие.

В свою очередь Комитет государственного контроля исследовал большое количество промышленных предприятий и сделал свой вклад в литанию с жалобами. Особенно когда обнаружилось, что цена продукции, зафиксированная в плане, постоянно завышалась. Определение ее в текущем году не учитывало цен предыдущих лет, это отражалось в завышении заработной платы, некачественном управлении, перепроизводстве и плохом использовании производственных мощностей. Комитет не скупился на описание неэффективности и потерь, но мы должны отметить «претенциозность» его рекомендаций министерствам, которые «проглотили» ресурсы. Он просто «привлекал внимание министерств к необходимости планировать снижение цены производства более четко». Но какой стимул мог заставить их это сделать?

Как всегда, когда для решения проблемы назначается контролирующая или специальная комиссия, она представляет картину полного хаоса, где ничего не работает. Поэтому нужно пояснить, что многие предприятия работали хорошо: в ином случае экономика развалилась бы еще раньше. Но система достигла критического момента, когда «потери» могли привести к историческим аберрациям: структура, которая производила больше затрат, чем товаров.

Если страна продолжала идти, хоть и хромая, то только потому, что она обладала огромными ресурсами. Следовательно, возникает другой парадокс: очень богатая страна с очень низким уровнем потребления. В результате комиссия предложила всем учиться быть более экономными. На самом деле проблема не была только в потерях. Не менее удивителен тот факт, что система планирования сохранялась на протяжении всего времени, даже при обострении, неэффективности и потерях в процессе производства, которые по определению она должна была предотвратить.

На данный момент чистые экономические и технологические меры не дали такого эффекта. Некоторые эксперты считают, что резервы экономического роста могут быть найдены в дорогостоящем военном секторе, поскольку, согласно бюджету Госплана, 40 % всех новых машин, произведенных СССР, были предназначены для «специальных проектов». Было ли это неподходящим временем, чтобы помочь оживить гражданский сектор?

Это был еще один воздушный замок. В военно-промышленном комплексе технологический прогресс был заложен в потери, и никто не обращал внимания на цену. Непомерная секретность (и непомерная власть этого комплекса) усугубляла ситуацию, и какими бы ни были достижения (а их было много, но они оставались в «закрытых городах», которые много брали, ничего не давая взамен), не существовало способов передачи технологий в гражданскую промышленность.

С другой стороны, советская система «планирования», чьи показатели были почти исключительно количественными, не смогла создать продуманных взаимосвязей между этими показателями и системой стимулов; или баланса между основными социально-экономическими факторами, ведущими к научному и техническому прогрессу, и удовлетворением социальных потребностей, которые изменялись и росли. Советские плановики хорошо знали, что самые успешные западные экономики создали такие взаимосвязи, в большинстве случаев по крайней мере. Формула по опережению Запада существовала на бумаге в кабинетах Госплана - она была выработана в ранние годы режима и во время войны. Но это просто означало, что «болезнь» больше было невозможно выносить. С ростом и изменением экономики методы планирования стали препятствием: они не лечили и даже обостряли болезнь. Система планирования была в смятении, она загнивала вместе со всей политикоэкономической статичной моделью.

Вот почему в том, что касалось Алексея Косыгина, задача была гораздо более сложной, чем просто увеличение сбережений каждого предприятия (промышленного, коммерческого и т. д.). Реальная задача была по силам разве что Гераклу.