Глава 20. Ленин: столетье и миры

В период с 1914 по 1953 г. мы видим настоящий каскад катаклизмов, которые оказали влияние на историю России. Вожди страны, до того как начинали что-то предпринимать, были вынуждены противостоять потоку кризисов, многие из которых случались не по их вине. Ленин не начинал Первую мировую войну, не инициировал падение царизма, и даже ошибки, совершенные демократами при попытке обуздать хаос в России в 1917 г., - не его рук дело

К. Н. Редько, Восстание. 1924-1925 годы

Во введении было сказано, что поляризация мнений и мощное влияние пропаганды, развернутой в годы холодной войны, породили «контекстуальную критику», необходимую для исторического запроса при достижении других целей и выставлении приоритетов, а также для получения результатов от медиа, идеологии, эмоций.

В отличие от других областей знания исследованиям, посвященным Советскому Союзу, приходилось противостоять широко распространенному и горячо отстаиваемому мнению - хорошо структурированному «общественному дискурсу», который был основан на серии методологических ошибок. Они прошли широким фронтом в различных медиа и были преподнесены как очевидные истины.

Первая ошибка состоит в сосредоточении основного внимания на вождях, главных действующих лицах и идеологии, которые описываются как независимые личности и силы, выдернутые из исторического контекста. Во внимание не принимаются ни условия, создаваемые обстоятельствами, ни прошлое, ни окружающий мир. Для многих все началось с момента «первородного греха», в 1917 г. Другие считают, что все началось раньше, в 1902-1903 гг., с публикации работы Владимира Ленина «Что делать?». Соответственно последующие события были развернуты так, как будто они были генетически запрограммированными, а последствия ленинизма - большевизма - коммунизма преподнесены как неотвратимый рок.

Я, конечно, слегка преувеличиваю, но моя ирония подкреплена тем фактом, что работа «Что делать?» была написана в то время, когда вся российская социал-демократия, включая Ленина, была абсолютно убеждена, что предстоящая революция будет либеральной («буржуазно-демократической» в их терминологии) и надолго отдалит левых от власти. В те годы Ленин считал русский капитализм всепобеждающей силой, которую уже не остановить, и видел ее под каждым кустом.

Когда мы смотрим на события с позиции детерминизма, историческое исследование отходит на задний план; а если в нем присутствует «партийная линия» (левая, правая, центристская), оттуда, как из копилки, можно извлечь только то, что туда было положено, ни копейкой больше.

В случае с историографией советского периода есть дополнительное препятствие - общая тенденция не принимать в расчет произошедшие социальные изменения. Ошибку в изучении общества на протяжении длительного периода и почти стопроцентное внимание, уделяемое описанию властных структур, иногда объясняют формулой: «Там не было общества, был только режим: Кремль, Старая площадь, Лубянка - три адреса, и больше ничего». Но еще недавно термин «номенклатура» преподносился как великое открытие, без упоминания того, что детальные исследования, посвященные поискам значения этого понятия, отсутствуют, что это просто еще одно слово.

Это только один пример среди прочих, которые говорят о предрасположенности многочисленных комментаторов не замечать очевидных лакун в нашем знании советской истории. Знание этих пробелов пробуждает желание заполнить их с помощью старого эпистемологического совета: scio ut nescio.

Контекстный (контекстуальный) подход предполагает необходимость учитывать общую европейскую историческую картину того времени, ее драматические моменты и их последствия. Ситуация менялась стремительно, один кризис следовал за другим. В период с 1914 по 1953 г. мы видим настоящий каскад катаклизмов, которые оказали огромное влияние на историю России. Вожди страны, перед тем как они начинали что-нибудь делать, были вынуждены противостоять целой серии кризисов, многие из которых произошли не по их вине. Ленин не начинал Первую мировую войну, не провоцировал падение царизма, и даже ошибки, совершенные демократами при попытке контролировать хаос в России в 1917 г., - не его рук дело.

Действие или бездействие, недальновидность или интеллект - этого нельзя понять без рассмотрения всего периода истории в комплексе: неровного, охваченного кризисом и страдающего от прошлого. Этот век поглощал людей и определял их приоритеты. Политический стратег par excellence, Ленин был единственным, кто реагировал на то, что воспринимал и понимал как кризисы, через которые прошел. С помощью этого императива мы расширяем границы полотна и помещаем на него людей и ход истории.

Сложность состоит в том, что есть бесчисленное количество факторов, которые могут собираться вместе, разбрасываться в разные стороны или сталкиваться. Их всегда гораздо больше, чем просто действий вождя, правящей группы, господствующего класса или элиты. Для того чтобы лучше понять эти факторы, необходимы более широкие параметры. Даже у истории такого брутального режима, каким был сталинский, больше чем одно измерение. Мы должны задавать истории вопросы «зачем?» и «почему?», отличая ее разные фазы и определяя, когда они были внутри, а когда вне соприкосновения с реальностью.

Какой бы уровень изоляции и автаркии не был свойственен режиму, окружение не должно исключаться из контекста. Следует принять во внимание не только советский мониторинг вещания иностранных радиокомпаний, но и систематическое изучение западных экономических представлений, которые оседали на столах у советских вождей. Разведчики, дипломаты и официальные лица из Министерства внешней торговли служили многочисленными источниками информации о том, что происходит за границей, даже если она и предназначалась только элите. Говоря же о советском обществе, мы не должны недооценивать важности переводов иностранной литературы. Их была масса, несмотря на цензуру; они включали в себя шедевры мировой культуры, которые были блестяще переведены. Советские граждане были известны как самые усердные читатели качественных работ, я не говорю об их страсти к поэзии и специфической политической роли этого искусства. Сегодня эти качества практически исчезли.

Я уже упоминал о других комплексных, трудно разрешимых проблемах. Советская и западная системы оказывали влияние и воздействие друг на друга, ответные действия варьировались по форме и интенсивности вместе с колеблющейся международной ситуацией. Образ Союза, видимый как проекция самого себя - страны, строящей социализм, - находился в самом сердце этого процесса.

При ближайшем рассмотрении этой темы мы можем прояснить несколько аспектов как истории советской идеологии, ее взаимодействия с внешним миром, так и образов, и собственных воображаемых мифов «социализма против капитализма», которые оба лагеря проецировали друг на друга на различных исторических стадиях. Еще один сложный вопрос в этой теме - почему так много западных левых критиков хотели видеть в Советском Союзе то, чем он не был и не мог быть? В то же самое время мы не должны забывать выгоду, привнесенную правом Советского Союза быть тем, чем он не являлся, для того чтобы усилить свое положение в западных сообществах и попытаться подорвать демократические институты.

Претензии Советского Союза на то, чтобы представлять собой контрмодель и альтернативу капитализму, помогли ему мобилизовать не только советских людей, но и значительную внешнюю поддержку. После войны было принято доказывать существование «социалистического лагеря» и украшать его естественные «одежды». Но если голос был Иакова, то руки - Исава. Рассматривая ситуацию с близкого расстояния, видно, что реальность не была идиллической, это был феномен собственного права, весьма похожий на то, что происходит в китайской системе, ставшей сегодня силой, с которой нельзя не считаться.

Последнее препятствие, которое стоит здесь упомянуть, - массовое использование таких концептов, как «тоталитаризм» (я вернусь к этому), внесших вклад в игнорирование важных изменений, произошедших в советской системе. Очевидное безразличие к социальному измерению СССР было доказательством позитивного в концептуальной неадекватности тоталитарной идеологии. Концентрирование на режиме (как будто советское общество было по определению никудышным) привело к пренебрежению глубокими структурными общественными изменениями, ключевыми для понимания успехов, внутренних изменений, кризисов и низвержения режима.

Эти пробелы, усиленные жесткостью идеологической конфронтации и пропаганды, - сами по себе вполне серьезные объекты для исторических исследований. К ним следует добавить вред от советского режима, который был нанесен им самому себе через запрет свободных исследований и дебатов. Идеологические аргументы и постулаты, откуда бы они ни исходили, не могут руководить исследователем; они могут быть лишь одной из его тем - с точки зрения неподтвержденных заявлений, с установлением источника их происхождения и целей. Важная задача - формирование концептуального инструментария и исследовательской стратегии, для того чтобы понять: чем же на самом деле была советская система, как она развивалась (в том числе идеологически) и где она находится на карте политических систем.

Хочу еще раз подчеркнуть следующее: прошлое - а фактически несколько прошлых - были и остаются актуальными, потому что в России их реалии (а не пережитки), унаследованные из ранних времен, сосуществовали одновременно. В отличие от тех периодов времени, когда скорость изменения остается низкой, во время кризиса социальные страты и явления разных эпох сильно сталкиваются, и этот хаос формирует или переформировывает политику и институты. Царская Россия прошла через свою долю переворотов в XX веке. Они продолжились и в советский период со всем спектром явлений, связанных с политическими и социальными изменениями: кризисы, революции, гражданская война, подъемы, упадок и затем распад. Это вовсе не скучное зрелище, хотя и до некоторой степени депрессивное.

Необходимо найти правильные термины для каждого из этих феноменов. Мы не можем использовать одни и те же слова при описании довоенной фазы сталинского периода, с ее опасной индустриализацией в сочетании с социальной динамикой, и «раковой» аномалии послевоенной фазы, с ее быстрым экономическим ростом, но реакционными политическими и идеологическими кампаниями. Наконец, мы не должны упускать из виду ход маятника, характерного для России.

Являясь важной европейской силой в 1913-м, Россия к 1920 г. стала разоренной страной. Мобилизовавшись во впечатляющем военном усилии с 1941 по 1945 г., она стала победоносной сверхдержавой в 1945-м - но снова была разрушена. Приблизительно через 10 лет она стала суперсилой со спутниками и межконтинентальными ракетами, но последующие циклы уже не вызывают удивления. Большая концентрация лихорадочных исторических процессов - и огромное поле деятельности для тех, кто изучает социальные разрушения.

Мы не собираемся играть роль советников процесса обвинения или защиты. Любое историческое исследование хочет занять свое место под солнцем. Там, где есть что-то позитивное - прогресс, - это должно быть выявлено достаточно четко; но и там, где есть патология (в истории - обычное дело), тоже должно быть все ясно видно.

Мы видим, что широко распространенные мнения в политических кругах, банальное восприятие в СМИ представляют собой преграду для серьезного изучения СССР. Научные работы, посвященные этой стране и ее системе, принадлежат как бы к другой категории; к ним применяют другой подход, несмотря на то, что некоторые академики делают свой вклад в формирование стандарта «публичного дискурса» о Советском Союзе.

Во многих странах академические исследования об СССР породили множество разнообразных работ, которые определенно отражали уклон в сторону «великой конкуренции», но некоторые были, тем не менее, результатом серьезной, иногда впечатляющей работы. При отсутствии доступа к советским источникам они использовали разные подходы и сформировали несколько школ. Сегодня, при более простом доступе к архивам, принимая во внимание печальное положение современной России, многие коллеги, возможно, согласились бы, что сбалансированный подход к советской эпохе со всеми ее изъянами и недостатками - не только единственно возможный путь, но и абсолютно необходимая вещь.

Советский Союз был существенной и сложной частью XX века. Он не может быть «декодирован» без четкого понимания той роли, которую он сыграл в драмах века. Эта мысль возвращает нас к следующему трюизму: влияние мировых событий на саму Россию было постоянным и формообразующим.

Революция 1905 г. и Первая мировая война сильно повлияли на программу русских социал-демократов, включая фракцию, ведомую Владимиром Лениным (оформленную в самостоятельную партию в 1912 г.), и направляемую их ожиданиями и стратегиями. Еще раз повторю, что это политическое движение было создано не с целью взятия власти или совершения революции в короткий срок, а для участия в ней и продвижения ее в направлении ожидаемой исторической стадии. Однако когда попытка буржуазно-демократической революции в 1905-1907 гг. провалилась, Ленин усомнился в обоснованности оценок уровня капиталистического развития и его влияния на Россию - как собственных, так и РСДРП в целом.

До этого момента он видел, как везде работает капитализм. Теперь он понял, что силой, готовой свергнуть царский режим, были не либералы, а скорее крестьяне. Следовательно, Ленин начал, экспериментально, искать новые перспективы и новую стратегию. Только во время Первой мировой войны его первоначальная концепция грядущей революции (фактически сформулированная Георгием Плехановым) начала меняться, хотя она казалась вполне обоснованной для большинства членов его партии.

Важно подчеркнуть, что многие члены русской Социал-демократической партии, включая самого Ленина, жили на Западе и участвовали в действиях западных социал-демократических партий, при этом продолжая внимательно следить за российскими делами. Можно сказать, что политически они получили «двойное гражданство» или, если говорить более четко, жили в двух разных политических мирах. Ленин был из их числа. Он был российско-германским социал-демократом и членом Исполнительного комитета II Интернационала. Нет причин сомневаться в его преданности второй стороне уравнения; именно там, как и многие другие, он обрел тот концептуальный инструментарий, который использовал в своих размышлениях о мире. Однако (и это не было тайной) он сформировался в России, и она оставалась центром его размышлений.

Российская вселенная в значительной степени отличалась от Запада. Как обнаружил Ленин, читая историков царской России, страна представляла собой многогранный конгломерат, чьи уклады сосуществовали в одном и том же пространстве, двигаясь с разной скоростью. В тот момент оба его мира входили в длинный период волнений, который начался с Первой мировой войны и продолжился в кризисах и революциях. Эти события застали врасплох всю Центральную и Восточную Европу - экономически неразвитый большой аграрный регион, управляемый или как бы управляемый диктаторскими и глубоко авторитарными режимами (за исключением Германии и Чехословакии, чья демократия была даже более стабильной, чем в Веймарской республике). Все эти факторы должны быть учтены в матрице советской системы.

Еще один ключевой момент не должен быть забыт: немецкая социал-демократия (в каком-то смысле идеологическая alma mater Ленина) сплотилась в достижении целей и военных усилиях своей страны, как и другие социалистические партии в соответствующих странах. II Интернационал, казавшийся таким могущественным до 1914 г., с началом войны раскололся. Это было катастрофой, от которой европейский социализм так и не оправился. Беспрецедентная бойня и экономический упадок, вызванные войной, создали во многих левых кругах ожидание революционного кризиса по всей Европе. Начался поиск прогнозов и стратегий, которые бы вели к общему революционному правительству для Европы. Роль России, ее собственный исторический потенциал (как у отсталой страны) считались второстепенными.

Переписка 1915 г. между двумя эмигрантами-большевиками, Владимиром Лениным и Николаем Бухариным, где они спорили о революционных перспективах и стратегиях, дает возможность ощутить аромат времени, их надежд и образа мыслей. В это время Ленин, как и Бухарин (романтический революционер, на 10 лет моложе его), был абсолютно вовлечен в перспективу будущей революции в Европе или даже в мировом масштабе. Они готовились сыграть решающую роль в ней, со всей серьезностью обсуждая возможность прибегнуть к угрозам «революционного вторжения» в Германию, для того чтобы защитить революцию, расходясь лишь по вопросу, должны ли быть к этому привлечены немецкие левые. Бухарин считал, что это необходимо: иначе существует риск возникновения националистического единения Германии и «вторжение» провалится.

В перспективе европейской революции Россия выглядела для них второстепенной проблемой. И Ленин, и Бухарин хотели понять, действительно ли невозможно установление социализма в России (как это утверждалось большинством)? Согласно Бухарину, это было возможно, если бы революция произошла одновременно в нескольких странах. Но если она должна быть панъевропейской, то России предстояло стать одной из частей более широкой организации; в любом случае национальной идентичности надлежало раствориться[3-1].

Из этой их переписки видно, что революционная стратегия, и не только в России, продиктована... «большевиками», что на тот момент означало объединение европейских революционных партий в новой международной организации, поскольку II Интернационал был мертвым, а его вожди - несостоятельными. Произошел поворот к левым - туда, где такие большевики, как Ленин, руководили процессом.

Философия здесь была скорее утопической и, видимо, подразумевала некий «красный империализм». Но поскольку сцена настоящих и будущих событий была мировой, Россию (в которой, как все соглашались, не было социалистического потенциала) не помещали в центр событий, не ища каких-либо экспансионистских преимуществ от гипотетического иного варианта. Установка Ленина на революционный потенциал Европы просуществовала до запуска НЭПа в Советском Союзе. С отливом революционных идей в Европе лихорадочный поиск союзников, который шел в стране, охваченной кризисом, вызванным отнюдь не силой, а повышенной уязвимостью нового российского режима, был прекращен. Иной ленинизм занял место своего предшественника.

1917-й: основные позиции. Имея все это в виду, мы можем прыгнуть вперед, в 1917-й, - год, в котором была очень славная весна и очень суровая осень. Поражают краткость и интенсивность этих двух времен года, а также контраст между ними, хотя, конечно, в этом сильно концентрированном отрезке истории было больше чем две части.

Искрящаяся революция, которая произошла в России в феврале - марте 1917 г., полна необычных черт. Царскую аристократию на самом деле никто не свергал: она исчезла со сцены посреди войны, без какой-либо очевидной альтернативы. Дума, у которой был нулевой авторитет, не могла претендовать на власть. Она просто создала вместе с представителями Советов рабочих и солдатских депутатов Временное правительство и затем ушла с публичной политической сцены. Правительство не было ей подотчетно и долго не продержалось - каждые два месяца формировался кабинет нового состава.

Поскольку здесь мы касаемся только основных факторов, мы должны сразу отметить появление и последовательное исчезновение трех основных политических игроков. Первый - Советы, чьи руководители - социалисты-революционеры и меньшевики - в мае 1917 г. стали (без либералов или с ними) центральными фигурами при формировании каждого последующего коалиционного Временного правительства. Потом пришли большевики, которые изначально играли вспомогательную роль в Советах, но чья сила быстро росла. Наконец, начали собирать свои силы и будущие белые, практически полностью отсутствовавшие в начале революции, но уже вскоре ставшие третьим центральным игроком. Что касается либералов, то у них оставалась своя повестка, и они привлекали союзников в соответствии с ней.

Советы, впервые возникшие в 1905 г., были фактически единственной структурой, напоминающей государственную власть. Однако их руководители не стремились брать власть в свои руки, потому что, согласно их идеологии и аналитике, будущий режим должен был быть либеральным. Две социалистические партии заняли места в правительстве благодаря Советам, но были сбиты этим обстоятельством с толку. Например, меньшевики (в большинстве традиционные марксисты) строили всю свою стратегию, основываясь на идее невозможности социализма в России. Для них единственным путем развития были капитализм и демократия, а союзником - имущий класс (средний класс, говоря сегодняшним языком).

Как показала Зива Галили, меньшевики делились на несколько течений[3-2]. Некоторые из тех, кто работал в правительстве, пересмотрели свои предреволюционные позиции. Другие работали в Советах и действовали на основании прежних идей. Было также меньшинство, возглавляемое интернационалистами, которые поддерживали Советы, но были против участия социалистов во Временном правительстве, что представлялось им слишком серьезным отступлением от марксизма.

Конституционные демократы (кадеты), возглавляемые историком и политиком Павлом Милюковым, с самого начала хотели сохранить монархию, для того чтобы избежать революции. Начиная с мая они просто «ушли» (как это называл Милюков) либо отказались от ответственности за события как партия, симпатизируя генералу Лавру Корнилову, когда тот совершил попытку свержения правительства Керенского.

Они страстно желали сильного правительства, которое справится с хаосом, угрожающим поглотить страну. Милюков подчеркивал, что оно не должно быть военной диктатурой, однако предлагал, чтобы Корнилов занял место Керенского, которого он считал слабым. Таким образом, кадеты полагались на генерала-монархиста, чтобы восстановить порядок, а затем, когда позволят обстоятельства, перейти к демократической республике. Ключевым моментом здесь можно назвать то, что либералы (или по крайней мере те, кто разделял взгляды Милюкова) верили в необходимость сильной руки - но, конечно, не левой. Они вяло сотрудничали с Временным правительством, даже не как партия, а как отдельные личности, принимающие министерские портфели, чтобы противостоять левым, связанным с Советами.

Советы представляли собой единственную силу, на которую Временное правительство могло рассчитывать. Но поскольку они искали поддержки кадетов, левые демократические партии должны были заплатить определенную цену за участие в работе правительства, то есть отказаться от поддержки Советов. Таковы были противоречия, при которых на основании своих политических и идеологических установок кадеты, с одной стороны, и руководители Советов - с другой оказались запертыми в ловушке. Эти вопросы нужно рассматривать очень тщательно, поскольку они позволяют понять тот калейдоскоп событий, которыми были заполнены первые десять месяцев 1917 года.

Политическое мнение и выбор Милюкова и его сторонников среди кадетов проливает свет на многое. Наиболее сильно критиковавшийся, но разделявшийся другими силами на политической арене тезис ленинской революции - его программа однопартийного диктаторского режима, которая начиналась с того, что было возможно и неизбежно. Нельзя назвать откровением и то, что белые (в основном монархисты) собирались установить военную диктатуру, которая восстановила бы автократию. Они ненавидели такие институты, как Дума, даже ту немощную, которая была при царе. Они не были в восторге от партии Милюкова даже тогда, когда в ответ на критику он утверждал, что сделал все возможное для того, чтобы спасти царизм. Его ошибка заключалась в том, что ситуация для этого была невозможной. Хотя кадеты - либеральная партия - были сторонниками конституционной монархии, они считали, что на тот момент такой уровень либерализации для России исключен, и по этой причине защищали диктатуру.

То же было и с третьей основной силой - Лениным и большевиками. Эта неожиданная параллель между Милюковым и Лениным в оценке ситуации может многое разъяснить.

Описание Милюковым последних дней монархии в его книге 1927 г. «Россия на переломе» такое же мрачное, как и очень подробная книга советского историка Арона Аверха, посвященная сумеркам царизма[3-3]. Главный тезис Милюкова заключался в отсутствии «единства» между разными классами - крестьянством, дворянством и средним классом, то есть между царизмом и остальным обществом. Таким образом, чудовищная хрупкость царской системы выражалась в вялости государства, предрасположенности к восстанию среди широких слоев (страт) населения и утопической философии интеллигенции.

Взгляды Милюкова, включая его формулу о верховенстве государства над обществом, которая представлялась ему единственной защитой перед опасностью распада, повлияли на российскую историографию. Идеи Владимира Ленина и Льва Троцкого о социальной структуре России сходны до некоторой степени с взглядами Павла Милюкова, хотя они используют разную терминологию. Его пессимизм насчет возможности демократического исхода событий 1917 г. основывался на исторической перспективе: военная диктатура или хаос.

Более поздние неопубликованные тексты Милюкова, недавно обнаруженные в архивах, объясняют, почему он надеялся спасти монархию. Ясно, что для него не было другой приемлемой альтернативы в обстоятельствах, где дверь к демократии была закрыта, и это оправдывает его карты при игре в исторический покер.

«Демократические силы», к которым относились все, кроме большевиков, или, если более точно, антибольшевистские левые - меньшевики и социалисты-революционеры - были в принципе преданы демократическому решению. Однако, противостоя реалиям распавшейся страны, некоторые в их рядах, особенно министры Временного правительства, были вынуждены, колеблясь поначалу, обратиться к мерам, ассоциирующимся с чрезвычайным положением: контролю за ценообразованием, нормированию продуктов, обязательной заготовке зерна, отправке военных и полиции для подавления мятежей в сельской местности. Начав действовать без какого-либо умысла, многие из них вскоре уже совершенно сознательно стали сторонниками сильного государства, полностью изменив своим предыдущим установкам и идеологии. Несмотря на то, что они были близки к подлинно демократическому мировоззрению и твердо отвергали диагноз Милюкова и Ленина, они не переставали «жаждать Милюкова». Это было иллюзией, где страстная жажда этим общественным деятелем «железного монархического кулака» - еще одна иллюзия. Неудивительно, что все это выглядело малореалистичным.

Правительство находилось на грани банкротства. Министр финансов Андрей Шингарев описывал приближающуюся катастрофу. Перед войной находилось в обращении 1,6 миллиарда рублей в бумажных деньгах и 400 миллионов золотом. Однако во время войны вместо предполагаемых 6 миллиардов было напечатано 12 миллиардов рублей - это означало очень высокую инфляцию, которую он называл «сладким ядом». Революция породила огромные надежды. Зарплаты у всех выросли, как и пенсии. Расходы повышались, но государственная казна была пустой, ежедневно печаталось 30 миллионов рублей. Как можно было покончить с этим хаосом? Было невозможно печатать больше миллиарда рублей в месяц, но это стоило 1,5 миллиарда из-за инфляции. Десять миллионов человек были призваны в армию: «На фронте проливается кровь, а в тылу у нас пир во время чумы. Страна на грани разрухи. Отечество в опасности!»[3-4]

Полицейские отчеты, приходящие со всей страны, подтверждали растущее беспокойство в сельских районах, ухудшение поставок продуктов и жалкое положение армии. В этом безрадостном контексте Временное правительство, состоящее в основном из социалистов-революционеров и меньшевиков (с символическим участием некоторых собственников), осознало, что оно больше ничего не контролирует, что их законность убывает с каждым днем и их силы иссякли.

Необходимость новой воодушевляющей коалиции привела к созыву 14 сентября 1917 г. Всероссийского демократического совещания, оно должно было избрать Временный демократический совет Российской Республики («Предпарламент»), ответственный за переговоры по формированию нового сильного временного правительства, обладающего (как надеялись) каким-то авторитетом. Но все, кто наблюдал дебаты и шаги в рамках создания предварительного парламента, пришли к заключению, что политическая воля и возможность создать подобную власть отсутствовали.

Предпарламент. Реалии Предпарламента хорошо описаны в мемуарах Николая Авксентьева, одного из руководителей правого крыла социалистов-революционеров[3-5]. На первом Всероссийском съезде крестьянских депутатов в мае 1917-го. он был избран председателем исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, в июле стал министром внутренних дел второго коалиционного правительства.

Его рассказ передает впечатление от торжественной и чрезвычайно безрезультатной встречи в каком-то роскошном дворце, где собравшихся объединяла только общая ненависть к большевикам, когда снаружи уже зарождалась совершенно другая система. Авксентьев с горечью описывает внутренние разногласия внутри каждой группы и то, как все партии размножались делением.

Ситуация обрела типичные черты патовости и бессилия, те же, что годом раньше на встрече в штаб-квартире Николая II на фронте, где он убеждал не делать ничего, кроме перетасовывания правительства, в то время как все вокруг него распадалось. Можно привести и другие примеры этого «паралича». Сценарий мог быть разным в каждом отдельном случае, но спектакль разыгрывался одинаково: политическое бессилие ключевых игроков в решающий момент. Усилия, предпринятые в сентябре - октябре 1917 г., чтобы восстановить контроль над событиями, - классика жанра.

Авксентьев и его соратники старались стабилизировать ситуацию, призывая представителей Советов принять предложение о формировании так называемого однородного демократического правительства с опорой на партии и организации, представлявшие средний и мелкий бизнес, хотя изначально было не ясно, кто при этом имелся в виду. Принимавшие участие в демократическом совещании большевики, которые работали в нем с самого начала, настаивали на полном исключении из участия в Предпарламенте и правительстве тех партий и объединений, которые замечены в симпатиях к Корнилову. Фактически это было близко к призывам о создании чисто социалистического правительства. Эта позиция представляла интерес только для маленькой левой группы в партии меньшевиков под руководством Юлия Мартова.

Демократическое собрание завершилось избранием Предпарламента, в который было делегировано 250 членов в зависимости от влияния их партий, представленных на совещании; еще 250 членов были определены правительством, проигнорировавшим предварительную договоренность об исключении представителей кадетов. Председателем Предпарламента был избран Николай Авксентьев. Капитуляцию перед нажимом Керенского он объяснял необходимостью политической и моральной поддержки правительству, у которого ее «не было никакой».

Ситуация, описанная Авксентьевым, представляется одним парадоксом, завернутым в другой. Демократический лагерь предлагал собственникам позицию для защиты легитимности правительства, иначе Советы (которые возглавляли представители его партий) оставались единственной реальной силой. Таким образом они искали поддержки среди тех, кто не имел ничего подобного власти Советов. Авксентьев понимал это очень хорошо: он превозносил усилия, совершенные руководителями Советов, чтобы организовать буржуазию и привести ее на политические дебаты, заметив, что «это только поможет подчеркнуть слабость буржуазии», за которую ни демократические силы, ни большевики ответственности не несли. В коалиционном правительстве демократы (то есть социалисты) опирались на массовую поддержку в Советах, а у их буржуазных союзников не было ничего. Но демократические силы поддержали решение о паритетном представительстве с ними в Предпарламенте, несмотря на их крайнюю слабость.

Предпарламент начал работу только в начале октября, чтобы дать кадетам и собственникам достаточно времени на избрание своих представителей. Торжественное открытие первого заседания состоялось 7 октября в 3 часа в Мариинском дворце Петрограда, там, где царь собирал свой Большой государственный совет. Зал был полон; представители дипломатического корпуса находились в специально отведенных для них ложах; Керенского, который открывал собрание, приветствовали аплодисментами. Как записал Авксентьев, «единства не было..., и противоречия остались».

Людей больше заботили слова, чем дела. Левые настаивали на мире и аграрном вопросе, кадеты их не поддерживали. С точки зрения Авксентьева, именно Советы или, другими словами, руководители меньшевиков и социалистов-революционеров, продемонстрировали свое полное бессилие в эти критические минуты. Он обвинял их в отсутствии программной гибкости. На самом деле у них не было независимой политической программы, которая соответствовала бы их реальной силе. У социализма не было будущего, поскольку все были против большевиков.

Когда меньшевики получили ощутимую власть, то не смогли совместить ее со своей доктриной. Они желали объединить «живые силы страны», буржуазия была в замешательстве и не хотела принимать участия в слабом правительстве. Все это рождает вопрос: в чем были правы меньшевики и были ли правы вообще?

Как четко понимал Милюков, «средние классы», на которых все рассчитывали, были в политическом смысле иллюзорной силой, а либералы только и мечтали, что об «укрощении зверя» и нахождении кого-то с «железной рукой». Страна распадалась на части, и у нее уже не было центрального правительства, способного остановить хаос.

Правые монархисты не видели другого пути решения вопроса, кроме как с помощью военной силы и поворота к террору, и не скрывали этого. Но какую систему они рассчитывали создать, как только все мятежники будут повешены на фонарных столбах? Многие из белых генералов искали модель в прошлом - в возвращении монархии, которое, как они верили, возможно. В первые месяцы 1917 г. этим приверженцам старого режима, казалось бы, указали на дверь. Но неудачная попытка переворота (августовский корниловский путч) и тот факт, что либералы его поддержали, должно было стать набатом. Мишенью Корнилова были не только большевики, но и все левое крыло Временного правительства, а также силы, стоящие за ними. Для военных и правых кругов руководители Советов были виноваты в совершении преступления, подобного мифу немецких правых после поражения в 1918 г., - о «ноже в спину», который всадила рука врага. Создание Советов в армии послужило, по их мнению, сигналом к гонениям на офицерский корпус и подорвало «боевой дух» армии. Будущим белым военным силам, включая черносотенцев, требовалось время для перегруппировки. Они мечтали о взятии Москвы, звоне колоколов ее сотен церквей, а затем о реставрации империи во главе с царем.

На тот момент начиная с сентября 1917 г. страной не управляли, и она выглядела неуправляемой. Единственное, что ее могло спасти, - движение, которое поддерживало бы создание сильного государства. Но единственный кандидат на выполнение подобного задания, демократические левые, были в упадке. У них в распоряжении не было вооруженных сил, и они не брали инициативу на себя. Будучи уверенными, что страна готова для либеральной демократии, и ни к чему иному, они не осознавали, что сами либералы не верят в свои идеалы. Они отказывались признать свои ошибки или задавали очевидный вопрос: к чему готова Россия? В свою очередь либералы были очень слабыми и не видели возможности для создания общего дела с левыми, ибо только «железный кулак» мог спасти страну.

Моя цель - не оговорить этих политиков. Большинство из них были благородными людьми, которые оказались в историческом тупике. Многие разбили свои головы (иногда в прямом смысле слова) об эти проблемы, обсуждая все ту же дилемму: к чему готова Россия?

Неспособность Предпарламента достичь хоть чего-нибудь уже была хроникой. Но это было лишь предвкушением того, что произошло в Учредительном собрании после его торжественного открытия 5(18) января 1918 г. под председательством Виктора Чернова, который полностью дискредитировал свою собственную партию (социалистов-революционеров), не говоря уже о других. Силы, поддерживающие Временное правительство, в январе 1918 г., как и в сентябре 1917 г., не смогли создать новой команды. К тому времени их политический потенциал был растрачен, они потеряли поддержку среди военных, особенно после катастрофических результатов наступления по приказу Александра Керенского в июле 1917 г. И когда они собрались на заседание Учредительного собрания, избранного в октябре 1917 г., у них уже не было никаких сил. Такое собрание, бывшее чем-то совершенно новым для России, тем не менее не могло совершить эффективного исторического поворота без объединенной поддержки народа и армии. Оно не получило поддержки Советов, но те, кто был избран в октябре, забыли об этом к январю - так быстро менялись декорации на сцене истории.

Большевики не были единственными, кто хотел разогнать этот форум. Если бы в этот момент объединенные силы представляли белые, они сделали бы то же самое. Кадеты, типичная «буржуазно-демократическая» партия, также не видела в нем пользы: у них было только 17 из 800 мест, и разделившиеся левые, доминировавшие в собрании, не представляли для них интереса[3-6].

В январе 1918 г. Центральный комитет партии кадетов принял резолюцию, в которой говорилось, что «нет ни необходимости, ни целесообразности» искать восстановления распавшегося Учредительного собрания, потому что оно не может выполнить свои обязанности и навести порядок в России[3-7]. Таковой была логика тех, кто страстно желал «сильной руки». Кадеты искали такую фигуру среди правых военных, потому что не верили в демократическое решение вопроса на стадии, когда Россия должна продолжать бороться вместе со своими союзниками и в любом случае не готова к реальным реформам. Их ответом на насущные нужды страны, находящейся в опасности развала, был поиск многообещающего генерала.

Как было сказано ранее, фоном этому анализу послужили милюковские идеи о российской структурной слабости: ее социально смешанном характере, подверженном кризисам, грозящим стране распадом. Но эта идея должна была привести ее автора к мыслям о причинах падения царизма и к большему скепсису насчет потенциала правых военных диктаторов. Одним из милюковских аргументов в поддержку Николая II в 1917 г. было то, что «мы не можем позволить себе менять национальные символы во времена волнений», но царь его разочаровал. Его следующее решение - выбрать диктатора из правых - основывалось на неправильном социально-политическом анализе того, что предполагает такая фигура: обычно диктаторы не перемещаются над социальной реальностью в течение своей восстановительной миссии. Социальные силы у всех генералов, на которых Милюков возлагал свои надежды, были практически утрачены. Позднее он описывал затруднительное положение своей партии во время взаимодействия с белыми: некоторые из членов выясняли свое место, зато остальные чувствовали себя в этом лагере очень свободно - понятная причина, чтобы разделить партию, отказавшись от лояльности.

В сентябре 1917 г. некоторые лидеры большевиков считали, что ситуация безнадежна и что Временное правительство обанкротилось. Но линия действий все еще обсуждалась. После некоторых колебаний в сентябре 1917 г. Ленин объявил, что в России наступила «революционная ситуация», которая не должна быть упущена. Это понятие (то есть ленинское определение этого типа кризиса) было ключевым для его мировоззрения. При отсутствии видимых симптомов революционного кризиса взятие власти было чистым авантюризмом. Верно оценивать такие ситуации, как правило, нелегко, и Ленин ошибался несколько раз: когда всю Европу штормило, «революционную ситуацию» легко было определить как революционную волю.

Но Владимир Ильич признал свои ошибки и попытался их исправить. Осенью 1917 г. положение в России стало яснее: формула революционного кризиса - то есть ситуация, когда правящий класс больше не может править, а народный класс не может этого больше выносить - была найдена. Разрастающаяся пустота могла быть заполнена только силами левых (как мы видим, вывод, категорически отклоненный меньшевиками и социалистами-революционерами); в ином случае должны были вмешаться правые монархисты. Большая группа большевистских лидеров, возглавляемая Григорием Зиновьевым и Львом Каменевым, согласилась с характеристикой кризиса, но в пользу коалиционного правительства, состоящего из партий, работающих в Советах. Любое взятие власти социалистами для них означало sine qua non. Им, однако, не удалось взаимодействовать с меньшевиками и социалистами-революционерами, которые пытались договориться с ускользающей буржуазией.

Ленин и Троцкий не верили в то, что все, что нужно для введения посткапиталистического режима, - это объявить о социалистической революции. В первом пункте теории Троцкого о «перманентной революции» сделано предположение о том, что Россия далека от зрелого социализма. Для Ленина перспективы социализма могли рассматриваться также только в европейском масштабе. После октября он оставил открытым вопрос о характеристике нового режима и того, как тот может и должен развиваться. Вслед за его первым разочарованием в перспективе быстрого капиталистического развития царской России он определенно переключился на гораздо более умеренный тезис о российском «смешанном развитии» (термин Троцкого), включая сосуществование «самого отсталого сельского хозяйства, самого неотесанного сельского населения и передового промышленного и финансового капитализма»[3-8]. Очевидно, что для любого социалистического проекта это не было хорошей отправной точкой: даже после того как бастионы финансового и промышленного капитализма пали, большая часть населения оставалась исторически далекой от первых шагов, ведущих к посткапитализму.

Вторая, более реалистическая ленинская оценка российской социально-экономической системы была «многоуровневой» и, видимо, была создана под влиянием милюковской историографии, что, правда, не облегчает нашу задачу: перспектива социализма осталась по-прежнему отдаленной.

Таким образом, провозглашение «социалистической революции» в октябре означало, что социалисты взяли власть и они верят в то, что международная ситуация является революционной. В случае с Россией существовала декларация о намерениях, относящаяся к далекому будущему при другом международном окружении. Декларация утопическая, но обладающая реальной политической силой: представляя захват власти как социалистическую революцию (даже если та столкнется в будущем с трудностями), она сыграла решающую роль - вынесла на авансцену идею Ленина о том, что отсталая Россия может сработать, как курок или катализатор, на очень беспокойной международной сцене. Прогноз не подтвердился, но в то время в нем не было ничего абсурдного.

Вторым ключевым преимуществом этого утопического видения, происходившего от факта того, что «социализм» символизировал приверженность идеям социальной справедливости и равных прав для разных национальностей - важнейшая составляющая в их мировоззрении с большим резонансом для представителей других народов. Отсутствие русской националистической ориентации было мощным оружием против белых, которые придерживались идеи традиционного господства великороссов - роковая ошибка в многонациональной стране.

Социалистическая концепция разрешила им обратиться к крестьянству; классовые термины им были знакомы. Более того, лозунг «взять землю у землевладельцев и богачей» был в данном случае не подстрекательством, а запоздалым признанием того факта, что крестьяне уже и так делали, причем никто не мог их остановить. Таким образом крестьяне уничтожили землевладельцев, которые представляли собой отдельный класс, и богатых крестьян, кулаков, которых тоже рассматривали как класс (хотя при более тщательном анализе это оказалось не совсем так). Итак, большевистский подход выражал ту реальность, которая была знакома крестьянам, и состоял из запросов на социальную справедливость, которая была близка их основным интересам. Термин «социалист» имел для них смысл и без чтения Маркса. Это было еще одним важным преимуществом над белыми: те восстанавливали дворянство и землевладельцев на завоеванных территориях - роковая, но не случайная ошибка. Итак, сильные в военном отношении белые были обречены на политический провал, как и весь русский монархизм.

В любом случае спустя несколько месяцев после октября и захвата власти большевиками Россия получила ясную альтернативу. С одной стороны были красные, левый лагерь, обладающий значительной привлекательностью и возможностями влиять на государство; с другой стороны - белые, которые, зная, как бороться, были не способны к воссозданию государства - в точности, как и предсказывал Ленин.

Поскольку революция была ориентирована на бедных крестьян, солдат и рабочих, не стань она социалистической, она стала бы ее дальней родственницей - «плебейской» революцией. Это было ключом к победе и позволило большевикам мобилизовать огромную армию, состоящую из народного класса. Состав Красной армии очень показателен. Солдат в основном набирали из крестьян и военнослужащих сержантского состава, которые служили еще в царской армии; другие, подобные Никите Хрущеву, прошли краткие курсы юных командиров. Многие представители интеллигенции заняли военные или военно-политические посты. Картина осложнялась присутствием десятков тысяч бывших царских офицеров, некоторые из которых были дворянского происхождения. Многие ушли к белым, но большинство проявили лояльность к Советам. Это была победоносная комбинация.

Революционная фаза в буквальном смысле (конец 1917 - начало 1918 г.) видела мало кровопролитий. Но ситуация стала куда напряженней, когда в июле 1918 г. разразилась Гражданская война. Она была диким кровавым противостоянием по очень большим ставкам. Она должна была определить, кому принадлежит власть в стране, ввергнутой в неописуемый хаос. Компромисс между двумя лагерями был невозможен: это была борьба насмерть.

Эти события радикально изменили modus operandi партии большевиков, в котором не осталось ничего общего с предоктябрьской ситуацией. Не только сама организация была переформирована, но и членство в партии обновилось с последовавшими волнами приверженцев - каждая из них приносила разные мировоззрения и образ действий. При приближении к мирной жизни последовал новый приток членов, которые хотели сделать свой вклад в решение абсолютно новой задачи: создание государства, управление страной, определение линии в международных отношениях. В это время основные кадры набирались из вступивших в партию во время Гражданской войны, которая их политически сформировала. Это объясняет, почему многие из них поддерживали авторитарную линию и в мирное время. Начиная с 1924 г. партия снова пополнилась новыми членами, которые воспринимались «старой гвардией» как полностью «сырой» материал, то есть люди без политического опыта, которые в отличие от ветеранов Гражданской войны не продемонстрировали свою приверженность режиму. Те старые большевики, которые выжили, занимали высокие посты. Но партию было уже не узнать: она уже не была объединением революционеров, полностью преданных делу социализма. Новых членов не объединяли со старыми ни ценности, ни прошлое. Они все собирались для организации, которая сильно отличалась от прежней, хотя по-прежнему называлась «партией».

Давайте заметим, что ориентация этого состава на людей низкого происхождения оставалась источником силы на протяжении всех 1920-х гг. Политика всеобщей индустриализации в 1930-е гг. принесла партии новую народную страту, на которую режим сделал ставку и которая стала инструментом в победе 1945 года.

Здесь уместно пояснение: все в мире различно для привилегированного человека, который обладает дополнительными преимуществами, и кем-то в самом низу социальной лестницы. Но однажды вдруг тот, кто был внизу, получает доступ к ранее недосягаемому, даже если это что-то очень скромное. Пускай новая власть и не принадлежала «плебеям» из народа, они и их дети (многие из них) получили шанс добиться того положения, которого они раньше не могли достичь.

Для режима этот приток народных масс в низшие и средние уровни бюрократии и технические профессии оставался постоянным источником силы и народной поддержки. Но поскольку «низкое происхождение» отличают низкий уровень образования и склонность к авторитаризму, старые большевики, бывшие, как правило, образованными людьми, изучавшими «Капитал» Маркса (часто в царской тюрьме), могли чувствовать, как почва уходит из-под их ног. Уходит туда, где (шутка, заимствованная в промышленном Бирмингеме) они не смогут отличить Маркса и Энгельса от «Маркса & Спенсера».

Фактически у господства людей низкого происхождения и отношения в сочетании с чувством гордости за то место, которое было предоставлено «техникам» (обученным зачастую прямо на работе или авральным способом), был неясный потенциал: он мог быть социальным фоном для политики и идеологии сталинизма начиная с НЭПа и во время всего последующего десятилетия.. Для тех, кто на себе испытал подобную социальную мобильность при подъеме наверх (и у кого были отношения такого рода), сила государства и его главы была не только приемлема, но и необходима. Даже при этих условиях это не явилось единственным источником для социального фундамента сталинизма, который получил очевидную поддержку масс как в 1930-х гг., так и потом. Как я писал в первой части книги, зерна сталинизма лежат в примечательном образе идеологии «статистиков», которая возникла во время Гражданской войны в рядах бойцов, которые потянулись к Сталину, как только развернулась НЭП.