Глава 21. Отсталость: откаты и рецидивы

Ленин не был одинок в своем отношении к проблемам. Это была плохо организованная правящая партия, осведомленная о своей слабости и низком уровне своих кадров и прессы. Она также была истощена ростом внутренних ссор и «клик», особенно в правящих кругах как на местном, так и на центральном уровне. Основным вопросом был рост ненасытного аппетита на власть и привилегии у тех, кто наверху, перед теми, кто внизу

Неизвестный Автор, Фотомонтаж «К годовщине социалистической революции, 25-го октября 1917-1918 годов»

Мы уже устанавливали связь между русской революцией и всеевропейским кризисом, разразившимся с начала Первой мировой войны. Некоторые утверждали, тем не менее, что, не случись война, царская система бы выжила. Эта аргументация усиливается, если вспомнить о том, что революция 1905 г. началась после разгрома России Японией. Кто знает, что произошло бы в России, не будь мировой войны или если бы Россия оставалась в стороне от событий? Последний сценарий, конечно, полностью противоречит фактам. Но мы можем говорить с уверенностью лишь об одном - войны не являются главной причиной крушения режимов, которые оказались неспособными победить.

Царский режим уже проигрывал в войнах XIX в., и его поражение в 1905-м от Японии, которая очевидно была гораздо более слабой страной, вдруг повлекло за собой революцию. Изучение причин этого приводит нас к выводу о том, что страна уже находилась в состоянии глубокого кризиса, который мог только обостриться во время катаклизмов 1914-1918 гг. После 1905 г. не было сделано ничего для того, чтобы исправить ситуацию, и даже не последовало адекватной подготовки к любой следующей войне. Социальные проблемы оставлены были загнивать, а сам режим (вернее, способ правления) перешел на новую стадию разложения и утратил связь с реальностью.

Если этот диагноз верен, то не война свергла царизм. Он был подорван предыдущим кризисом, который привел его к военным провалам с последующим распадом. То, что другие, более современные партии и социальные группы, которые должны были взять на себя управление, не предотвратили распад режима, стало еще одним подтверждением серьезного системного кризиса. Это обрекало на бессилие царский истеблишмент, элиты, которые представляли альтернативный средний класс и выражали межклассовые интересы, а также находящуюся в зародышевом состоянии многопартийную систему, столь характерную для развития России начала века.

В обстоятельствах военного разгрома и немощного правительства рассерженные солдаты и униженные офицеры разбитой армии сыграли решающую роль в Гражданской войне, способствовав победе красных. Это же характерно для всего периода 1917-1921 гг., не говоря уже о том, что солдаты были в основном из крестьян.

Важно обозначить влияние военного фактора и в последующем. В 1993 г. результаты Первой мировой и Гражданской войн в Москве обсуждались на круглом столе учеными, которые обнаружили новые данные в архивах. Их выводы представляют интерес.

Первый отмеченный ими парадокс состоит в том, что война, которая поначалу была объединяющим фактором для большинства общественных групп, превратилась в то, без чего не произошла бы революция в феврале 1917 г. Вначале именно война заставляла миллионы солдат сидеть в окопах, но по мере того как она разворачивалась, общество все больше раскалывалось. Породив 2 миллиона дезертиров и вооруженный народ, война плеснула в огонь то масло, без которого не началась бы Гражданская война. В этом отношении бессмысленно указывать на большевиков: они внесли свой вклад в низвержение старого режима, но обстоятельства его распада не были делом их рук.

Более 15 миллионов солдат служили на Восточном фронте, около 3 миллионов из них выполняли вспомогательные работы - это больше, чем французская и британская армии вместе взятые. Эти люди в возрасте от 20 до 40 лет из всех социальных групп представляли собой основную трудовую массу - источник жизненной силы страны. В канун февраля 1917 г. в вооруженных силах было 10 миллионов солдат, 7,2 миллиона из них составляли регулярную армию. Это означало, что за два с половиной года войны около 5 миллионов мобилизованных погибли в сражениях или в результате ранений либо оказались в тюрьме, бежали или стали инвалидами. Почти что каждый третий! Это были ошеломляющие потери - больше, чем понесла любая из воюющих сторон.

Российские солдаты заплатили кровью за технологическую отсталость и неготовность своей страны. Они должны были сильно напрягаться; им пришлось тяжело трудиться, их плохо кормили: при драматической нехватке всех видов продовольствия, обмундирования, вооружения, армия получала не более чем от 30 до 60 % от своих потребностей в мирное время.

Огромные военные потери переменили социально-политическую ситуацию в стране. Массы людей получили доступ к оружию и психологию войск на передовой. Большое число офицеров регулярной армии и резервистов первой категории погибли. Их заменили резервистами второй и третьей категорий, а также людьми, старше призывного возраста, которые не подходили для военной службы и не были готовы рисковать жизнью. Самые большие потери были зафиксированы среди элитных подразделений (казаки, императорская гвардия) и среди регулярных офицеров и сержантов - основной опоры армии. Младший военный состав и резервные офицеры тоже были сильно обескровлены. Так царизм утратил свою основную опору - армию.

Огромная ошибка была совершена Александром Керенским в июле 1917 г., когда он бросил войска в новое наступление, усилив деморализацию этой массы вооруженных крестьян, которые вскоре растворились по стране с оружием в руках. Они расширили простор для банд всякого рода, неважно, зеленых, красных или белых или просто бандитов, обеспечив крестьянство оружием и руководством, достаточным для захвата земли у землевладельцев и ее перераспределения. Вот что стало главным обстоятельством при превращении кризиса в глубокую катастрофу[3-9].

Эти моменты заслуживают внимания. Нет ничего более опасного и разрушительного, чем деморализованная армия, скатывающаяся в бандитизм, как происходило при большом числе дезертиров, которые привлекались обеими сторонами во время Гражданской войны. Если, как мы уже поняли, сержантский состав состоял из рабочих и солдат крестьянского происхождения, то офицеры в основном были из среднего класса, интеллигенции и знати. Белые объединялись вокруг своих офицеров, кадетов и того, что осталось от подразделений казаков; красные полагались на членов партии, заводских рабочих и многочисленный сержантский состав бывшей царской армии и даже, что удивительно, на многих офицеров.

Тот факт, что побежденные солдаты играли такую важную роль в низвержении старого режима и создании нового, есть еще одно свидетельство того, что результат войны был не неудачей, а delapidation режима. Это подтверждает и плебейский характер революции. Правда, те авторы, на которых я ссылаюсь, пишут о «солдатах», не упоминая их крестьянского происхождения. Во введении к «Истории русской революции» Лев Троцкий описывает ее как преимущественно крестьянский феномен, охвативший сельские массы, как одетые в военную форму, так и без нее.

Картина постреволюционной России, которую мы обрисовали в первой части книги (интеллектуалы-марксисты, огромное количество полуобразованных членов партии и кадетов, опасная индустриализация и культ вождя из старинного репертуара), заставляет нас обратиться к вопросу о российской отсталости.

Основным синдромом экономической отсталости стали разногласия (так называемая историческая бездна) между элитами и массами все еще сельского населения. В самой причине кризисов эта дистанция, которая была глубоко укоренена в российской истории, могла только обострить происходивший на самом деле социально-политический кризис. Тенденция государства отвечать на проблемы чаще репрессиями, чем гибкостью и компромиссом, - знакомый сценарий, и нет ничего необычного в том, что Иосиф Сталин размышлял таким же образом.

Другим измерением этой же проблемы стала историческая дистанция между экономически отсталой империей и развитыми странами. В подобной ситуации проблемы, которые нужно решать, определяются как «продвинутыми» странами, так и теми, кто их догоняет. Чем сильнее императив ускорения, тем более важной становится роль государства, особенно когда этот сценарий уже проигрывался в истории страны в прошлом. В России проблема была особенно острой из-за отсутствия «сцепления» (термин Павла Милюкова) между разными социальными слоями, которые географически населяли одну территорию, но жили в экономическом, социальном и культурном смысле в разных веках.

Ленин четко обозначил эту проблему, перечислив пять социально-экономических укладов (или структур хозяйств), начиная с безземельного крестьянина, который все еще работал деревянным плугом, и кончая ультрасовременными финансовыми и промышленными группами в Москве или Петрограде. Эти уклады поминались критически настроенными советскими историками в полемике с тезисом партийных консерваторов 1960-х гг.: то, что революция 1917 г. была социалистической и система развивала социализм a bona fide. Эти историки продвигали другую версию революции и последующих событий. Они начинали с ленинских «укладов», чтобы показать, что революция не была и не могла быть социалистической, намекая на ложность официального представления. Эти дебаты происходили во время конференции 1968 г. в Свердловске, и полагаю, читатели не удивятся, узнав, что эти историки подверглись гонениям под давлением Сергея Трапезникова, о котором нам уже приходилось упоминать.

Основной характеристикой российской экономической и социальной реальности 1917 г. помимо отставания и низкого уровня экономического развития, вызванного Гражданской войной, было огромное количество населения, все еще не перешедшего в индустриальную эпоху, чему мы придаем большое значение.

В условиях, где достаточно сложно просто выжить, стало нормой то, что высшие формы человеческой организации становились и самыми уязвимыми, в то время как большинство простых форм деятельности обеспечивали по крайней мере еду и топливо, то есть более высокую выживаемость. В отношении экономических, демографических, политических и культурных показателей исходная точка режима 1921 г. равнялась фактически 50 годам отставания России. Многие землевладельцы и бизнесмены были уничтожены во время Гражданской войны; еще больше эмигрировало. Класс землевладельцев (около 500 тыс. человек, включая членов семьи) и grand bourgeoisie (125 тыс. человек) исчезли. Только 11-12 % бывших землевладельцев, в основном мелких, остались в деревне и продолжали работать крестьянским методом.

Потери среди интеллектуальных профессий были также велики. В канун Первой мировой войны 136 тысяч человек с университетским образованием и еще большее количество полупрофессионалов работали в экономике. Они были наиболее враждебно настроены по отношению к новому режиму, и большая часть их, предположительно, эмигрировала, хотя у нас и нет точных цифр. Известно, что большинство врачей остались и продолжали работать. Но военные разрушения, революция и Гражданская война значили больше, чем количество перебежчиков.

В результате войны и событий 1917 г. около 17,5 миллиона человек (более 12 % населения) были перемещены и вели рискованное существование, еще несколько миллионов были уничтожены в течение нескольких лет. Крупные города потеряли большую часть своих жителей. Между 1917 и 1920 гг. общее число населения Петрограда и Москвы снизилось с 4,3 до 1,96 миллиона (более чем 2 млн. человек эмигрировали). Во время голода 1921-1922 гг. многие из тех, кто остались, в поисках еды стали беженцами. Около 3 миллионов солдат были убиты в сражениях или умерли от ран и болезней. Около 13 миллионов граждан умерли безвременно, в основном из-за голода 1921-1922 гг. и серии эпидемий, охвативших Россию (особенно испанки, которая ударила и по всей Европе). В январе 1923 г. население СССР достигло самой низкой отметки - на 6-9 миллионов меньше, чем в январе 1914 г. События 1914-1921 гг. погрузили российское население в нищету и принесли колоссальные потери.

Естественно, экономика тоже была разорена. Уровень производства крупной промышленности составлял только 13 % от показателей 1913 г. (железо и сталь - только 4 %). Производство зерна составляло не более двух третей от уровня 1909-1913 гг., но и это было чудом, которое можно объяснить только крестьянской силой и выносливостью. Внешняя торговля была разрушена, и в начале 1921 г. наступил катастрофический кризис топлива, транспорта и еды. Протесты и волнения распространялись среди заводских рабочих, которые считались опорой режима[3-10].

Никогда еще страна не пребывала в таком упадке. Политическим результатом этого регресса стала «архаизация» общества с разрушением многих элементов цивилизации, накопленных в прошлом. Последствия этого очень важны. Подобные условия обычно благоприятны для формирования примитивной аристократии. Однако за короткий промежуток времени они инициировали новую экономическую политику, которая во многих отношениях была удачной и дала новое направление стратегии режима.

В 1917-1919 гг. Ленин, который сам принадлежал (как мы уже говорили) двум мирам, среагировал на кризис социализма на Западе и, как разочарованный участник Второго Интернационала, создал Третий Интернационал (1919). Два года спустя он столкнулся с западным миром, который уже начал восстанавливаться, Россия же отставала еще больше, и едва ли могла стать местом, откуда руководят мировой революцией. Однако теперь она была связана революционными лозунгами и созданием Коминтерна, распространившегося на Западе и Востоке. Так или иначе, все следовало заново переосмыслить в историческом контексте.

Искренний по характеру Ленин осознал глубину изменений в России и мире и начал переосмыслять прежнюю стратегию, составляя абсолютно новую. Вынужденный реагировать на драматическое историческое развитие, он переключился на его перспективы. Это исключает приписываемую его «изму» негибкость, несмотря на широко распространенное обратное мнение.

Ленинизм и последняя проверка. Релевантный «изм» был в большой степени создан круто меняющимися историческими условиями. Предвоенный период, когда считалось, что наступающая революция будет либеральной; кризис, развязанный Первой мировой войной; 1917-й с его совершенно другими перспективами; Гражданская война и военный коммунизм и, наконец, НЭП - каждое явление привнесло собственную конъюнктуру и вызвало изменения не только в диагнозе, но и в стратегии и целях. Может быть, вся суть ленинизма состояла в способности Ленина концептуализировать и инициировать эти повороты. Если так, то существует по крайней мере три разных ленинизма, последний из которых представляет особый интерес.

С наступлением периода гражданского мира Ленин затеял проверку и адаптацию всех аспектов системы, которая должна быть создана, включая ее идеологию. В 1922-м, 27 марта, он объявил XI съезду партии (последнему с его участием): «... машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины»[3-11]. Это «классическое» ленинское заявление, особенно когда он добавил: «... мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм»[3-12].

За этим последовали другие публичные высказывания в той же тональности в течение всего 1922-го, вплоть до марта 1923 г. Но именно на XI съезде ослабший из-за болезни Ленин выдвинул новую серию идей, которая готовила почву для серьезной проверки прежних концепций и практик, сделав ряд общих рекомендаций: «... Надо уметь начинать сначала несколько раз: начали, уперлись в тупик - начинай снова, - и так десять раз переделывай, но добейся своего, не важничай, не чванься, что ты коммунист, а там какой-то приказчик беспартийный, а может быть белогвардеец, и наверное белогвардеец, умеет делать дело, которое экономически надо сделать во что бы то ни стало, а ты не умеешь». Следует учиться у них, у любого «старого приказчика», у любого капиталиста или даже белогвардейца, если они компетентны: «... Надо учиться сначала. Если мы это сознаем, тогда мы экзамен выдержим, а экзамен серьезный, который устроит приближающийся финансовый кризис, экзамен, который устроит русский и международный финансовый рынок, которому мы подчинены, с которым связаны, от которого не оторваться. Экзамен этот серьезный, ибо тут нас могут побить экономически и политически»[3-13]. ,

Кроме прочего, эти заявления были важны Ленину для демонстрации крестьянству, что новые хозяева страны хотят учиться; что они знают, как управлять страной и делают так, чтобы крестьянству было лучше: «Необходимо дело поставить так, чтобы обычный ход капиталистического хозяйства и капиталистического оборота был возможен, ибо это нужно народу, без этого жить нельзя»[3-14]. За этим следовало суровое предупреждение о грядущем экзамене, который никак нельзя миновать, - соревновании с частным капиталом: «Либо мы этот экзамен соревнования с частным капиталом выдержим, либо это будет полный провал»[3-15].

Не случайно затем Ленин обращается к идее «государственного капитализма», с которой попробовал «поиграть» в 1918 г. и которая уже тогда показалась ему наилучшим решением, пока для него существовали определенные временные рамки. Эта концепция повышала градус реализма и удерживала социалистическую перспективу, даже если та откладывалась на далекое будущее. В своей речи на IV съезде Коминтерна 13 ноября 1922 г. он напомнил аудитории, что уже озвучивал эту идею в 1918-м (она была вдохновлена немецкой военной экономикой Вальтера Ратенау, но сейчас ее надлежало прочно связать с задачами российского социалистического государства).

Ленин все еще видел российскую социально-экономическую систему состоящей из пяти укладов - от частного крестьянского хозяйства до государственных компаний (дубль «социалистических»). Тот вопрос, который он поднял теперь, заключался в том, что «государственный капитализм», который шел вторым по шкале прогрессивных социально-экономических образований, не должен был превзойти социализм в ближайшем настоящем и будущем.

Предмет был сложен, но цель ясна: в рамках своего обращения «вновь задуматься об идеях социализма», Ленин старался представить план на разную по срокам перспективу. Была ли партия социалистической и откуда явилась необходимость такого мышления? Все еще существовало примитивное патриархальное крестьянство с некоторыми отдельными социалистическими формами на вершине. Не будучи социалистическим, государственный капитализм явно представлял бы настоящий прорыв для России: «Мы сделали революцию, но предпочли достичь сначала капиталистической стадии». Ленин вернулся к этому, когда объяснял делегатам IV конгресса Коминтерна причины ввода НЭПа: государственный капитализм был лучшим способом создать союз между крестьянами и правительством, предложив им государство, которое играло бы роль главного продюсера и торговца.

Россия не была настолько современной, чтобы перейти прямо к социализму; поэтому, по Ленину, начать с государственного капитализма было правильным решением[3-16].

Он лихорадочно искал неутопический способ сохранения долгосрочной социалистической перспективы, одновременно приступив к переходу на приземленные цели, посредством которых государство при помощи частного сектора стало бы своего рода коллективным капиталистом.

Это было той формой смешанной экономики с тем разнообразием, что предлагал Троцкий в конце 1921 г. на заседании Коминтерна (или его Исполнительного комитета), не используя при этом термин «государственный капитализм». Троцкий объяснил аудитории, что социализм - это дальняя перспектива (отстоящая на несколько десятилетий) и есть лишь один способ государственным заводам стать социалистическими: пройти через школу рыночной экономики. Ленин прочитал этот текст, опубликованный Троцким крохотным тиражом. Он посчитал его «отличным памфлетом» и написал Сталину и Молотову с просьбой опубликовать его тиражом 200 тысяч экземпляров. Естественно, они этого не сделали[3-17].

Основной характеристикой этого мышления было внимание, уделяемое крестьянству и развитию соответствующей ему стратегии. В текстах, которые составляют «завещание», Ленин утверждал, что радикальная политика была возможна в контексте Гражданской войны. Она должна быть серьезно смягчена в мирное время. Это подразумевало сильную корректировку системы диктатуры.

Таким образом, все элементы были собраны. Ленин был готов заново определить концепцию социализма в российских реалиях, переключить стратегию партии на крестьянство и обозначить тип государства, которое он надеялся увидеть.

Его планы по функционированию партии, ее институциональному переустройству, требовавшему гарантий превосходства партийного съезда над избираемыми структурами (начиная с Политбюро), являлись другим важным измерением его новой доктрины. И в этом контексте нельзя обойти его драматического, хотя и тайного, призыва убрать Сталина с ведущей позиции[3-18].

Готовые к тому, чтобы оценить масштаб и глубину переосмысления, мы должны вернуться к уже обсуждавшемуся в первой части книги конфликту между Лениным и Сталиным по поводу создания СССР. Мы видели, что это повлекло столкновение двух политических лагерей - того, который до сих пор называли «большевизмом», пусть радикальным, но ответвлением российской и европейской социал-демократии, - и новым, позже известным под названием «сталинизм». Это была решающая борьба. От ее исхода зависела природа нового государства: либо диктатура, которая отвергает автократию и ведет политику с учетом реалий общества (в основном крестьянского), ведя с ним переговоры, либо автократия, которая оказывает предпочтение насилию.

Эти два течения на первый взгляд кажутся одним и тем же. Но их на деле смертельный антагонизм подтверждается тем фактом, что победитель сознательно и систематически уничтожал своих оппонентов. Большевизм остался жаргонным словом для части партии, но не ее сущностью. Таким образом, мы должны подробно остановиться на этой политической организации перед тем, как она ушла с исторической сцены.

Большевизм - что это было? На этот вопрос можно ответить, бегло оценив произошедшие в России политические перемены, выбранные методы действия, а также их реалии и возможность создания программы, которую мы только что вызвали к жизни.

Мы не будем касаться дореволюционной деятельности большевистского подполья (насколько я знаю, нет ни одной недавно изданной монографии по этому вопросу). Тем не менее это была организованная политическая партия, которая продолжала действовать как таковая во время Гражданской войны и после нее. Суть большевизма не может быть понята без тщательного изучения его образа действий. Сравнение между текстами материалов ранних и поздних съездов показывает глубину изменений. Ленинизм был стратегией (или скорее серией стратегий) для изменяющегося общества. Большевизм был партийной организацией, состоящей из различных структур, которые обеспечивали ее функционирование. Он искал способ отстоять народный характер государства в развитии, исключая любое сближение с архаическими формами деспотизма.

Политические дискуссии были обычной процедурой; обмен мнениями был зачастую жестким, и решения принимались большинством голосов. Фактически все ведущие, да и многие менее значимые фигуры скрестили мечи с Лениным по ключевым вопросам политической стратегии. Идеологические дебаты были нормой внутрипартийной процедуры, которая проявлялась не только в ограниченном кругу Политбюро, но во время заседаний Центрального комитета и шире - на партийных съездах и конференциях.

Характерно, что даже во время Гражданской войны, когда партийные кадры были мобилизованы и являлись на встречи прямо с фронта, съезды и конференции оставались ежегодным событием, как и требовал партийный устав. Материалы предлагают ясную картину этих собраний: люди не только обсуждали политику, но и сражались за нее с помощью выступлений и контрвыступлений; председатель останавливал представителя большинства, чтобы разрешить представителю меньшинства выразить свои взгляды или опровергнуть позицию большинства. Даже глубокоуважаемый Ленин зачастую был предметом сильных атак и мог вспылить. Но это происходило именно так: таковы были правила.

Несколько лет спустя эти правила исчезли без следа. Принимая во внимание будущее развитие, стоит повторить, что Ленин не был объектом «культа» ни до ни после революции. Но если термин «харизма» можно использовать без метафизических коннотаций, то Ленин ею обладал. Она обернулась для него после смерти, несмотря на протесты жены и семьи, операцией бальзамирования его тела и таким образом «причисления к лику блаженных». На самом деле это погребло его глубже, чем можно было представить.

Основатель и руководитель партии и государства, Ленин никогда не вел себя как деспот или диктатор внутри партии. Он наслаждался настоящим авторитетом, что до некоторой степени делали и другие руководители, бывшие в разногласии с ним по многим вопросам без потери своих постов.

В одном хорошо известном случае, в 1917 г., когда Ленин хотел исключить двух лидеров (Григория Зиновьева и Льва Каменева) из Центрального комитета, председатель заседания Яков Свердлов, по легенде, тихо сказал ему: «Товарищ Ленин, мы в нашей партии так себя не ведем». Если даже все было не так, само существование подобных легенд дает представление о временах, когда один руководитель мог быть призван к порядку другим влиятельным руководителем. Этот образ действия был основополагающим в большевистской традиции и продолжал существовать после революции.

Ленин всегда действовал в рамках партийных процедур: он обсуждал, решительно протестовал, но понимал, что все важные решения должны решаться голосованием, как требует партийный устав, и зачастую бывал забаллотирован. Он был лидером, но не деспотом. Он был высшим руководителем партии, но не ее хозяином. Таким образом, он не может считаться «диктатором России». Более того, если вспомнить, что во время Гражданской войны в глазах мира и России партийно-государственное руководство было объединено до пары «Ленин - Троцкий», интересен сам феномен подобной формулы в партии, основателем которой был только Ленин. Но так как Троцкий руководил революцией вместе с ним, она и была принята - и партией, и самим Лениным.

Большевизм был партией, но он являлся и духом. Дискуссии могли меняться по ширине и по глубине. Мы приведем несколько примеров тех вопросов, которые обсуждались партийными структурами публично. Благодаря публикациям документов Центрального комитета с августа 1917 г. до февраля 1918 г.[3-19] хорошо известны дебаты о взятии власти в 1917-м, вместе или без союзников.

Еще пример: в декабре 1920 г. Н. Осинский (Валериан Оболенский) - один из лидеров оппозиционного течения демократических централистов - опубликовал статью в газете «Правда». Партия была все еще милитаризована, и он сам исполнял военный долг на фронте. Победа, как казалось, была обеспечена, и Осинский считал, что настало время обсудить трудные вопросы будущего. Одним из них, по его мнению, был вопрос о восстановлении партии как политической организации. Предлагались конституционные правила, которые помогли бы большинству вести избранную политику, а меньшинству обеспечили право на критику и перехват управления, если прежняя линия окажется ошибкой. В ином случае, подчеркивал он, - и это было предупреждением руководству и обычным членам - партия погибнет как политическая организация. При Ленине, даже когда дефицит бумаги сокращал ежедневную партийную газету до одной страницы, статьи подобного рода все равно выходили в «Правде».

Еще одним примером дебатов по чувствительному вопросу стал анализ причин неудачной атаки на Варшаву, которые прошли во время партийной конференции в конце 1920 г. Частично дебаты шли на закрытом заседании (нет опубликованных материалов). Но другая часть их была публичной, и именно здесь один из партийных лидеров Карл Радек насмехался над Лениным (материалы подтверждают это): «Мы вас предупреждали!» Как и другие, он действительно предупреждал, что польские рабочие не станут объединяться с российскими войсками и что контрнаступление на Варшаву будет ошибкой. Я не знаю, кем были главные зачинщики польской авантюры, но сам Ленин поддержал ее в надежде на восстание немецких левых. Ему, конечно, не понравились язвительные замечания Радека, но он был обязан их выслушать. Троцкий тоже был против польской кампании (он, видимо, относился к «мы» Радека) и заявил об этом на XI съезде, где ему никто не возражал, - все было приемлемо в те годы. Иными словами, левое крыло партии было против операции, а Ленин заблуждался.

Даже более серьезные вопросы выносились на открытую публичную дискуссию или освещались в партийной прессе - свидетельства этому есть в материалах партийных съездов и конференций. Ленин не был одинок в своем отношении к проблемам, которые досаждали партии. Это была плохо организованная правящая партия, хорошо осведомленная о своей слабости и низком уровне своих кадров и прессы. Она также была истощена ростом внутренних ссор и «клик», особенно в правящих кругах как на локальном, так и на центральном уровне. Основным вопросом стал рост ненасытного аппетита на власть и привилегии тех, кто наверху, перед теми, кто внизу. Это было особенно тревожное явление в партии сторонников равноправия, партии «товарищей», большинство из которых страдало от материальной бедности. Проблема открыто обсуждалась в партийных организациях и партийной прессе; а руководство, осведомленное о глубине болезни, искало пути лечения.

Но протест снизу был не единственным источником дебатов, к которым побуждали сопротивляющееся руководство. Оно само поднимало политические и социальные проблемы и публично обсуждало их, указывая на опасности, которым подвергалась партия. Свидетельство - рефлексии Зиновьева, члена Политбюро, на XI съезде.

Незадолго до этого Ленин затревожился об исчезновении «рабочего класса» во время и после Гражданской войны. Согласно Зиновьеву, проблемы больше не существовало: рабочий класс воссоздавался в деревне, где нашел убежище, но был готов присоединиться к партии. Что беспокоило Зиновьева, так это наплыв в ряды партии еле грамотных рабочих и многих кандидатов в ее члены из других классов. Он поддерживал идею временной приостановки приема новых членов, для того чтобы избежать опасного процесса деградации - своего рода термидора наоборот (мое определение. - М. Л. ).

Эмигранты-меньшевики предсказывали подобную участь как неминуемое будущее, и Зиновьев цитировал их по этому случаю, что было бы уже несколько лет спустя просто немыслимым. В частности, он ссылался на работу одного из членов заграничной делегации РСДРП Давида Далина, вышедшую тогда в Берлине[3-20].

Далин считал, что увеличивающаяся социальная дифференциация из-за наплыва новых членов ведет к возникновению различных идеологических и политических направлений, что облегчает борьбу с большевизмом, ибо из-за отсутствия политической жизни в России вне партии и армии иных возможностей для нее нет. Так как уничтожить большевизм извне невозможно, следует попытаться сделать это на базе внутренних процессов в большевистской России, как в партии, так и в обществе, крестьянская часть которого и разные группы рабочих и мелкой буржуазии медленно осознают свои собственные интересы. А к интеллигенции вернулась ее природная способность создавать идеологические течения: демократическое, имперское, ревизионистское. Все это цитировалось Зиновьевым и отмечено в материалах съезда. Далин насмехался над тем, что наивная идея чисток (в традиционном смысле - исключения из партии) что-либо изменит, когда дело дойдет до неизбежного столкновения с центробежными силами общества.

Зиновьев не появился бы с книгой Далина на трибуне без того, чтобы не выразить свое несогласие. Он важно заявил, что убежден в том, что «существует молекулярный процесс в партии, который не является просто отражением внутренней борьбы, но эхом всего, что происходит в стране - целый спектр постоянно идущей классовой борьбы». Все виды элементов, чуждых миру труда, проникали в партию, но он все еще надеялся, что «пролетарская сердцевина» выдержит испытание временем, поддержит предназначение партии и предотвратит то, чтобы чуждые элементы поднимали на нее руку.

Зиновьев также считал, что на этом перепутье сохранение рабочей демократии оздоровит партийную жизнь. «Рабочая оппозиция» (состоящая из руководителей партийных профсоюзов) сетовала на ее отсутствие, делая ее центральным пунктом своего списка претензий. Они даже требовали, чтобы такая рабочая демократия была бы усилена чистыми белыми воротничками и сумрачной интеллигенцией - достаточно сложный способ создать жизнеспособную партию! Эти позиции не принимались партийным руководством. Культурный уровень и классовое сознание рабочих в то время было слишком низким, чтобы заниматься партстроительством, опираясь исключительно на свои силы.

Фактически партия не смогла дать четких ответов за короткое время на все эти вопросы. Что следовало сделать, чтобы заставить переключиться на НЭП, не теряя контроля над процессом? Улучшить работу партии и ее административного аппарата; осуществлять образовательную работу и одновременно исключать сомнительные элементы. Все это предполагало усиливающийся централизованный контроль и авторитаризм. Какими бы прекрасными ни были намерения, демократические цели оставались недостижимыми даже внутри партии, хотя старая партийная гвардия все еще надеялась сохранить демократический дух и образ действия в своих верхних эшелонах.

Члены старой гвардии оставались преданными дореволюционному духу. Для них членство в партии было не только удобным способом сделать карьеру. Они сжигали себя на службе партии в годы революции и Гражданской войны, и среди руин партия забыла их. Многие лидеры потеряли здоровье, доктора предупреждали их, что они не смогут продолжать действовать с такой же интенсивностью. В нескольких случаях правительство заставляло их уехать лечиться, часто в Германию или еще куда-нибудь за границу. Правда, многие тысячи членов партии, присоединившихся к ней за время войны, строго говоря, не принадлежали к старой гвардии, но все еще были людьми, готовыми заплатить высокую цену за дело. Для наиболее преданных членов партии власть не была главной заботой. Членство было обязательством, которое требовало личной жертвы - и ничего не давало взамен.

Все эти дебаты протекали во время радикального пересмотра Лениным своих идей, который продолжался, пока он мог думать, говорить и диктовать. В его драматическое последнее появление на XI съезде он обрушился на сторонников авторитарных методов - об этом мы еще не упоминали.

В те годы члены партии участвовали в многочисленных публичных встречах в клубах, которые открывались по всей Москве и не только. На них партийная политика свободно критиковалась, а то и полностью осуждалась. Некоторые консерваторы жаловались на такое «нелояльное поведение», обращаясь к Ленину, чтобы пресечь эти нарушения партийной дисциплины. Во время XI съезда один из нелюбимых консерваторами «недисциплинированных элементов» Давид Рязанов, о котором сам Ленин говорил как о любителе «играть в оппозицию», во время ленинского пассажа о характере обсуждений в дискуссионном клубе при Московском комитете партии обронил: «Не всякому слуху стоит верить!»[3-21]

Многословный ответ Ленина был недвусмысленным. Не ссылаясь на дискуссии в московском клубе, он, предложив много примеров фундаментальных дискуссий в партии, провозгласил, что в отсутствие свободных дебатов она не выживет.

Можно сделать главный вывод: большевизм был политической партией, которая предлагала своим членам право на выражение их мнений и участие в развитии политической линии, и Ленин старался сохранить все именно так. В своей речи тому же самому съезду он заявил, что партия должна освободить себя от административных задач и сконцентрироваться в первую очередь на политическом руководстве, оставив администрацию профессиональным бюрократам, силам «государственного капитализма» и кооперативным организациям.

Это были основные элементы последней версии ленинизма. Ситуация для Ленина выглядела тревожной. В своих последних заявлениях и работах он возражал против стиля и сути политики, принятой после его смерти, твердым и четким «нет!». И это нельзя стереть из исторической памяти.

Как мы знаем, программа Владимира Ленина, который осуществил радикальную революцию, но просил о смягчении теперь, когда власть была завоевана, не внедрялась. Возможность свободно реагировать на партийные проблемы, течения, которые в ней были, или угрозы, с которыми она сталкивалась, была прерогативой той политической формации, которая называла себя «большевизмом». До тех пор пока действовали различные органы партии и процесс принятия решения следовал правилам, ставившим условием разделение власти между ними, личной диктатуры не было ни в России, ни в партии. Диктатура была в руках партии, а не Ленина. Когда же она действительно попала в руки личности, большевистской партии вскоре настал конец.

Система однопартийная? Многие из старых партийных кадров были все еще членами партии и продолжали считать себя ими. Но раньше или позже они обнаружили, что это не совсем так. Вскоре после смерти Ленина они перестали признавать партию и покинули ее, приспосабливаясь к новой линии или присоединившись к одному из оппозиционных течений (и в результате погибли). Мы знаем, что система была целостной. Но, как оказалось, именно эта целостность и стала ценой, которую системе пришлось заплатить за произошедшую с ней трансформацию, включавшую массовый террор против партии и изменения костяка системы, в которой стали доминировать классы, зависимые от государства.

Меньшевики (из-за границы) и внутренние партийные критики продолжали продвигать идею, что политическая монополия должна войти в конфликт с неизбежной социальной дифференциацией, происходившей внутри и вне партии. Далин предполагал сокращение ее рядов в более или менее короткий срок. Можно сказать, что кое-что из этого действительно произошло при сталинской абсолютной диктатуре. Но это не было «сокращением» из-за внутрипартийных разногласий. Описывать сталинские чистки в терминах внутрипартийных противоречий 1902-1903 гг. или начала советского периода не имеет смысла.

Политическая сцена полностью изменилась. Термины «партия», «большевик», «социалист» и даже «ленинец» все еще использовались, но были наполнены совершенно другим содержанием. Патологический характер высшего лидера и консолидация его автократической власти - феномен, не знакомый большевизму - теперь определял суть политического порядка. Быстрая индустриализация и движение населения в города создали массовые изменения, а рост дифференциации в обществе сопровождался возникновением новых социальных течений и интересов. Все это усложняло задачу правителей. Сталин видел постоянную угрозу в развитии и в естественной дифференциации, которая на самом деле была позитивным явлением. Все время своего долгого правления он вел войну, заключавшуюся в терроре против кадров и более широких слоев населения, - это было иррациональной сутью его политики, обостренной параноидальным измерением его личности.

XII съезд в марте 1923 г. может рассматриваться как последний, когда партия могла еще законно использовать свое революционное имя. Год 1924-й знаменует конец большевизма. Еще несколько лет одна за другой группы старых большевиков уходили в арьергард в попытках исправить ход событий. Но их политическая традиция и организация, коренившаяся в истории российской и европейской социал-демократии, были быстро отодвинуты в сторону массой новых членов и новых организационных структур, которые создали из большевистской партии совершенно другую. Процесс конверсии партии в аппарат (карьера, дисциплина, ранги, отмена всех политических прав) стал абсолютным скандалом для оппозиции 1924-1928 годов.

Старая партия умерла! Людей нельзя сбивать с толку старыми именами и идеологиями: в потоке политического контекста имена жили дольше, чем содержание.

То, что Россия не готова к любой форме марксистского социализма, было самоочевидной истиной для любого марксиста. Однако масса новых членов партии рекрутировались не для обслуживания подобных теорий. Они вступали в партию, чтобы служить делу, которое им предлагалось, включая устранение старых большевиков. В определенный период «недостижимый» социализм выступал этаким фиговым листом. Даже те события, которые мы изучаем, нельзя описать как «провал социализма», который как практическая цель не был в повестке дня. Разоренной России не подходила ни демократия в милюковском смысле, ни социализм, что хорошо знали и Ленин, и Троцкий. В этих условиях старые кадры обнаружили себя затопленными массой новых членов, которые не разделяли ни их идеологии, ни духа. Правящая партия, проклятая по всему миру врагами социализма и большевизма, изобрела для себя новые задачи и реалии, сохранив для них старые названия.

Рассмотренные с помощью этой «оптики» последние труды Ленина представляют попытку вновь основать большевизм, чтобы предотвратить возникновение абсолютно чужой креатуры. Ленин осознавал, что его оппоненты воодушевлены докапиталистическими формами абсолютного государства и что русская политическая культура, характер кадров, сформированных в Гражданскую войну, и наплыв в партию слабообразованных членов с ничтожным политическим опытом способствуют этому.

Отсталость страны и императив ускорения ее экономического роста стали почвой для строительства отнюдь не абстрактного «сильного государства», которое способно победить и дать смысл служению идеалам для людей, преданных своей стране безотносительно к ее политике. Это становится еще более верным, когда отсталость препятствует успеху страны с имперскими прошлым и потенциалом будущего, а давление более развитых стран столь сильно, что ведет к мобилизации на его защиту. В такой атмосфере формирование деспотического режима не воспринимается как нечто противоположное по смыслу «сильному государству».

Ленин улавливал разницу, называя ее по имени и идентифицируя потенциальных преступников. Большинство его соратников по героическим годам борьбы и революций не поняли этой мысли. Большевизм сошел со сцены вскоре после смерти своего основателя.