Глава 26. «Из тени в свет...»

Социальная сфера взорвалась, тогда как политико-бюрократический мир заморозился. Поворот событий, который я называю «вторым освобождением бюрократии», состоял в поглощении министерскими когортами партийного аппарата. У поворота был и другой подтекст. Советская экономика и все богатство страны формально являлись государственной собственностью; а государственная администрация существовала для того, чтобы служить нации. Но кто был настоящим владельцем всей этой «собственности»?

Александр Птицын, Нефть Сибири. Начало 1960-х

Грегори Гроссман первым начал исследовать феномен, известный под названием «вторая экономика», тогда как другие ученые, включая российских, предпочитали его более таинственное название shadow economy (дословный перевод русского термина «теневая экономика»), которое имеет отношение к гораздо более широкой и сложной реальности, чем легко поддающаяся определению «черная экономика». Это, бесспорно, трудный вопрос с экономическим, социальным, правовым, уголовным и сильным политическим измерениями. Авторы серьезной российской работы, хорошо осведомленные и ссылающиеся на западные публикации по этой теме, предоставили нашему вниманию прежде недоступные российские источники и исследования[3-36] и тем самым усилили полемику.

Непросто дать определение теневой экономике, но попытки обозначить ее рамки приводят нас к некоторым менее широко известным перекосам советской экономики. Некоторые исследователи ищут причины в почти постоянном нарушении баланса между спросом и предложением, в дефиците потребительских товаров и услуг, приводящих к инфляционному давлению. Бюрократическое планирование, по мнению венгерского экономиста Яноша Корнай, создает дефицит капитала и товаров, и теневая экономика возникает как частичная коррекция этой «смирительной рубашки».

По мере того как деньги теряли свою покупательную способность, население стремилось найти другие источники дохода, многие вынуждены были браться за еще одну работу. Эксперты, которые постарались определить рамки теневой экономики за период 1960-1990 гг., предполагают, что она за это время увеличилась в 18 раз: одна ее треть - в сельском хозяйстве, еще одна треть - в коммерции и снабжении и оставшаяся треть - в промышленности и строительстве. В сфере услуг главными видами деятельности в теневой экономике были домашний и авторемонт, частная медицинская практика, репетиторство (уроки на дому).

В своих исследованиях И. Г. Минервин использовал много работ современных западных и российских исследователей. Большинство западных авторов (Гроссман, Уайлс, Шелли) совпадают в выводах о том, что возникновение теневой экономики неизбежно в так называемых социалистических экономиках. Это подтверждается и последними российскими исследованиями.

И все-таки, как можно дать этому явлению точное определение?

Некоторые считают, что она включает в себя всю экономическую деятельность, не учитываемую официальной статистикой, или все формы экономической деятельности, которые велись без соблюдения существующего законодательства с целью извлечения личной прибыли. Другие (в основном западные ученые) рассматривают ее как «вторую экономику» или «параллельный рынок». Однако поскольку зачастую провести границу между законной и незаконной деятельностью сложно, то часть исследователей включают в нее все виды деятельности, которая были приемлемы на практике, но не относились к официальной экономике.

Таким образом, «вторая экономика» Гроссмана состояла из всех видов деятельности, которые были общеприняты в Восточном блоке и Западной Европе. Например, возделывание частных наделов и продажа своих продуктов на колхозных рынках были законны в СССР, но иногда это могло быть связано и с незаконными действиями. Двусмысленная ситуация была и в сфере строительства: строительные материалы из сомнительных источников, взятки, незаконное использование государственного транспорта при строительстве дома или дачи для отдельных граждан или влиятельных боссов. То же самое касается и всех видов ремонтных работ, выполняемых частными лицами или бригадами. Они могли быть легальными, полулегальными или нелегальными (две последних категории входят в «теневую экономику»).

Особенным в этом феномене было то, что он предполагал обращение легальных товаров и услуг на нелегальных рынках. Источники и характер «сделок» были полулегальными или незаконными. Такие полулегальные рынки предоставляли услуги, которые не облагались налогами (сдача частного дома в аренду, медицинское обслуживание, частные уроки, ремонт), а также бартерные сделки между предприятиями, искавшими пути компенсации своих ошибок и достижения целей, заложенных в планах.

Незаконная сфера однозначно включала в себя продажу всех видов дефицитных товаров (запасные детали или товары народного потребления), нелегально произведенных или украденных. Отдельную категорию составляли такие преступные действия, как хищение, контрабанда, торговля наркотиками и так далее, запрещенные во всем мире. Но на самом деле преступная экономика составляла только часть теневой, несмотря на то, что она была самой опасной, и для многих, кто был вовлечен в параллельную экономическую деятельность, была неприемлема.

Американская исследовательница Луиза Шелли предлагала альтернативное определение теневой экономики, которое многое объясняло. В ее рамках она различала законную и незаконную деятельность, но исключала все, что было очевидной уголовщиной. Легальный частный сектор был, по сути, аналогом тому рынку, где крестьяне и другие люди продавали то, что они вырастили на своих участках. Нелегальная экономика была гораздо шире, и в ней было две составляющих - одна работала внутри официальной, другая параллельно. Нелегальная деятельность в официальной экономике состояла из спекуляции дефицитными товарами, взяток влиятельным лицам, коррупции в образовательной системе, формирования рабочих бригад для строительных работ, манипуляций расходами и ложными данными в ответ на следствия (например, вписывание «мертвых душ» в платежные ведомости) и, наконец, строительства нелегальных фабрик внутри государственных, использования их сырья.

Размах теневой экономики. Кроме проблемы поиска дефиниции теневой экономики, мы столкнулись со сложностью при оценке ее размеров. Исследователи согласны с тем, что размах ее был велик, представляя большое количество товаров и услуг.

Исследовательский институт Госплана считал, что если в начале 1960-х гг. в ней было занято меньше чем 10 % от среднегодового количества рабочих, служащих и колхозников, то к концу 1980-х гг. в ней уже была задействована больше чем одна пятая трудящихся (около 30 млн. человек). В некоторых отраслях сферы обслуживания (жилищное строительство, ремонт и авторемонт) она включала в себя от 30 до 50 % всех выполняемых работ - а зачастую гораздо больше, чем предоставляла аналогичная государственная служба (по оценке Меньшикова). Например, количество самогона - важной отрасли частного сектора — оценить было сложно, потому что официальное и неофициальное производство алкоголя оказались тесно переплетены.

Исследователи указывают, что параллельная экономика существовала и на Западе, а выявление ее уровня отражает рост правовых основ оценки. В советском случае теневая экономика могла рассматриваться как реакция части населения на недостатки проводимой государством экономической политики и привыкание к определенным им мерам контроля.

В начале 1980-х гг. Научно-исследовательский институт Госплана предложил следующую классификацию, возможно, самую оптимальную в советском случае:

• неофициальная экономика, включающая в себя большую часть законной деятельности, в том числе производство товаров и услуг, подлежащих налогообложению, но не декларируемых. Это допускалось;

• фиктивная экономика - составление неверных расчетов, хищение, спекуляция, взятки;

• подпольная экономика включала деятельность, запрещенную законом.

Эта картина может быть завершена нашим рассказом о снабсбытах. С их помощью у нас получается более реальная картина советской экономической деятельности, взаимодействия между различными экономическими органами и бесконечным разнообразием частных и получастных инициатив. Теперь мы кратко обратимся к политическим результатам этого комплексного экономического явления.

Весь ряд недостатков и плохого функционирования бюрократической системы - феноменальный системный дефицит товаров и услуг - побуждал и заставлял различные институты искать решения в частных соглашениях, бартере товаров или сырья, а также фальсификации результатов. Даже если личная выгода не была обязательно главной целью, она постепенно становилась мощной движущей силой, особенно в начале 1980-х гг., когда всем стало ясно, что руководство не демонстрирует особого рвения при наказании высокопоставленных преступников. Луиза Шелли отметила: в 1970-е гг. 90 % кадров, обвинявшихся в нарушение закона, получали рядовой партийный выговор.

Двойной стандарт прослеживается и в отношении партии и руководителей государства к неофициальной экономике, которая усложняла поиск оптимальной организации производства и усиление централизованного руководства.

В этом контексте население, естественно, боролось за поддержание и улучшение своего уровня жизни посредством получения дополнительного дохода, но так как потребительский рынок отсутствовал, а явная или скрытая инфляция была высока, обращение к товарам, поставляемым теневым рынком, неустанно росло. Разница между широко распространенной коррупцией в государственной администрации и официальным идеологическим отказом от любого частного предприятия могла лишь «подлить масла в огонь».

Некоторые исследователи считают, что теневая экономика на самом деле помогла системе выжить, частично корректируя ее плохое функционирование и помогая большинству граждан достигать некоторых целей, таким образом, сохранила режим. На мой взгляд, не нужно преувеличивать позитивную функцию неформальной экономики. Те же самые авторы полагают, что эти практики послужили появлению новой мотивации среди руководителей предприятий, дополнившей их официальные обязанности. С одной стороны, существование целого спектра параллельных сетей привело некоторые части советской элиты к отделению от официальной системы и к созданию более тесных связей с неофициальными элитами.

У этих двух элит было много общего. Лидеры неофициальной (которые были вовлечены в черный рынок или напрямую связаны с уголовной мафией) занимали официальные посты или поддерживали тесные связи с официальной элитой, давая возможность им играть второстепенную роль группы влияния в сомнительных или нежелательных случаях. Такая деятельность может характеризоваться как принадлежность к теневому государству.

Советская система гарантировала всем своим гражданам социальное обеспечение, здравоохранение, образование и пенсионное обеспечение, тогда как работа в теневой экономике занимала, как правило, неполный рабочий день и не была отрегулирована. Таким образом, официальный сектор предоставлял социальное обеспечение для неофициальной части и помогал при воспроизводстве трудовых ресурсов для теневой экономики[3-37]. Р. Рифкина и Л. Косалс четко обрисовали ситуацию: на многих предприятиях уже было невозможно различить легальные и нелегальные действия. Возник «черно-белый» рынок[3-38].

Часть исследователей считают, что хотя теневая экономика сильно затрудняла создание современного здорового хозяйства, она все же была лучше, чем дикий, мафиозный капитализм, который опустился на Россию после распада советской системы. Во всяком случае, ее феномен составляет еще одну сторону тех направлений, которые возникли в ней, обуславливая, поддерживая и подрывая ее.

Одно из них сформировали те ресурсы, на которые население могло положиться в борьбе с капризами системы. Низкая интенсивность и низкая производительность, что составляло суть «общественного договора» между рабочими и государством, способствовали работе на стороне (частные наделы и т. д.). Эти ресурсы, официально не признанные, увеличились вместе с ростом теневой экономики, которая не только снабжала дополнительными продуктами питания, но и давала дополнительный доход через частичную занятость, которая стала доступна большему количеству людей. Эти ресурсы не включали преступные действия: они могли привести в тюрьму.

Социологи и жизненные стандарты (1972-1980 гг.). В то время как руководители государственной экономики искали способы, как исправить положение с трудонедостаточностью и упадком производительности труда, социологи и особенно эксперты в экономической социологии подтвердили значение теневой экономики и пришли к некоторым удивительным выводам. Несмотря на плохие новости, объявленные плановиками, и явные признаки упадка системы, уровень жизни во время застоя вырос. Реакция населения и привыкание к меняющимся экономическим условиям создали новые модели поведения и новые ценности, которые не могли быть включены в официальные статистические данные.

Данные, использованные социологами, были получены из двух источников: их собственное исследование 1972 г., проведенное в сибирском городе Рубцовске (Алтайская область), повторенные в 1980 и 1990 гг., и те, которые проводились среди сельского населения в Новосибирской области в 1975-1976 и 1986-1987 годах.

Показатели развития в Рубцовске близки к среднему российскому уровню 1970-х и 1980-х гг., в то время как показатели в Новосибирской области (одной из самых больших в Западной Сибири) близки к среднему межрегиональному по России. Таким образом, данные, собранные во время этих исследований, проведенных Академией наук СССР и ее Новосибирским отделением, могут рассматриваться как честно отразившие национальную ситуацию.

Из них мы узнали, что улучшилась жилищная ситуация; прилично возросло приобретение потребительских товаров длительного пользования; появилось больше мест отдыха и развлечений для городских жителей; многие семьи получили свой участок земли неподалеку от места проживания или в прилегающей сельской местности (хотя спрос сильно превышал предложение). У трети населения был доступ к колхозным огородам. За 20 лет исследований учтено многочисленное строительство гаражей, сараев и разных типов летних домиков. В целом по крайней мере зажиточная часть населения ощущала рост своих доходов, что подтверждало общую тенденцию к приличному минимальному уровню жизни. Явная разница, зафиксированная ключевыми показателями, такими как жилье, доход и личное транспортное средство, значительно сократилась.

Эти выводы дают нам возможность объяснить парадокс тоски среди населения посткоммунистической России по брежневским «былым хорошим дням». «Чудо» улучшения уровня жизни в контексте ухудшающейся экономики произошло из-за существования неиспользованной трудовой энергии, которая не была мобилизована государственной экономикой, и изобилием ресурсов (страна оставалась сказочно богатой). Однако, как подтверждают авторы исследования, за улучшение уровня жизни в 1970-х и 1980-х гг. пришлось дорого заплатить. В то время как экономисты и руководство искали способы, как улучшить результаты и производительность труда, сократить потери и более рационально использовать ресурсы, они систематически грабились.

Будничная жизнь в 1970-е и 1980-е гг. рано или поздно отразила бы упадок государственной экономики в форме увеличивавшегося объема неоплачиваемых работ на частных наделах и дома. Многие люди должны были искать вторую работу; другие говорили, что хотели бы найти. Похожий рост объема работ происходил и в деревне, где мужчины и женщины стали проводить больше времени на своих частных наделах или работая на дому - главный источник дополнительного дохода, который давал возможность поддерживать родственников в городе и менять сельскохозяйственные продукты на промышленные товары.

Ту же тенденцию увеличения объема работ и заниженного денежного дохода можно было увидеть и в период 1972-1980 гг. После распада СССР частные или садовые участки стали играть еще более важную роль, забирая у людей все больше и больше рабочего времени. Садовые участки, место отдыха в развитых урбанистических обществах, были возвращены к своей доиндустриальной функции. Такой же регресс очевиден и в тех сферах жизни, где стратегии выживания приводили к обесцениванию наиболее очевидных успехов предыдущих десятилетий, таких как улучшение образовательных стандартов, которые становились все менее и менее нужными (тенденция, проявившаяся уже в конце 1970-х гг.). Это подтверждалось уменьшением числа тех, кто шел учиться в школы рабочей молодежи после окончания рабочего дня.

Авторы изучили упадок (вследствие прагматического поиска материальных выгод) того, что они называют экономической и культурной функцией высшего образования и профессиональной компетенции. В результате ошибок государственной экономики в 1970-х и 1980-х гг. сократилось время на отдых, что объяснялось необходимостью больше работать, чтобы свести концы с концами.

В заключение можно добавить, что улучшение уровня жизни в последние годы режима не было чудом. В нем было много неправдоподобного, подобно щекам, которые розовеют, после того как их ущипнут, - прелюдия к медленному закату, который стал свидетелем краха многих достижений прошлого.

Приватизация государства? Мы уже выяснили, что в СССР, для того чтобы выжить, населению пришлось увеличить объем работы. А сеть его руководителей, особенно на высших уровнях номенклатуры, напротив, ощущала улучшение своего материального благополучия в силу расширения существующих источников дохода: у них не было необходимости работать больше или менять свои привычки отдыхать. Таким образом, мы должны снова обратить на них свое внимание.

Исследование теневой экономики углубляет наше понимание процессов, происходящих внутри рядов государственных чиновников, особенно в снабсбытах, сетях поставщиков и продавцов, то есть тех производственно-хозяйственных единиц, в которых государство нуждалось больше всего. Несмотря на то, что официально они осуждались, царящие в них полулегальные действия быстро стали незаменимыми, поскольку играли существенную роль для предприятий, которые снабжали. Доступ к частично или полностью скрываемым складам материалов, финансовым ресурсам или даже рабочей силе; увеличение количества сделок и лоббирование; широкое поле деятельности на грани между теневой экономикой и черным рынком - все это показывает возникновение модели или даже системы, которая одновременно была и необходимой, и паразитической.

В поведении руководителей предприятий мы наблюдаем последовательное размывание границ между государственной и частной собственностью. Параллельно размывалась другая граница: между официальными доходами и привилегиями, закрепленными за высшими чиновниками, с одной стороны, и значительным пространством, которое чиновники использовали для собственного роста, используя свои посты в государственной иерархии, - с другой. Этот путь вел к чему-то даже более значительному в поведении некоторых руководителей институтов или предприятий. Одно дело - бороться, чтобы извлечь еще больше льгот из государства. Другое дело - уже не довольствоваться этими льготами и думать об увеличении богатства. Сегодня для достижения именно этой цели сети существуют как внутри государственного сектора в различных формах теневой экономики, так и за границами государственного сектора - в форме черного рынка, порождая мафиозные связи, которые расцвели при Леониде Брежневе как никогда.

Долгосрочная историческая перспектива позволяет нам теперь понять широкие политические изменения и различать этапы в положении бюрократии внутри системы и последствия этого для режима в целом. Однажды административный класс был избавлен от строгости и ужасов сталинизма, получил высокий статус и стал соправителем государства. Но он не остановился на этом: высшие слои бюрократии начали присваивать государство как коллективного представителя своих интересов - и действовали сознательно. Главы министерств или других органов относились к себе как к «тем, кто в ответе за государство».

Автобиография А. Г. Зверева, который служил в Министерстве финансов как при Иосифе Сталине, так и после него, хорошо иллюстрирует это представление о самих себе. Он почти не упоминает партию: членство в ней рассматривалось как очевидная формальность. Для того чтобы это произошло, партия, как мы видели в первой и второй частях книги, должна была сама измениться. Став административным аппаратом и иерархической структурой, она поняла, что находится в положении абсолютной зависимости, и прекратила существование, будучи поглощенной классом высших государственных чиновников, которых мы только что упоминали. Это позволило им совершить следующие шаги на пути к своему «освобождению». Формально являющиеся объектом всевозможных правил, теперь они существовали как неконтролируемая бюрократия, свободная от всех пут, начав атаковать священный принцип государственной собственности на экономику.

Происходившие спонтанные процессы выхолостили все идеологические и политические принципы. Самым важный из них - принцип государственной собственности на фонды и средства производства - медленно разъедался и привел в результате к созданию настоящих феодалов внутри министерств, а затем к фактической приватизации предприятий их руководством. Этот процесс можно назвать его настоящим именем: кристаллизация примитивного капитализма внутри экономики, принадлежащей государству.

Этот момент был четко описан Меньшиковым, экономистом, которого мы уже цитировали в связи с теневой экономикой. Он уделяет особое внимание нелегальным секторам, находящимся внутри государственной экономики, которую называет «внутренней теневой экономикой», ощущавшей сильное влияние официальной. Этот мощный сектор появился из-за разделения функций собственников и руководителей. То, что разворачивалось, было фактически частным присвоением социального капитала государственных предприятий. Процесс включал не только тех, кто действовал в теневой экономике, но и официальных руководителей предприятий в союзе с высшими сферами номенклатуры. Все эти фигуры, как утверждает Меньшиков, играли важную роль в момент, когда капитализм, проникший через поры центрального планирования, созрел и превратился в решающую и могучую силу, которая раздробила систему. Таким образом, получается, что в результате метаморфоз номенклатуры она превратилась из невидимого собственника государственной собственности в ее явного владельца.

Эта интерпретация выводит на авансцену неизбежные последствия предшествующей социальной реальности: поглощение высшим слоем бюрократии всей государственной власти и, следовательно, экономики. Принцип государственной собственности, главная опора системы, последовательно низвергнут, подготовив площадку для перехода от квазиприватизации к вполне созревшему разнообразию.

Сейчас читатель, возможно, поймет, зачем нам было нужно заниматься снабсбытами так подробно: они были теми «термитами», которые помогли выполнить задачу. Неудивительно, что с началом перестройки эти снабженческие управления - склады - магазины стали самыми первыми советскими организациями, назвавшими себя «частными фирмами» и открыто принявшими коммерческий статус. Это выглядело как шаг в правильном направлении. Но они приватизировали то, что им не принадлежало, а первый принцип рыночной экономики гласит, что если кто-то хочет приобрести фонды, он должен за это заплатить, иначе это становится уголовным преступлением. Тесная связь между «приватизацией» и преступными действиями в ходе постсовестких реформ ныне широко известна.

Но мы еще не дошли до фазы перестройки. Мы рассматриваем эпоху так называемого застоя, когда обвалились главные опоры системы. Экономика не только «выпустила пар», главный итог этого процесса - убытки.

Так чем же был на самом деле Госплан? Его коллегия (собрание высших чиновников), казалось, согласилась с выводами его же научно-исследовательского института, обнажившего роковую тенденцию в экономике: экстенсивное развитие опережало интенсивное. Но в 1970 г. эта коллегия издала постановление, безмятежное по тону (хотя оно содержало много тревожных слов), в котором сформулирован достаточно страшный диагноз - и прогноз: проект восьмой пятилетки (1966-1970 гг.), содержащий встроенные диспропорции - «все основные показатели уменьшатся, ухудшатся или останутся прежними»[3-39].

Показатели очень низкой эффективности, на основании которых делались расчеты, вели к двойной диспропорции. С одной стороны, между государственными ресурсами и нуждами национальной экономики; с другой - между денежным доходом населения и выпуском потребительских товаров и услуг (эта ремарка означает, что несколько предыдущих версий плана содержали требуемые пропорции и балансы). Отсюда и страх перед смутным крахом обращения как денег, так и рыночных товаров в ходе девятой пятилетки: следовало предвидеть снижение стимулирующей роли зарплаты при росте производительности труда и других способах управления производством. Это выглядело так, как будто в докладе было заявлено, что восьмая пятилетка запрограммировала ухудшение экономики в ходе последующих. Другими словами, советские экономисты были очень хорошо осведомлены об ухудшающейся тенденции.

«Застой» был отмечен невозможностью извлечения чего-либо из бюрократии и отсутствием наверху воли и идей о том, как остановить гниение. Все попытки уменьшить размеры бюрократии или заставить ее изменить свои привычки выглядели, как многочисленные проигранные сражения. Новые правила игры, появившиеся в постсталинский период, - «заключение сделок» между государственными органами и центральным руководством (Политбюро и Совет министров), позволили бюрократии стать колоссом. Она не только была реальным хозяином государства, но и формировала бюрократические феоды под пристальным взглядом партийного аппарата, который превратился в простого зрителя и постепенно подчинялся неизбежному.

Диагноз был прост и честен: система была нездорова, в то время как бюрократия - в прекрасной форме. Зачем же было нужно реформирование системы, повлекшее реформирование бюрократии? Никто не был в состоянии ей это навязать. Зачем же ей самой понадобилось выполнять такую задачу? Это означало, что «письмена были уже на стене» (вспомним о стенах во дворце Валтасара) - на этот раз на стене кремлевской.

Было необходимо решить проблему роста трудонедостаточности и остановить экономический упадок с помощью увеличения роста производительности труда. Но это означало не меньше, чем революцию. Это не могло произойти без переключения на смешанную экономику, которая была возможна только при определенных политических условиях - но они тоже вели к революции.

Технологические и экономические реформы оказались тесно переплетены с политическими. Партийная машина должна была отторгнуть свою последнюю власть: власть, предотвращающую изменения. Массы, восставшие против государственных институтов, завершили бы процесс, но этого не произошло. Альтернативный путь состоял в реформах изнутри, которые были бы направлены в первую очередь на партию. Только воскрешенная политическая сила могла бы заставить бюрократию перейти на смешанную экономику, оказывая на нее давление сверху и снизу и угрожая ей полномасштабной экспроприацией.

Создание переходной системы позволило бы сохранить минимальный уровень жизни, избежать экономического коллапса и дать возможность реализации индивидуальных и групповых инициатив. Следующей задачей стала бы передача населению политических полномочий. Так как ничего из этого не было сделано, зачем, можно спросить, об этом вообще упоминать? По простой методологической причине - для того чтобы прийти к лучшему пониманию того, что происходило на самом деле.

Политический аспект системы, о котором мы уже много знаем, вновь привлекает здесь наше внимание. Разрушение политических систем при одновременной активизации правящих группировок часто встречается в истории. Каждый отдельный случай представляет собой сочетание общих черт и индивидуальных характеристик. Наблюдатели определяют это как разрушение, если видят, что система застряла в желобе успешного прошлого, но не так, как генералы, которые стремятся использовать ту же стратегию, с помощью которой выиграли последнюю войну. Есть всего один сценарий, периодически возникающий при разных исторических обстоятельствах, и его регулярно наблюдают при крахе режимов. Политики и политические аналитики всегда должны это учитывать, даже если занимаются бурно развивающимися системами.

Советская система была успешна, но в усеченном варианте, когда отвечала на зов истории, мобилизуя богатство страны и население. Непримечательный мыслитель Борис Ельцин однажды сказал, что советская система была не более чем экспериментом, который у всех отнимал время. Это может быть верно для того времени, когда он сам был партийным руководителем в Свердловске и российским президентом в Кремле, но подобные замечания, бесконечно повторяемые без оглядки на исторические реалии, - пустая болтовня.

Я посвятил много страниц тому, чтобы описать падение системы, поскольку это та реальность, которую нужно изучать. Советская система спасла Россию от распада в 1917-1922 гг. Она снова спасла ее, вместе с Европой, от нацистского вторжения, которое растянулось от Бреста до Волги и Кавказа. Давайте вообразим (если осмелимся), что это значит для мира.

К этим достижениям нужно добавить и другие, рассчитанные в критериях XX века, определяющих развитые страны. Советская Россия добилась успеха в области демографии, образования, здравоохранения, урбанизации и роли науки - весомый капитал, который был растрачен тусклыми реформаторами 1990-х годов.

Итак, в какой момент все пошло не так?

Все социальные изменения, которые дали стране возможность «соединиться со своим веком», представляли собой работу, выполненную только наполовину. Другая часть работы - строительство государства - шла в неверном направлении. Когда исторические обстоятельства изменились (частично из-за собственных усилий режима), СССР нашел свое призвание в противостоянии роковой бифуркации и противоречию: социальная сфера взорвалась, а политико-бюрократический мир заморозился. Поворот событий, который я называю «вторым освобождением бюрократии», состоял из фактического поглощения министерскими когортами партийного аппарата. У него было еще одно измерение, о котором мы уже говорили. Советская экономика и все богатство страны формально являлось государственной собственностью; а государственная администрация существовала для того, чтобы служить нации. Но кто был настоящим владельцем всей этой «собственности»?

Идеология и практика национализации вышли из идей Коммунистической партии о том, как строить предположительно социалистическую систему. Именно партия несла ответственность за целостность системы, чьей сердцевиной был принцип государственной собственности. Но огромная бюрократическая машина, которая руководила «общим добром», навязывала свою собственную концепцию государства и сделала себя ее единственным представителем. Она претендовала на статус, равный партийному аппарату, и даже на первое место. С другой стороны, происходило социальное и политическое соединение в единый блок партийного аппарата и государственной бюрократии.

Партия всегда утверждала, что сохраняет главенствующее положение, но в реальности бюрократические дирекции министерств и предприятий стали настоящими хозяевами страны. Не важно, что Конституция продолжала утверждать обратное. Партийные ячейки в министерствах и на предприятиях не преследовали никаких целей, а их центральные органы просто повторяли то, что инициировал Совет министров и сами министерства. Политическая организация только оправдывала происходящее, видя в этом выполнение своей политической функции: как только она соглашалась повторять то, что было решено еще где-нибудь, у нее больше не было какой-либо raison d'etre.

Я отношу этот процесс к категории того, что называю «деполитизацией партии». Роль ее менялась, как только действия политического руководства ослаблялись из-за ее погружения в бюрократическую среду. Можно сказать, что партия и ее руководство были экспроприированы и заменены на бюрократическую гидру, которая и сформировала класс, удерживающий государственную власть. С этого момента любая политическая воля была парализована. Верхушка этого сверхцентрализованного государства сопротивлялась всем реформаторским попыткам, если их отвергали разные отряды бюрократии. Партийные руководители уже больше не могли позволить себе бороться с ней. Наоборот, привилегии тех, кто теперь представлял оплот режима, было разрешено увеличить, для того чтобы они чувствовали себя счастливыми. Еще хуже, что они мирились с низким уровнем политической воли, беззаконием и высоким уровнем коррупции. Периоды застоя и упадка поощряли привилегированных заниматься тем, что называется (отнесемся к этому кротко!) предосудительными практиками. Еще одна сомнительная расплата.

Мы сейчас находимся на таком месте, что можем предложить ответ на вопрос, который уже поднимали несколько раз: может ли бюрократия быть контролируема другой бюрократией или даже самой собой? Наш ответ - нет! Контроль может осуществляться только политическим руководством или гражданами страны. Они должны ставить существенные задачи и предоставлять средства, необходимые для осуществления такого контроля.

Это была та возможность, которую руководство СССР упустило, породив ряд роковых парадоксов: больную экономику, но процветающую бюрократию, преуспевающую в своей праздности; рост ее привилегий, хотя все, даже системные действия разрушены; рост инвестиций наряду с уменьшающимся ростом расходов; явное преследование ряда образованных и компетентных людей, которых режим, не терпящий независимых талантов, исключил - в двух словах, настоящая волшебная формула для развала системы.

Различные явления и процессы, которые разворачивались наверху, оказывали влияние на население, которое ощущало, что фабрики и другие национальные фонды одновременно принадлежали всем и никому, что существовала толпа «боссов» и никто ни за что не отвечал. Это объясняет, почему приход Юрия Андропова на пост генерального секретаря был так хорошо принят большинством социальных слоев: они наконец получили хозяина («босса»).

Задача, стоящая перед ним, была колоссальной: побороть эффекты от процессов, запущенных Иосифом Сталиным, которые отобрали у партии все политические права. Эта ситуация не изменилась и после смерти «отца народов». Партия оставалась организацией, у членов которой не было никаких прав и чьи руководители дурачили сами себя, когда заявляли, что политика была их прерогативой. Они оставались без голоса и парализованными перед лицом административного класса, прекратившего их слушать. Партию нужно было заново учредить, и это стало бы ответом на призыв ее руководства начать реформы. В противостоянии руководству, готовому мобилизовать свои основы, у бюрократии было мало шансов победить. Андропов, казалось, был готов повторить знаменитый ленинский ответ июня 1917 г. на заявление о том, что «... нет такой партии, которая готова одна взять власть». На него Ленин ответил: «Есть!» под хохот большинства делегатов первого съезда Советов.

Я бы охарактеризовал советский режим как «государство без политической системы» - внушительный скелет без какой-либо плоти на костях. Это можно было осознать (по-видимому, не все этого хотели), стимулируя проведение серии инициатив, направленных на постепенное создание того, что отсутствовало: большей свободы запроса, информации и дискуссии, свободных профсоюзов, воссоздание (или реполитизация) партии. Оживление внутренней политической жизни (в форме фракций, программ, разных мнений, уставов), как писал Валериан Осинский (Оболенский) в «Правде» в 1920 г., стало программой, сформулированной Андроповым шесть десятилетий спустя, за год до того, как он умер от болезни.

Бремя истории. То, что происходило с советской системой, начиная с конца 1960-х гг., выявило возникновение целого ряда характеристик, которые мешали царской России на протяжении веков и которые Россия никогда не могла ликвидировать. Это как если бы страна погибала под историческим бременем, от которого, казалось, уже избавилась, но которое затем вернулось, чтобы снова ее мучить. Старая Россия, где развитие государства и его силы всегда предшествовали социальному росту, закончилась: политическая система, что мешала любому экономическому и социальному прогрессу, была блокирована. Это был все тот же повторяющийся сценарий того же века.

Расцвет и упадок советской системы прекрасно виден на примере судьбы космической станции «Мир». В самом начале она представляла беспрецедентный технологический прорыв, но вскоре стала жертвой бесконечных производственных дефектов и неисправной работы. Ее постоянно ремонтировали невероятно дорогостоящие исполнители, которые отвечали за это (это подтверждается моими собственными наблюдениями военных лет за водителями грузовиков, которые могли продолжать ехать на своих машинах, ремонтируя их с помощью шнурков от ботинок). Этот эпизод закончился падением «Мира» в океан, достаточно хорошо сориентированным, чтобы не принести никому никаких разрушений.

С другой стороны, стоит напомнить читателю то, чего так и не произошло. Постсталинская Россия так и не получила опыта вездесущего, всеведущего гиперконтроля, предсказанного многими авторами. Будь он таким или допускал бы все, чем характеризуется любой «приличный» тоталитаризм, это продолжилось бы на века. Устрашающие литературные фантасмагории (некоторые из них были написаны, когда к тому были предзнаменования и правил ужас) одновременно возвращали и не возвращали к прошлому. Евгений Замятин, Олдос Хаксли, Джордж Оруэлл предрекали, что монополистическая сила вызовет тотальное порабощение человека, трансформируя его в пронумерованную шестеренку в огромной машине. Но, несмотря на темные страницы, история избежала этой ужасной человеческой ловушки. На самом деле каковы бы ни были политики и идеологии режима, там работали исторические процессы, которые обычно пропускают, когда единственным предметом исследования становится режим или, как вариант, осуждение режима.

Когда я поднимаю тему возвращения исторического бремени России, то имею в виду те светские исторические тенденции, которые, принеся сначала пользу России, привели к зачумлению большей части ее истории. Российский историк Сергей Соловьев описывал процесс российской колонизации как миграцию малых групп людей, которые населяли огромные территории, и считал характерной чертой российской истории «протяженность». Это подразумевало количественное расширение в пространстве, усложненное любым переходом к качественному, то есть интенсивному и новому образу действия. На некоторое время это выглядело так, как если бы советский режим пережил эту болезнь. Но в сумерках советского века, когда практически все важные знаки угасли, Россия снова застряла с синдромом количественного расширения, предвещавшего неизбежное истощение его экономических, социальных, политических ресурсов. Необычным моментом советского развития стала модернизация страны при сохраняющемся экстенсивном развитии; и эксперты Госплана осознавали это с грустью. Нужно отметить, что эта тенденция российской история никуда исчезла.

И снова наблюдения требуют оценки. Парадоксально, но такое экстенсивное количественно ориентированное развитие в рамках сталинской модернизации сделало возможным победу в 1945-м и спасло Россию и Европу. Другими словами, традиционный импульс сверху - от государства - мог сделать многое. Но и у такого героизма были границы, и он был эффективным в переходе от абсолютно сельской цивилизации к урбанистической.

Незаменимый при размышлениях о прошлом России и ее бремени российский историк Василий Ключевский (который умер в 1911 г.) считал, что такая огромная страна слишком неповоротлива для управления, и будет крайне тяжело менять ее исторический курс. Ключевский не был фаталистом: он лишь фиксировал существование «бремени», которое нужно изучать.