79-27. Б.Л. Пастернаку

<Конец октября 1927 г.>

Борису. — Случай со Шмидтом наводит меня на мысль, что периодическая печать — разврат. Кто бы думал, следя шаг за шагом, что получится такое? Вещь не есть сумма, в периодической же печати даны именно сослагательные, которых нету. Готовая вещь — твоя Москва с аэроплана: настоящее, будущее, чем кончится. Клоки по журналам — булыжники мостовой, которые 1+1+1= не дают ожид<аемого> [1553].

_____

Борис, вчера отсылала с чувством: «а теперь за Федру» и вчера же вечером — но этому предшествовало следующее. Зализывая конверт, заметила, что под Шарлаховой стоит продолж<ение>, а собств<енно> ей конец, но торопясь, не исправила, отправила как есть. Это было утром, а вечером оказалось, что хроника не кончена, и вот каким образом. В ней был пропуск, а именно моего письма к твоему отцу и моих чувств по поводу — и письма и отца.

Откатись со мной на две недели назад. Тогда пакет с каз<енной> печ<атью> пришел не один, с письмом, начинавшимся Ch?re Madame [1554]. Это ch?re к незнакомому человеку на фоне Горьковского уважаемая [1555], да и без всякого, на моем собственном, с которым слилось, так меня растрогало, взволновало, обнадежило (да, да, и это, хотя не из моего словаря, как душевного, так словесного), что я тут же, с места в карьер написала твоему отцу — уступаю место тетради:

«Письмо к твоему отцу! Два дня живу им, тобой в свете сыновнести, тобой — ребенком. Началом его».

Бог с шарлаховой! — своими словами: о где-то прочтенной твоей автобиографии — «всё, что я есть, и почти всё…» — о совпадении с Марком Аврелием, свою начинающем: Тем-то в себе я обязан моему отцу, тем-то — учителю и т.д. — И, в самую секунду писания учуяв тебя как больное место его — их, отца, матери, — жизни (большое больное место!) — о радости и гордости иметь такого сына, о сыновнести земной и небесной, о современности, которую ненавижу и о тебе, ее поэте, которого люблю, о корнях будущего в прошлом, о многом, о всем, Борис. Писала по французски, п<отому> ч<то> Ch?re Madame, в ликующей ту?-светной свободе себя в чужом языке.

Отправ<кой> заказн<ым> пригвоздила.

И — с распиской в руке, мрачное озарение: подпись явно F. [1556] Гм… И — воспоминание доисторическое: в Берлине, среди болт<овни> о том о сем, Л.М. Эренбург — «А сестра Пастернака вышла за своего дядю — или двоюродного брата, в Мюнхене»… [1557] Так. Значит Ch?re Madame писал кто-то не явл<явшийся> твоим отцом. Значит, все чувства мои по поводу… Ничего не значит, всё в порядке, отец ост<ается> отцом, сын — сыном, а я — собой.

И — забыла.

И вчера, Борис, письмо от твоего отца: чудесное, молодое, доброе, без обращения Ch?re, но ст<оль> звучащее им, как —, [письмо, открыв<ающее> новые простр<анства> во мне — к тебе] письмо — эра во мне к тебе. Ведь за отцом мать, Борис, та девочка, когда-то поднятая на руки со смычком в руках, сложивш<ая> смыч<ок> и скрип<ку> [1558], та молодая жен<щина>, когда-то поднимавшая <вариант: явившая> тебя впервые над всей землею: — жест посвящения небу всех матерей, помнишь Vom lieben Gott ^{346}, в Венеции… («Das Meer auch» ^{347}) [1559] Ведь свысока тех ее памят<ей> я, как ты с твоего авиона увижу карту [твоего детства, тебя, с заставами] твоего детства, тебя бывшего и будущего, вплоть до застав бессмертия, которые серебряные.

Борис, я этой себя боюсь, прости мне Бог мое малодушие! кажется — боли боюсь, ведь мне сразу захочется к твоей маме и — навсегда. «Когда Боря был маленький»… Прости, Борис, но в этом она мне ближе, чем ты, та?к себя не любят, так любят другого, и этот другой и у нее и у меня — ты. Борис, если бы я жила в Берлине, она бы меня очень любила, и я была бы наполовину счастливее — есть ведь такая глупость, счастье.

Напишу ли я ей, не знаю [1560], что? я могу ей сказать, я могу только спросить — спрашивать — слушать. Я не с чем иду, а зачем, мое первое зачем за всю жизнь. Отвлекись, что это ты, взгляни увидь из меня.

Любовь наперед — это ты знаешь? Любовь не как влеч<ение>, а как реш<ение>. Раз — то… Раз это его мать — я буду ее любить. <Над строкой: Какова бы ни была — буду.> Какова бы ни была. Ведь из двух, отца и матери, кто-нибудь да свой, да — руку на? сердце положа — не дороже ли мне в данный час моей жизни ее изустный простой предп<очтительно> простейш<ий> расск<аз>, в котором и я как-то могу участвовать, т.е. с откр<ытыми> просторами моего толкования, твоего детски-люверсного подхода, вещи данной и сделанной. — Когда-нибудь ты напишешь для меня историю своего детства.

Впервые — Души начинают видеть. С. 425–427. Печ. по тексту первой публикации.