98-27. Б. Л. Пастернаку

<30 декабря 1927 г.>

С Новым Годом, дорогой Борис, пишу тебе почти в канун, завтра не смогу, п<отому> ч<то> евразийская встреча Нового Года происходит у нас, следовательно —

Вчера — годовщина дня смерти Рильке, а сегодня мне с утра — впрочем успела еще на рынок — пришлось ехать в госпиталь — резать голову. Теперь буду жаловаться: подумай, Борис, моя чудная чистая голова, семижды бритая, две луны отраставшая — пушистая, приятная и т.д. — и вдруг — нарыв за нарывом, живого места нет. Терпела 2 с лишним недели, ходила в кротости Иова [1620], но в конце концов стало невтерпеж, — 10 или 12 очагов сгуст<ившейся> боли. Лечебница на краю света, ехала, одним Парижем, час, ждала два, в итоге — не прививка, на которую не имею возможности, ибо 10 дней леж<ать> чуть ли не в 40-градусном жару — а буйно и внезапно взрезанная голова. Ехала домой как раненый, совсем особое чувство бинта — рамы бинта, что-то и от летчика и от рекрута, во всяком случае лестно. Так, мужское во мне было удовлетворено. Причина 1) трупный яд, которым заражена вся Франция (2 миллиона трупов) [1621] 2) малокровие, еще гнуснее и точнее: худосочие. Посему тотчас же по возврате в Мёдон, только зайдя домой проведать, полетела в аптеку за рыбьим жиром детям. — Для чего рассказ? Перекличка с Рильке (вспомни Мальте) — Новый Год и бинт, Новый Год и госпиталь, окраина [1622] и, проще — его собственная смерть: умер ведь пожр<анный> белыми шариками [1623].

Что еще? Новый Год евразийский, дружественный, но не мой. Мой — твой.

Ездила с книгой Рильке, читала в вагоне, в метро, в приемной, после такого чтения хоть кожу сдирай — не крикнешь. Впрочем, я терпеливая, дубовая. Знаешь ли ты, как мне когда-то мать в пылу рвения (9 лет воспаления легких) пришила к коже <вариант: прошила с кожей> компресс и только на другой день, снимая, обнаружила. — Чего же ты молчала? — Я думала, что так надо. Чувство стыда боли. Отец этому чувству — Дьявол.

Но довольно о <оборвано>

Впервые — Души начинают видеть. С. 445–446. Печ. по тексту первой публикации.