40-27. Б.Л. Пастернаку
15 июля 1927 г., тотчас же
Борюшка, в последнем письме я писала тебе, что буду писать — и отчасти что? буду писать о Шмидте [1386]. В этом основном что? мы не сходимся с Мирским (как после 10 дней дружбы вообще ни в чем не сходимся), недавно приехавшим и слышавшим III часть. Сходимся — в восторге перед ней и от нее — не сходимся в оценке I части — писем. Знай, что Мирский их оправдывает [(так нужно) и ссылается на будущее, знай, что я их не оправдываю и ссылаюсь на то же будущее] как историк, знай, что я их не оправдываю как поэт. Их — нет, тебя — целиком — в вещи — да. Борис, ты настолько огромное явление, что рассматривать Шмидта самого по себе ни мне, ни другим твоим любящим не удастся. Шмидт как этап. Шмидт в контексте, скажем предположительно, Спекторского [1387] — и последующего не знаю чего. Шмидт — document humain {308} сосланного на землю духа — Б<ориса> П<астернака> (Фауст — как этап.) Сам Б<орис> П<астернак> — как этап в истории Духа. И т.д. — ибо далее всегда есть: оно и есть ВСЕГДА.
Обо все этом, несколько иначе, я тебе уже писала, теперь о другом, тревожащем, — письма не доходят? Какая безнадежность — писать! О Борис, Борис, как я вечно о тебе думаю, физически оборачиваюсь в твою сторону за помощью, <оборвано>. Ты не знаешь моего одиночества [на которое, заметь, ни разу в жизни не жаловалась]. Кончила Поэму Воздуха. Читаю одним, читаю другим — полное — ни слога! — молчание, по-моему — неприличное, и вовсе не от избытка чувств! от полного недохождения, от ничего-не-понятости, от ни-слога! А мне ясно, и я ничего не могу сделать. Недавно писала кому-то в Чехию: — Думаю о Б<орисе> П<астернаке>, как ему ни трудно, он счастливее меня, п<отому> ч<то> у него есть двое-трое друзей-поэтов, знающих цену его труду, у меня же ни одного человека, который бы — на час — стихи предпочел бы всему [1388]. Это — так. У меня нет друзей. Есть дамы — знакомые, приятельницы, покровительницы, иные любящие (чаще меня, чем стихи, а если и берущие в придачу стихи, то, в тайне сердца, конечно стихи 1916 г.). Для чего же вся работа? Это исписывание столбцов, и столбцов, и столбцов — в поисках одного слова, часто не рифмы даже, слова посреди строки, почему не знаю, но свято долженствующего звучать как — , а означать — . Ты это знаешь. Борис, я обречена тебя любить, все меня на это толкает, прибивает к тебе, как доску к берегу, все бока облом<аны> о тебя. Еще одно: недавно среди дня неожиданно свалилась в сон. У меня в комнате маленький серый диван — мышиный — дареный, если вытяну ноги, свисают на аршин, так во?т — свалилась, сплю. И такое глубоч<айшее> при<виделось>, не безымянное, не кто-то — ты. Я о тебе не думала, ни о чем, только знала: спать! Очнувшись, вспомнила ведьм: Та?к, а не иначе. Вообще, Борис, разъясни мне и одновременно знай — откуда это свободное уверенное двигание в воздухе, которым в жизни не дышал! Ведь — ни одного спиритического сеанса за жизнь (брезгую!), ни одного антропософского заседания, ни шприца кокаина, ничего. Откуда — опыт, точное знание, не-удивление, свойственность, осведомленность. Вот для чего ты мне — главное — нужен, вот на что, говоря: на тебя! — надеюсь, — вхождение ногами в другой мир, рука об руку. Так: выйти из дому, по лестнице, мимо швейцара, всё честь-честью, и вдруг, не сговариваясь, совместно единовременно оттолкнуться — о, на пядь! — Борис, еще одно: моя пустота. Беспредметность моего полета. Странно, что здесь, якобы за пор<огом> чувств, мои только и начинаются. В жизни я уже почти никогда не чувствую, и это растет. Не знаю, что? со мной сталось. М<ожет> б<ыть> — били, били, забивали, задуряли — что-то и окаменело, перестало. Я просто притерп<елась> к боли (NB! моя единственная возможность <вариант: мой провод> чувства), боль стала состоянием и пребыванием, все болевое уже попадает в боль. — Можешь ли ты меня понять. — Нечувствование острий, в готовое. Даже физически: беру раскаленное — и не чувствую, все говорят: липы цветут — не слышу, точно кто-то — бережа и решив — довольно — залил меня, бескожную, в нечто непроницаемое. Помнишь Зигфрида и Ахиллеса? Помнишь липовый лист одного и пяту другого? [1389] — Ты. —
Мой родной, ты наверное переоцениваешь мою книгу стихов [1390]. Только и цены в н<ей>, что тос<ка>. Даю ее как последнюю лирическую, знаю, что последнюю. Без грусти. То, что можешь — не должно делать. Вот и все. Там я все могу. Лирика (смеюсь, — точно поэмы не лирика! Но условимся, что лирика — отдельные стихи) служила мне верой и правдой, спасая меня, вывозя меня, топя меня и заводя каждый час по-своему, по-мо?ему. Я устала разрываться, разбиваться на куски Озириса [1391]. Каждая книга стихов — книга расставаний и разрываний, с фоминским / перстом Фомы в рану между одним стих<отворением> и другим [1392]. Кто же из нас не прост<авлял> тирэ без западания сердца: А дальше? От поэмы к поэме промежутки реже, от раза до разу рана зарастает. Большие вещи — вспомни Шмидта — stable fixe {309}, лирика — разовое, поденное, вроде нищенства или грабежа с <нрзб.> счаст<ливого> часа. (Если попадет в твою лирическую волну — посмейся!)
А недавно я на улице встретила человека похожего на тебя, он долго на меня смотрел, очевидно расовое притяжение.
Борис, ты когда-нибудь читал Тристана и Изольду [1393] — в подлиннике: в пересказе, совершенно соответствующем всем тем разрозненным песням и повестям. — Самая безнравственная и правдивая вещь без виноватых, со сплошь-невинными, с обманутым Королем Марком, любящим Тристана и любимым Тристаном, с лжеклятвой Изольды, с пост<оянными> наруш<ениями> самых святых обетов, с — наконец! — женитьбой Тристана на другой Изольде (к<ак> буд<то> бы есть др<угая>!) — aux Blanches mains {310}, — из малодушия, из безнадежности, из, если хочешь, душевного расчета. И как из этого ничего не вышло, и как из всей любви ничего не вышло, п<отому> ч<то> умерли врозь, она — в сознании измены Тристана. (Другая Изольда из ревности сказала той первой, что корабль, поехавший за Тристаном, возвращается с черным парусом, — т.е. без него (с незахот<евшим> Тристаном, т.е. без него).) И Изольда умерла. История, ничем не отлич<ающаяся> от истории Кая и Герды [1394], любящих, тер<яющихся>, <нрзб.>, сход<ящихся>.
_____
Сдаю в Версты «С моря» (прошлолетнее — тебе) и Новогоднее (Письмо к Рильке), переписываю для Воли России Поэму Воздуха, не знаю, возьмут ли, сейчас должна приняться за Федру, брошенную тогда (31-го дек<абря> 1926 г.) на 2-ой картине [1395]. Долг чести. В промежутке между 3 и, скажем, 4 (всех 5) напишу о тебе и Шмидте (Б.П. и Лейтенант Шмидт). Лето проходит, не осуществившись. По 3, часто не разреш<ающихся>, грозы в день, по два хороших ливня (обожаю Сестру мою Жизнь [1396], но… <подчеркнуто трижды>), в летн<ем> пла<тье> холодно, наспех вытаскиваю зимние шкуры. Вчера, 14-ое июля, глядела с нашего мёдонского железнодорожного моста на ракеты и дрогла [1397]. — И этого уже не люблю, не так люблю, больше по долгу службы.
_____
Но Мур — заглядение. Чудная голова, львиная. Огромный лоб, лбище, вздым<ающийся> це<лой> белой бурей кудрей. Разгов<оры> такие: Мама чеса?ет морковку (чесает — чешет — чистит). — Мама, поцелуй Мурке пузу. — Идти к папе, захватывать вещи (вещи, вязаное одеяло, обожаемое, в которое с 6 месяцев по-котиному перед сном впивается когтями <вариант: в которое влюблен>, готов стоять часами, вкагчиваясь и обмахиваясь). Спать один не хочет, среди ночи явление головы над сеткой. «Мула хочет идти в дуглу?ю каватку». Влезает. — «Дуга (друга) дать: аделя?ло!» Лезет вслед и «друг». Через минуту спим, слева Аля, посредине Мур, на Муре друг, с краю я. Кровать тесная, сон спартанский. Утром сидит у меня на голове, просыпаюсь от приблиз<ительного> чувства Атласа (думаю, держат мир и головой).
_____
Борис, всегда отвечаю сразу, если не будет писем — знай: почта. Хочу оказии для нескольких книг и фуфайки тебе, ни разу не прохожу мимо витрин мужских вещей без ревности за тебя. Пусть хоть рукавами обниму тебя — за недостатком <вариант: недостиг<аемостью>> рук.
Впервые — Новый мир, 1969, № 4, С. 196–197 (со значительными купюрами) (публ. A.C. Эфрон). СС-6. С. 272–274. Печ. полностью по: Души начинают видеть. С. 357–361.