122-26. A.A. Тесковой
Bellevue (S. et О.)
31, Boulevard Verd
18-го дек<абря> 1926 г.
Дорогая Анна Антоновна!
Я так давно Вам не писала, что начинаю сразу:
Извещение о корзине получила, но корзина еще не пришла, придет на днях (одна корзина, два ящика). Придет наложенным платежом. Совсем не знаю что? сказать Вам в ответ на Ваше уведомление о высылке денег. Такие вещи, как всё незаслуженное, режут, я их боюсь, ибо, режа, пробивают кору моего ожесточенного сердца. Мне было бы легче, если бы такого в моей жизни не бывало. Поймете ли Вы меня?
Я безоружна перед добротой, — совершенно беспомощна. Как старый морской волк, например, в цветнике. Поймете ли Вы меня?
Долг буду возвращать постепенно, самое большое — раза в три. Мне скоро предстоит получка за часть Тезея, которого смогу Вам выслать еще до выхода Вёрст — отдельным оттиском [1157]. Бесконечно радуюсь моей немецкой книге на дне корзины [1158]. Впредь урок — не расставаться.
Мечту о Вашем приезде сюда не покинула. Весной у нас будет чудно, мы живем почти в парке (старый дворец маркизы de Pompadour [1159] разрушенный в 70 году моими Deutschland ?ber alles {256}, — впрочем, тогда было: Preussen {257}). У нас свободная мансарда, где зимой нельзя жить (нет отопления), но весной чудесно. В нее и переселится С<ергей> Я<ковлевич>, а Вы будете жить рядом с нами — Алей, Муром и мною. Кроме того, при доме садик. Вообще — всё в зелени. Съездим с Вами в Версаль — две остановки, ближе чем от Вшенор до Праги.
Давайте — серьезно. Дорога дорога?, но окупится жизнью здесь. Вам нужно взять какой-то душевный отпуск — у семьи. Не продышавшись, душа ссыхается, знаю это по себе. Семья ведь — сердце. Сердце разрастается в ущерб души, душе совсем нет места, отсюда естественное желание — умереть: не не быть, а смочь быть. — Так ли это у Вас?
Не соблазняю вас Эйфелевой башней (назойливой), ни даже выставками, всё это все-таки скорей — для глаз и из породы развлечений, то есть несколько презренно. Соблазняю Вас другим воздухом, Вами на свободе, Вами самою же. Это — как основа. Остальное — Версаль, Лувр, Люксембург — очаровательные частности. А вот весна — не частность, а в Париже она чудесная.
Хотите — на Пасху? Давайте всерьез. Вырвите месяц, чудный месяц в воздухе!
_____
Вёрсты и евразийство газеты рвут на куски. Пропитались нами до 2-го №, выходящего на днях. Новая пища. Особенно позорно ведет себя Милюков [1160], но оно и естественно: он бездушен, только голова.
Второй № лучше первого, полу?чите. Есть огромная ценность: Апокалипсис Розанова [1161].
Аля почти с меня, учится дома, очень способна к так наз<ываемым> «гуманитарным» наукам, т.е. не наукам вовсе. Живется ей нелегко, ибо весь день занята Муром. Я как всегда разрываюсь между всеми и тетрадью. На тетрадь мало остается. Пишу II ч<асть> Тезея, — две картины. Мур громадный, очень живой, очень любящий и до ужаса любознательный, т.е. хватает все. Головка вьется. Красивый мальчик.
Говорит только отдельные слова, сло?вом совсем не занят, с него достаточно — понимать. Живость моя, вообще многое мое. 1-го февраля ему будет два года. Из прошлого парижского пальто вырос так, что незаметно очутился в курточке. Радуюсь чешским вещам в корзине.
_____
Простите за бессвязное письмо: утро, тороплюсь. Жду обещанного длинного письма. Опишите Рождество! О Праге думаю с нежностью, мой любимый город после Москвы. И чехи этого никогда не узнают!
Скоро Новый Год, буду думать о Вас и желать для себя — в нем — Вашего приезда.
Целую нежно Вас и Ваших. Скоро напишу еще.
М.Ц.
Напишите — что? думаете о Пасхе в Bellevue?
Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 46–47 (с купюрами). СС-6. С. 352–353. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 52–54.