81-26. P.M. Рильке
St. Gilles-sur-Vie
6-го июля 1926 г.
Дорогой Райнер,
у Гёте где-то сказано, что на чужом языке нельзя создать ничего значительного, — я же всегда считала, что это неверно. (Гёте никогда не ошибается в целом, он прав в итоговом смысле, поэтому сейчас я несправедлива к нему.)
Поэзия — уже перевод, с родного языка на чужой — будь то французский или немецкий — неважно. Для поэта нет родного языка. Писать стихи и значит перелагать. Поэтому я не понимаю, когда говорят о французских, русских или прочих поэтах. Поэт может писать по-французски, но не быть французским поэтом. Смешно.
Я не русский поэт и всегда недоумеваю, когда меня им считают и называют. Для того и становишься поэтом (если им вообще можно стать, если им не являешься отродясь!), чтобы не быть французом, русским и т.д., чтобы быть — всем. Иными словами: ты — поэт, ибо не француз. Национальность — это от- и заключенность. Орфей взрывает национальность или настолько широко раздвигает ее пределы, что все (и бывшие, и сущие) заключаются в нее. И хороший немец — там! И — хороший русский!
Но в каждом языке есть нечто лишь ему свойственное, что и есть сам язык. Поэтому по-французски ты звучишь иначе, чем по-немецки, — оттого и стал писать по-французски! Немецкий глубже французского, полнее, растяжимее, темнее. Французский: часы без отзвука, немецкий — более отзвук, чем часы (бой). Немецкий продолжает создаваться читателем — вновь и вновь, бесконечно. Французский — уже создан. Немецкий — возникает, французский — существует. Язык неблагодарный для поэтов — потому ты и стал писать на нем. Почти невозможный язык.
Немецкий — бесконечное обещание (тоже — дар!), но французский — дар окончательный. Платен [974] пишет по-французски. Ты («Verger») пишешь по-немецки, то есть — себя, поэта. Ибо немецкий ближе всех к родному. Ближе русского, по-моему. Еще ближе.
Райнер, узнаю тебя в каждой строчке, но звучишь ты короче, каждая строка — усеченный Рильке, почта как конспект. Каждое слово. Каждый слог.
Grand-Ma?tre des absences {193} [975]
это ты прекрасно сделал. Grossmeister {194} звучало бы не так! И — partance (entre ton trop d'arriv?e et ton trop de partance {195} [976], — это идет издалека потому и заходит так далеко!) из стихов Марии Стюарт:
Combien j'ai douce souvenance
De ce beau pays de France… {196} [977]
Знаешь ли ты эти ее строки:
Car mon pis et mon mieux
Sont les plus de?serts lieux? {197} [978]
(Райнер, что великолепно прозвучало бы по-французски, так это «Песнь о корнете»! [979])
Стихотворение Verger {198} [980] я переписала для Бориса.
Soyons plus vite
Que le rapide de?part {199} [981] —
это рифмуется с моим:
Тот поезд, на который все —
Опаздывают…
(О поэте) [982].
A «pourquoi tant appuyer» {200} [983] — со словами мадемуазель Леспинас: «Glissez, mortels, n'appuyez pas!» {201} [984]
Знаешь, что нового в этой книге? Твоя улыбка. («Les Anges sont-ils devenusdiscrets» [985] — «Mais l'excellente place — est un peu trop en face»…) {202} [986]
Ах, Райнер, первую страницу этого письма я могла бы совсем опустить. Сегодня ты:
…Et pourtant quel fier moment
lorsqu'un instant le vent se de?clare
pour tel paus: consent ? la France {203} [987]
Будь я французом и пиши я о твоей книге, я поставила бы эпиграфом: «consent ? la France» {204}.
A теперь — от тебя ко мне:
Parfois elle para?t attendrie
Qu'on l'?coule si bien, —
alors elle montre sa vie
et ne dit plus rien {205} [988]
(Ты, природа!)
Но ты еще и поэт, Райнер, а от поэтов ждут de l'ine?dit {206}. Потому скорее — большое письмо, для меня одной, иначе я притворюсь глупей, чем на самом деле, «обижусь», «буду обманута в лучших чувствах» и т.д., но ведь ты напишешь мне (для своего успокоения! и потому что ты добрый!).
Можно мне поцеловать тебя? Ведь это не более, чем обнять, а обнимать, не целуя, — почти невозможно!
Марина
На обороте твоего конверта:
Отправитель: Muzot sur Sierre (Valais), Suisse {207}.
Мюзо — автор стихов твоей книги. Поэтому он посылает ее, не упоминая о тебе/тебя [989].
Впервые — Дружба народов. 1987. № 9. С. 219–221. СС-7. С. 66–68. Печ. по: Небесная арка. С. 92–95.