10-27. A.A. Тесковой
Bellevue (S. et О.)
31, Boulevard Verd
21-го февр<аля> 1927 г.
Дорогая Анна Антоновна,
Спасибо за полноту слуха и передачи, еще больше — за мужество отстаивать отсутствующего [1226], не о себе в Париже говорю, о себе в жизни говорю. Все мои друзья мне о жизни рассказывают, как моряки о далеких странах — мужикам. (Le beau r?le, как видите, в этом уподоблении — n'est pas pour moi, — mais…je me fiche des beaux r?les!) {273}. Из этого заключаю, что я в жизни не живу, что? впрочем ясно и без предпосылки. И вот Вы, мужественное сердце, решили меня — силой любви — воскресить в жизнь, — нет, не воскресить, ибо никогда не жила — а явить в жизнь. И что же — час прожила. Брэю [1227] и Слониму тоже, хоть не та же — благодарность.
А я наверное 11-го вечером, пока читалось и говорилось, как обычно летала по лестнице или варила на следующий день обед, п<отому> ч<то> к вечеру — как пишущий — не гожусь: целый день хотелось — нельзя было, можно — расхотелось, размоглось.
Кончила письмо к Рильке — поэму [1228]. Очень точный образец моих писем к нему, но полнее других, п<отому> ч<то> последнее здесь и первое там. Пойдет в № 3 Вёрст. Сейчас пишу «прозу» [1229] (в кавычках из-за высокопарности слова) — т.е. просто предзвучие и позвучие — во мне — его смерти. Его смерть в моей жизни растроилась: непосредственно до него умерла Алина старая Mademoiselle и непосредственно после (все на протяжении трех недель!) один русский знакомый мальчик Ваня. А в общем — одна смерть (одно воскресение). Лейтмотивом вещи не беру, а сами собой встали две строки Рильке:
Denn Dir liegt nichts an den Fragenden:
sanften Gesichtes
siehst Du den Tragenden zu. {274} [1230]
На многое (внутрь) меня эта смерть еще подвигнет.
Внешне очень нуждаемся — как никогда. Пожираемы углем, газом, электр<ичеством>, молочницей, булочником. Питаемся, из мяса, вот уже месяцы — исключительно кониной, в дешевых ее частях: coeur de cheval, foie de cheval, rognons de cheval {275} и т.д., т.е. всем, что 3 фр<анка> 50 фунт — ибо есть конина и в 7–8 фр<анков> фунт. Сначала я скрывала (от С<ережи>, конечно), потом раскрылось, и теперь С<ережа> ест сознательно, утешаясь, впрочем евразийской стороной… конского сердца (Чингис-Хан и пр.). А Струве или кто-то из его последователей евразийцев в возродившейся (и возрожденской) Русской Мысли называет Чингис-Хамами [1231]. Впрочем, если немножко видите русские газеты — знаете. Я в стороне — не по несочувствию (большое!) — по сторонности своей от каждой идеи государства — по односторонности своей, м<ожет> быть — но в боевые минуты на лицо, как спутник.
С<ережа> в евразийство ушел с головой [1232]. Если бы я на свете жила (и, преступая целый ряд других «если бы») — я бы наверное была евразийцем. Но — но идея государства, но российское государство во мне не нуждается, нуждается ряд других вещей, которым и служу.
Сторонне же говоря — евразийские семинары (Карсавин, Вышеславцев и др.) — большое добро [1233]. Жаль, что их письменности, пока, ниже их устности их нужно слушать, а не читать (не о названных говорю, хотя Карсавин, напр<имер>, в реплике — блестящ) —
№ III Вёрст обещает быть прекрасным. Не оповещаю только из суеверия. Попадался ли Вам на глаза № 1 Русской Мысли? Единственный (и какой!) свет — письмо Рильке о Митиной Любви [1234]. С Рильке — о Бунине — чувствуете все великодушие Рильке? Перед Рильке — Бунин (особенно последний) анекдотист, рассказчик, газетчик.
Вспоминаю Прагу, и где можно, когда можно, — страстно хвалю.
Да! а С<ло>ним (подобие постоянной души — после лекции) тогда конечно был опьянен словом, т.е. путем слова раскрывающейся в нем души — неуловимой, ибо — тут же, с закрытием рта, улетучивающейся. Пребывай она в нем — он был бы: ein grosser Mensch {276}.
_____
Дорогая Анна Антоновна, Вы один из редких людей, которым мне постоянно хочется писать, а еще больше — говорить. Верю в — не сейчас, так потом — осуществимость Парижа, в поездку в Версаль, во все, что расцветет во мне парижского — только с Вами.
Скоро переезжаем, хозяйка набивала сразу 3 тыс<чи> фр<анков>, из которых (живем двумя семьями) на нас приходится половина. Платить невозможно, — итак: прощай, сад! прощай, парк! Но в Bellevue с Вами все-таки съездим из какого-нибудь другого за?города, п<отому> ч<то> в Париже, к счастью, жить невозможно.
Да, Вы наоборот знаете, что Неандер (монархист, председатель Орасо, участник Зарубежного съезда и прочая — и прочая — и прочая) перешел к большевикам [1235], а Ходасевич (друг и сотрапезник Горького, посетитель коммунистических кремлевских журфиксов, — затем сотрудник Дней затем «Последних Новостей») в «Возрождении» Struve (Струве) [1236].
Оба продались.
_____
Закончу письмо Муром и Алей. Мур понемножку, но говорит, — много слов и несколько фраз, отлично понимает картинки. Каждую ночь перелезает из своей кровати в нашу с Алей — досыпаем ночь втроем. Аля образцовая сестра, но — бедная девочка — из-за смерти француженки не учится, так жаль. Француженка, по дружбе, брала 7 фр<анков> (!) за урок, дешевле 15 фр<ранков>, не считая дороги, не найдешь. Иждивение мне пока из Чехии, слава Богу, идет. Напишите, дорогая Анна Антоновна, кого из чехов благодарить? Неловко — получать и молчать!
Целую Вас нежно, спасибо за любовь и память. Сердечные приветствия от С<ергея> Я<ковлевича> и меня Вашей матушки и сестре.
Пишите!
М.Ц.
Скоро масленица как хотелось бы Вас пригласить на блины!
<Приписка на Алинам письме:>
Ради Вакхова возгласа вслед Тезею: Бог! и была написана вся вещь [1237]. Ваше прозрение — гениально.
М.Ц.
Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 48–50 (с купюрами). СС-6. С. 354–355. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 57–60.
Приложение: письмо Али.