64-25. Б.Л. Пастернаку

<Вторая половина сентября 1925 г.>

Что у Вас сегодня ночью не звонил телефон? (которого нету) Так это я к Вам во сне звонила. 50–91. В доме где <вариант: откуда> я звонила, мне сказали, что 50–91 — мастерская и что там по ночам спят. Никто не подошел, но я услышала <вариант: я стояла и слушала> тишину Вашего дома, и, быть может, Вашего сна.

_____

Отчего все мои сны о Вас [536] — без исключения! такие короткие и всегда в невозможности. Который раз телефон, который я от всей души презираю и ненавижу, как сместивший переписку, и которым пользуясь, вкладываю всю брезгливость, внушаемую этим глаголом. А иные разы — не помню, писала ли, улица, снег, переулки. То Вас дома нет, то мы на улице и вообще дома нет, ни Вам, ни мне <вариант: нам вместе>.

_____

На Ваше письмо (как я ему обрадовалась!) так долго не отвечала, п<отому> ч<то> кончала большую статью о Брюсове листа 4 конечно, не статью: записи встреч и домыслы. Не человека, не поэта, — фигуру Брюсова. Называется «Герой труда». Последние слова, дающие всё написанное: И не успокоится мое ——— [537]

Задача была невозможная, т.е. достойная: дать, вопреки отврату очевидности, крупную фигуру, почти что памятник, которым он, несомненно, был. Есть и о Вас — немного, предмете его жесточайшей — и последней ревности (больше, чем зависть!), о Вас, примере поэта. Вы же не минуете ни одной моей мысли! Правильнее бы, Вас не минует ни одна и т.д., но, очевидно, Вы настолько в движении, что все-таки Вы не минуете.

Хороший памятник Брюсову. Несомненно лучший. Я довольна.

_____

О Рильке. То же, что я. Я ему тоже все вверяла: всю заботу, всё неразреш<имое>. Он был моим живым там. О влиянии непосредственном не знаю, я его впервые прочла в Берлине, в 1922 г. [538], уже после Ремесла. Не влияние, а до знания — слияние. О, Борис! Хотите одну правду? Тогда, в Берлине, две книги вместе — Сестра моя жизнь и книга (одна ведь) — Рильке. И я, тогда, чтобы освободиться от Вас, п<отому> ч<то> Вы еще живы и следовательно трагически, растравительно (как Рильке — Вам) доступны, отыгрывалась Рильке: Вот еще бо?льший, чем П<астернак>. Это в самый разгар моей любви к Вам. Я очень счастлива, что есть высшее Вас, и Вы должны быть счастливы, иначе — бог и тупик.

Да, умер. А Вы дум<аете> — я не собиралась? Я ведь зна<ла>, как войду, как и что не уйду. Сяду у ног, руки переплету на коленях, гляжу снизу, все равно — какое лицо. А потом вжать в руку лоб, так я, не раскрывая губ, моих богов — ем. (Только из себя понимаю причастие, извне — чудовищно.)

Ты думаешь — к Рильке можно вдвоем? И, вообще, можно втроем? Нет, нет. Вдвоем можно к спящим. На кладбище. В уже безличное. Там, где еще лицо… Борис, ты бы разорвался от ревности, я бы разорвалась от ревности, а м<ожет> б<ыть> от непомерности такого втроем. Что же дальше? Умереть? И потом, Рильке не из благословляющих любовь, это не старец. (Не «к Толстому», не Рабиндранату [539] и пр.) К Рильке за любовью <вариант: с любовью> любить, тебе как мне.

— К Рильке мы бы, конечно, поехали.

______

Вообще, [мы бы] с тобой бы непрерывно ездили, не жили бы. (Ироническая заведомость, предрешенная сослагательным!)

______

Да! о другом! Скоро все мои связи возвращаются с дач. Если получишь посылку (когда не знаю, но говорю заранее), вязаный костюм и верблюжью куртку Асе. Шарф тебе. Розовая куртка мальчику. Прости, глупо, что розовая, не я выбирала, мне подарили для Мура, а ему велика. В Париже, где я надеюсь быть к 1-у ноября, достану ему целый костюм — голубой. Оттуда оказии будут. И лучше не говори, от кого, просто — прислали. Ты ве<дь> можешь и не знать. Я тебя очень люблю.

Хотела и твоей жене, но лучше не надо, она меня не любит и вряд ли будет любить, не нужно щемящести мелочей.

______

Мой сын очень хорош. 7 ? месяцев. Классическое: сидит, смеется. И не классическое, собственное — ругается скороговоркой, как индюк, выразительно, властно, всегда по адресу и всегда по мужскому. Вырастет феминистом. (Хорошее определение мужской ветрености?)

______

Ты моей жизни не знаешь, знаешь ее отрывками, точно я уже умерла. Так вот еще отрывок: к 1-му ноября, кажется, еду в Париж — месяца на три, п<отому> ч<то> вряд ли устроюсь твердо. Мой первый выезд из — даже не Чехии, а окрестностей Праги, попросту — из деревни за 3 с лишком года. Еду с детьми, С<ергей> Я<ковлевич> пока остается в Праге, кончать докторскую работу [540]. Радуюсь? Не знаю. Если будут какие-нибудь большие дружбы в Париже, если заработаю себе человеческую душу (на все века) — За иным не сто?ит. — А еще, и гораздо сильнее, радуюсь вагону.

_____

Да, главное: твоя проза, по всей вероятности, к весне будет издана отдельной книгой [541]. Гонорар переведу. Раньше весны — невозможно, всякие —— опередили, чешский рынок завален (дрянью).

Впервые — Души начинают видеть. С. 126–128. Печ. по тексту первой публикации.