В. ЮДИН ДАР-ГОРА. ГОД 1923-Й

В. ЮДИН

ДАР-ГОРА. ГОД 1923-Й

В начале сентября 1923 года помощник начальника 2-го отделения Гаврила Васильевич Пучков привез с центрального склада царицынской городской милиции необычный тюк.

— Помоги! — сказал он подошедшему к нему во дворе начальнику арестантского помещения Василию Семеновичу Снегуру.

— Что это? — удивленно спросил Снегур.

— Новая милицейская форма, — не без гордости ответил Пучков.

Весть о новой форме моментально разнеслась по отделению и общежитию. Свободные от постов и дежурства работники с нетерпеливым любопытством собрались в кабинете Пучкова. Там уже шла примерка.

Милиционеры шумно потешались, когда очередь дошла до Снегура. Бывший моряк торопливо сбросил с себя ветхую шинель и потрепанный френч ядовито-зеленого цвета, но никак не мог подобрать на свою могучую, обтянутую тельняшкой фигуру подходящую тужурку. Наконец, он облачился и предстал перед восхищенными сотрудниками во всем блеске новой формы. Черная тужурка со стоячим воротником и красными петлицами с ромбами, два ряда блестящих пуговиц с советским гербом, черные галифе, черная фуражка с широким козырьком, милицейской эмблемой и красным околышем — все выглядело внушительно и строго.

Вечером, когда из очередной операции вернулся начальник отделения Георгий Иванович Маняшин, новую форму распределили. Обмундирования оказалось очень мало. Решили выдать один комплект на двоих и носить эту форму бережно — только на службе.

После трех лет тяжелой гражданской войны и двух последующих лет жестокого голода героический Красный Царицын переживал катастрофическую разруху. И все понимали, что Царицынский Совет не в состоянии пока в полной мере снабдить свою милицию.

Это был, в сущности, первый год мирной, созидательной жизни рабоче-крестьянского государства. Входила в твердую колею и милицейская служба.

2-е отделение обслуживало самый неспокойный район города — Дар-Гору. Население тут было разноплеменное, преступность и беззаконие процветали здесь с давних пор.

Георгий Иванович Маняшин принял отделение несколько месяцев назад. До этого он служил старшим милиционером в 4-м отделении. Там он больше года возглавлял базарную милицию, добился порядка на городских рынках, боролся с хулиганством, мошенничеством, злостной спекуляцией. Он был человеком авторитетным, принципиальным, добросовестным, честным и ко всему этому очень скромным.

В новом коллективе Маняшин прежде всего требовал добросовестного и честного несения службы. Он не уставал напоминать подчиненным:

— Милиция — страж революционного порядка. Рабочий класс поручил нам охрану его покоя. Нам Советская власть доверяет, и мы должны быть неподкупны.

Последнюю фразу Маняшин всегда подчеркивал. И не случайно. Подкупить полуголодного милиционера пытались многие, и не так-то просто было устоять против обольщения и щедрых «даров» преступников.

— Было это осенью, — рассказывал как-то милиционерам Маняшин. — Поздно вечером поп Троицкой церкви Донсков возвращался с крестин. Наугощался он так, что в трамвай сел «еле можаху». В вагоне «носителя благодати» стало «травить». Пассажиры, конечно, возмутились. Милиционер 4-то отделения задержал пьяного «духовного отца». Составил протокол.

Попу грозил скандал, и он на другой же день прислал милиционеру с верующим Гробовым «даяние». Милиционер, не будь промах, в присутствии свидетелей 500 рублей взял и тут же доложил начальнику. Незадачливый поп угодил под суд. Не всякое «даяние» — благо. А милиционер заслужил самое главное — уважение товарищей...

Когда расходились, кто-то ив молодых с досадой заметил ветерану 2-го отделения Александру Беккеру:

— А фамилию того милиционера начальник почему-то не назвал.

— Да это он сам и был, наш начальник Георгий Иванович. Не иначе... — улыбнулся Беккер.

Он знал скромность Маняшина и в то же время понимал, как необходимы молодым милиционерам такие беседы. Ведь в отделении служило немало молодых парней, вчерашних крестьян и рабочих, малограмотных, плохо разбирающихся в политике. Маняшин и его помощник — политический руководитель Снегур — убедили почти всех, у кого не доставало грамоты, посещать ликбез, открывшийся для работников милиции в клубе имени Воровского.

Ходить в этот клуб было интересно. Можно было послушать громкую читку газет, посидеть на политической беседе, посмотреть любительский спектакль.

Помогли 2-му отделению и шефы — деревообделочники. Вскоре после Октябрьского праздника в отделении состоялся торжественный вечер. Рабочие подарили милиционерам шефское Красное знамя. Договорились о тесной дружбе, о связи. Шефы приобрели для милиции библиотеку популярной литературы, и вскоре она стала лучшей милицейской библиотекой в городе.

* * *

Маняшин получил донесение, что в глухом переулке в небольшом двухэтажном деревянном доме, прилепившемся на краю крутого оврага, некая Пономарева содержит подпольный трактир, торгует самогоном собственного производства. Решили сделать внезапный ночной налет на подозрительный дом. Маняшин сам возглавил операцию.

Приклады винтовок забарабанили в двери как раз в тот момент, когда в разрисованных морозом окнах погас свет. Насквозь промерзший милиционер, который с вечера вел наблюдение, еле унимая дрожь, доложил начальнику, что в дом в разное время вошли пятеро мужчин, но никто еще не выходил. Пьяных песен и буйных криков тоже не было слышно. Гости вели себя тихо. Маняшина это несколько озадачило. По внешним признакам подозрительный дом на разгульное питейное заведение не походил.

Дверь открыла растрепанная грудастая хозяйка в меховом манто, накинутом на голые плечи. Увидев милицию, она отпрянула, как ужаленная, и застучала каблуками по деревянной лестнице на второй этаж.

— Налет, девки! Налет! — истошно кричала она в закрытые двери комнат.

Маняшин устремился за ней. В прокуренной столовой он чуть не опрокинул большой стол, заставленный недопитыми бутылками и тарелками. Милиционеры и понятые торопливо зажгли какие нашлись лампы и свечи и перекрыли все выходы из дома.

В гостиную из разных комнат выскакивали полураздетые девицы. За ними появились и растерянные гости, на ходу застегивая пуговицы, поправляя подтяжки. Стало ясно: был здесь не подпольный трактир, а тайный дом свиданий.

Маняшин усадил перед собой всхлипывающую хозяйку, принялся писать протокол обыска. Понятые и милиционеры вносили в гостиную извлеченные из комнат и подвальные тайников улики преступных занятий Пономаревой. Видное место заняли четверти с самогоном.

Милиционеры еле удерживали беснующихся девиц. Лишь самая молодая из них, с черными распущенными косами, безучастно опустилась на табуретку и молчала.

— Фроська! — кричали ей девицы. — Ты что, омертвела? Бей их, лягавых. Все одно теперь, кончилась наша сладкая жизнь!

Но Фроська сидела, как каменная...

Утром Маняшин самой последней вызвал на допрос из арестантского помещения Фроську. Она казалась ему не похожей на своих товарок: лживых, крикливых, бесстыжих.

Фрося вошла неслышно. Села на предложенный ей стул покорно, усталая, обреченная. Рассказывала, словно исповедовалась, долго и обстоятельно о себе и о том доме, откуда привели ее в милицию.

— Дубовская я. Папаню кадеты убили в двадцатом, а маманя в двадцать первом с голоду померла. Семнадцатый год шел мне, как я вовсе осиротела. Вскоре после похорон мамани приехала из Царицына наша шабриха Манька — солдатка. Муж у нее в дезертирах спасался, да где-то за Волгой и пропал. А она в город переехала. Видно, хорошо жила: гладкая, веселая, разодетая, как барыня. Поманила меня с собой, на хорошую жизнь в город. Ну, что мне одной? Я и согласилась. Манька флигелек снимала. Чудно жила. Вроде одна, а мужики частенько у нее бывали, всякие. Отвела она мне чулан. Стала и я с ней пировать вместе с мужиками. Заглядывались на меня. Но Манька не допускала вольничать со мной. Видимо, берегла для кого-то другого. Ну и появился он, медведь медведем. Уж после я дозналась, какого ремесла был человек. С наганом ходил, с финкой. И всегда при деньгах. Чистый бандюга.

Он и изломал мою жизнь. Скоро, вижу, надоела я ему. И он привел меня к Пономарихе. Усмехнулся напоследок: «Хорошему ремеслу тут научишься: кружевницей будешь». Потом вскорости ваши схватили его прямо на «деле», заодно и Маньку замели. И не слыхала я о них больше ничего. Так и осталась я у Пономарихи. Держала она нас таких семерых. Для виду заведение свое называла кружевной артелью. И впрямь, днем-то мы кружева вязали, Пономариха сбывала их, а вечером самогон гнали да с гостями забавлялись. Подружилась, было, я с одной, да недолго-то дружба длилась, наложила на себя руки подружка от дурной болезни. Громом меня поразила эта беда: «Знать, и мой конец таким же будет». И остервенела я. Другие-то пономарихины девицы завидовали мне. Прозвали «фартовой». Гости все больше ко мне льнули, как мухи на мед. А Пономариха называла меня Дорогушей. За свидание со мной она с любого втридорога драла. Да и я маху не давала. Гостей-то Пономариха выбирала все больше семейных, богатых или из начальства каких — такие шуму боятся, огласки. Ко мне с полгода ходил фабрикант плюгавенький, мыловаренный завод держал. Так разорился он на мне вчистую. Говорят, утопился с горя, буржуйчик несчастный, — Фрося горько улыбнулась. — А я уж и дни перестала считать, все вином тоску заливала. Искажу, как перед богом, — милицию ждала, на любой конец, но чтобы переменилась эта постылая жизнь... — Фрося наклонила голову и кончиком пухового платка смахнула слезы.

Каких только людей ни перевидал Маняшин за годы работы в милиции, с какими судьбами ни сталкивался. Он был беспощаден к закоренелым преступникам. Но людей, запутавшихся в жизни, потерявших опору, разуверившихся в доброте и справедливости, он жалел и в силу своих возможностей старался помочь им.

Маняшин не сомневался в искренности Фроси, понимал ее душевное состояние. Жаль было эту красивую, но слабовольную девушку, с которой жизнь так круто обошлась.

Маняшин подавил вздох, пододвинул девушке протокол допроса, предложил расписаться.

— Я неграмотная, — простодушно сообщила Фрося и поставила под протоколом загогулину с хвостиком, похожую на букву «Ч», с которой начиналась ее фамилия.

Она снова села. Маняшин пристально поглядел в ее большие, темные, чуть влажные глаза, похожие на кусочки смоченного антрацита, спросил:

— А что ты будешь делать, Фрося, если мы тебя отпустим?

Он уже решил про себя, что в суд передаст дело только на Пономареву и на пятерых ее девиц, а Фросю попытается на свой риск устроить.

Фрося испуганно сжалась.

— Куда же мне? К другой Пономарихе идти? — горько спросила она.

— Почему к Пономарихе? — возразил Маняшин. — На настоящую фабрику или на завод.

— Где уж там! — огорченно протянула Фрося. — Ремесленные люди места не могут найти, а меня — кто возьмет?

Она была права. В Царицыне стояли многие заводы и фабрики — не хватало сырья и топлива. С трудом налаживалось городское хозяйство. В городе было много безработных. Однако Маняшин твердо решил найти для Фроси подходящее место, чтобы встала она на ноги.

— Иди пока в арестантскую. К вечеру подыщем тебе другое пристанище и иное занятие.

Был у Маняшина в трампарке знакомый старичок, которого все звали Фадеичем. Он водил трамвай с прицепом по самой длинной городской линии, руководил у трамвайщиков партийной ячейкой. Маняшин позвонил в дирекцию парка. Фадеич работал во вторую смену и с утра был дома. Маняшин послал к нему милиционера с запиской. Через час старый трамвайщик сидел в кабинете начальника 2-го отделения милиции и, склонив лысую коричневую голову, внимательно слушал о ночном налете, о Фросе.

— Поверил я девке, — говорил Маняшин. — И жалость меня взяла. Сколько еще сирот пропадает у нас на глазах! А мы революцию для кого делали? Кадетов сокрушили, голод пересилили. Для молодых же! Для ихней счастливой жизни!

Фадеич нахмурился, вынул изо рта обгрызанную деревянную трубку, проворчал:

— Ну-ну, не агитируй. Куда ее, девку эту, хочешь? К нам, что ли? А мы своим кадровым отказываем. Вагоны рассыпались, электросеть нарушилась, пути порасстроились — и делать нечем, и платить нечем: лишних пайков нет.

— Фадеич, а я ведь посулил ей честную жизнь, — просительно сказал Маняшин, чувствуя, что старик уже обдумывает, как решить это дело.

— Ну, ладно, — согласился Фадеич. — Пойду зараз, потолкую в дирекции. Возьму ее к себе в кондуктора, и в общежитие пристроим в хорошую артель.

После обеда Фадеич позвонил Маняшину и велел прислать девушку прямо к нему в депо.

— Ну, Фрося, не обмани нашего доверия, — напутствовал ее Маняшин.

Она смущенно улыбнулась и ушла.

За делами и хлопотами Георгий Иванович не заметил, как пролетел месяц. Положившись на твердую волю и житейский опыт. Фадеича, Маняшин как-то забыл о Фросе.

Встретился с ней случайно. Вскочил как-то в Фадеичев вагон с задней площадки и, проталкиваясь к передней, лицом к лицу столкнулся с Фросей. Она была в маленьком аккуратном полушубке, в своем старом пуховом платке. На груди у нее висела железная коробка с билетами. Она не заметила начальника милиции, строго покрикивая на тех, кто еще не взял билеты.

— Фрося, — тихо сказал Маняшин, положив руку на плечо девушки.

Она вскинула свои угольные глаза и зарделась.

— Ну, как? Устроилась?

— Хорошо, товарищ нач... — и, спохватившись, поправилась: — Хорошо, Георгий Иванович. Спасибо. Я теперь свет увидала. Извините, на работе я, — и она, благодарно улыбнувшись, заспешила вперед, предлагая билеты.

Маняшин прошел в моторную кабину. Сосредоточенный Фадеич, не поворачивая головы, кивнул ему и коротко рассказал о своей помощнице. Работает старательно, дружит со всеми девчатами своей комнаты, жизнерадостна и добра. Ходит в ликбез. Всерьез заявила, что в лепешку расшибется, а грамоту одолеет, пойдет в науку. Свободные вечера — в клубе, на спевках в хоре. И в женсовете поручения разные выполняет. Видно, что от прошлого отреклась навсегда.

Маняшин признательно пожал локоть старого вожатого и спрыгнул на мостовую. Его ждали другие важные дела.

* * *

Седьмого декабря 1923 года царицынская газета «Борьба» опубликовала небольшую заметку:

«В районе 2-го отделения милиции развилось сильное хулиганство, грабежи. Хулиганы наглеют, вступают в вооруженные схватки с милицией. Одного милиционера связали, бросили в овраг.

Милиция за последние 10 дней обнаружила 216 случаев нарушений, раскрыла несколько притонов проституции, сделала 55 обысков у самогонщиков, обнаружила 5 четвертей спирта, 14 ведер самогона.

Руководитель милиции Маняшин и его сотрудники заявили, что приложат все силы к искоренению преступлений в зацарицынском районе».

Таковы были будни милиции. Каждый день — поединки с упорным и отчаянным врагом. Каждый день — смертельный риск, без сна, без отдыха...

Газета скупо упомянула о «связанном милиционере». А это была настоящая схватка. Милиционер Зотов нес 7000 рублей казенных денег. Его подкараулили вооруженные бандиты Сабир и Маняфов. Ударом рукоятки нагана сбили с ног, связали, истекающего кровью бросили в глухой овраг. Там бы и замерз Зотов.

Однако во 2-м отделении его быстро хватились. Маняшин послал часть сотрудников на розыски грабителей, а конвойную команду — на поиски Зотова. Приведенный в отделении в чувство Зотов рассказал приметы налетчиков. Спустя несколько часов они были арестованы, а деньги возвращены в кассу.

Бандиты и хулиганы словно бросили вызов 2-му отделению милиции. И он достойно был принят. Спустя несколько дней после покушения на Зотова был пойман главарь одной из бандитских шаек Шокин, приговоренный к 4 годам заключения со строгой изоляцией и бежавший из тюрьмы.

...Георгий Иванович заканчивал очередное донесение, когда вдруг в кабинет стремительно вошел дежуривший в этот вечер Александр Беккер и доложил, что полчаса назад совершено нападение на постовых милиционеров Кучмина и Мурыгина. Кучмин выстрелами разогнал нападающих, а Мурыгин осажден группой вооруженных хулиганов в одном из дворов на Рыбинской улице. Об этом только что сообщил паренек-столяр из шефской молодежной бригады содействия милиции.

Маняшин немедленно вызвал конный милицейский патруль, попросил подмогу в уголовном розыске и во главе оперативной группы устремился на выручку Мурыгина.

Они нашли его в глухом тупике. Милиционер стоял посередине дороги, решительно и грозно выставив перед собой винтовку, под прицелом которой в пяти шагах от него распластались в снегу три налетчика. Бандитов связали, отобрали заряженный обрез, водворили в арестантскую. Мурыгин в кабинете начальника рассказывал, как было дело:

— Стою на посту, вижу, идет на меня целая шайка — восемь бандюг. Крикнули, чтобы винтовку отдал, из обреза для острастки в воздух пальнули. Ну, я тоже затвором щелкнул, хотел предупредительный выстрел дать. Ан, слышу, осечка. Бандюги почуяли это — и ко мне. Я — штык вперед и боком в ближайший двор. Спрятался за поленницей, налетчики из виду меня потеряли. Выдернул затвор, вижу — боек погнут. Ну, мигом исправил да за бандитами. Кричу: «Ложись, стрелять буду!» Они обрез на меня. Я два раза выстрелил. Они врассыпную. Троих нагнал, положил в снег. Вот и все.

Маня шин похвалил храброго и находчивого милиционера. Вскоре привели и остальных пятерых налетчиков. Выполнив формальности, связанные с арестом группы налетчиков, Георгий Иванович сел за окончание донесения.

За окном сгустилась морозная декабрьская ночь. Кончился еще один обычный милицейский день. Скупым, будничным было и очередное донесение.

Город спал. Стояла тишина и на Дар-Горе. Милиция бодрствовала.